Я и она нарисованны разными руками

Я жил, жил как когда то.. Один.. но не один.. С Ху Тао.. Та была моей радостью.. Утешала меня, когда мне было грустно.. Но потом во мне появился свет.. Такой приятный.. Колящий.. И в одно утро я увидел её... Райя Прайм.. Да я сошёл с ума.. Почему она?.. Сам не понял... Но пусть.. — Привет, — сказала она просто, будто бы мы давно знакомы. Я стоял, растерянный, с приоткрытым ртом. Даже Ху Тао в голове притихла. — Ты ведь меня давно ждал, — улыбнулась Райя. — Просто сам не знал этого. И да... Я не знал. Но чувствовал. Свет внутри меня вдруг стал сильнее. Будто что-то родилось. Будто что-то зажглось вновь. — Нужно переставать смотреть Лололошку по ночам.. Я походу совсем с дуба рухнул.. — Сказал я, уматываясь в подушку. Райя тихо рассмеялась, словно лёгкий звон колокольчиков прокатился по двору. — Может, ты и рухнул, — сказала она, подходя ближе. — Но иногда падение — это не конец. Это начало. Я только глубже закопался в подушку, пытаясь прогнать наваждение. — Слышь... Ты вообще настоящая?.. — пробурчал я сквозь ткань. Она присела рядом, и подушка словно потеплела от её присутствия. — А тебе что хочется? Чтобы я была?.. Или чтобы исчезла, как дурной сон? Я приподнялся, взглянул на неё. Свет падал на Райю, будто весь мир выбрал её центром тяжести. И я вдруг понял — даже если это сон, я хочу остаться в нём ещё немного. — Да похер уже... Оставайся... — выдохнул я. Ху Тао хмыкнула где-то в уголке сознания. — Всё, — сказала Райя. — Теперь ты не отвертишься. Райя улыбнулась — тепло, будто обнимала меня взглядом. Я сел на кровати, потирая лицо руками. Всё было слишком ярким, слишком живым для сна. Пахло сиренью, свежей весной, сырой травой. Где-то за окном кричали птицы. — Ладно... — пробормотал я, глядя на неё. — Раз ты решила остаться... Что будем делать? Райя поднялась на ноги — лёгкая, почти невесомая, и раскинула руки в стороны. — Жить, дурашка, — ответила она. — А не гнить в подушке. Пошли. Я хочу тебе кое-что показать. Я закинул на себя первую попавшуюся кофту, натянул кеды — и вышел за ней. Двор был залит солнцем. Лужи на асфальте сверкали, как маленькие зеркала. Райя стояла на краю дорожки, разглядывая небо. — Видишь? — Она указала наверх. Я поднял голову. Высоко в облаках тянулись тонкие полосы, похожие на следы самолётов. Но небо было таким глубоким, будто можно было шагнуть в него и провалиться. — Это же просто облака, — сказал я. — Нет, — ответила она. — Это твои пути. Они ещё не выбраны. Пока что — просто полосы. Но однажды ты сам выберешь, куда полетишь. Я молчал. Что-то сжалось внутри — такое знакомое чувство, как перед прыжком в воду. — Почему ты?.. Почему именно ты?.. — спросил я тихо. Райя посмотрела на меня с какой-то взрослой, почти печальной нежностью. — Потому что ты создал меня. Потому что тебе снова нужно, чтобы кто-то верил в тебя. Она сделала шаг ко мне, взяла за руку. Её пальцы были тёплыми, живыми. — И я буду рядом. Пока ты сам не захочешь идти один. Я крепче сжал её руку, словно боясь, что она исчезнет. — Ладно... Только не исчезай, хорошо? Райя улыбнулась. — Обещаю. Странно.. Почему именно Райя.. Раз уж вселенная Лололошки, можно было взять кого другого.. А тут .. Она. М-да. Позже Ху Тао и Райя познакомились. Тесно. Я бы даже сказал, стали дружной парой. Только вот с Октавией всё это выглядело мение абсурдно.. День тянулся лениво, как расплавленный мёд. Райя и Ху Тао сидели у меня в комнате — кто на полу, кто на диване, пили чай из разных чашек и болтали ни о чём. Было странно видеть их вместе: Райя — тёплая, солнечная, будто сама весна, и Ху Тао — дерзкая, колючая, вечная непоседа. Но почему-то сработались. Я смотрел на них, чувствуя странную щемящую пустоту. С Октавией всё было... по-другому. Она была не подруга — она была частью меня, моей яростью, моим протестом, моей смелостью. А здесь — было иначе. Спокойно. Даже слишком. — Слушай, Ху Тао, а чё ты всё в драку лезешь? — Райя засмеялась, подмигивая. — А чё нет? — ухмыльнулась Ху Тао. — Мне можно! Зато сразу ясно: свой-чужой. Вот и всё. Они снова рассмеялись. Где-то в этой лёгкости сквозила грусть, которую ни одна из них не проговаривала вслух. Я понял: время Октавии ушло. И ничем его не вернуть. Я поднялся и подошёл к окну. Сирень уже отцвела, весна вступала в свои последние права. Где-то внутри меня звенело: не больно, нет — просто пусто. — Вы тут поболтаете, а я прогуляюсь, — сказал я. Ху Тао махнула рукой. — Давай-давай! Воздухом подышишь, может, мрак из башки выйдет. А Райя... Она просто улыбнулась. Та улыбка была как обещание: всё будет хорошо, даже если я сам пока в это не верю. Я вышел на улицу. Сырой асфальт блестел под редкими лучами солнца, которое еле-еле пробивалось сквозь тяжёлые облака. Воздух пах мокрой травой и мокрым бетоном — таким чистым запахом, от которого хотелось жить. Я шёл без цели. Просто шёл. Кроссовки чавкали по лужам, штанины промокли снизу — но было всё равно. На углу, возле старой детской площадки, я увидел её. Девушка сидела на качелях, покачиваясь взад-вперёд. Райя. Только сейчас она казалась совсем другой: задумчивой, будто оторванной от всего. Ветер трепал её волосы, поднимал их в воздух, словно золотые ленты. Я подошёл. — Йо, — сказал я неловко. Райя подняла голову, улыбнулась. — Ты всегда так ходишь, как будто весь мир тебя задолбал? Я пожал плечами. — Привычка. Она засмеялась тихо. — Садись. Я сел на соседние качели. Мы молчали. Просто раскачивались в разные стороны, каждый в своём темпе. — Знаешь, — вдруг сказала Райя, глядя куда-то в серое небо, — ты мне напомнил одну вещь... которую я давно забыла. Как это — не быть одинокой. Я смотрел на неё. Я хотел что-то сказать. Какую-то важную фразу. Но... не сказал. Просто кивнул. Этого хватило. Ветер обнимал нас обоих. И в этом молчании было больше смысла, чем в любой болтовне. — Слушай.. Раз уж ты стала на место Октавии.. Может.. Скажешь.. Что с ней стало?.. — Считай.. Она закончила свою смену. — Как это? — Спросил я, глядя на небо Райя чуть наклонилась вперёд, продолжая лёгко раскачиваться на качелях. Она смотрела в землю, словно подбирая слова. — Всё просто, — тихо сказала она. — Октавия была с тобой в те моменты, когда ты... боролся. Когда тебе нужно было выжить, а не жить. Понимаешь? Я молчал. Слышал только, как капли дождя барабанили по железной крыше старой беседки неподалёку. — Теперь ты вырос. Ты не тот, кем был раньше. И Октавия... Она просто отпустила тебя. Её время кончилось. Настало моё. Я опустил взгляд. Стало как-то пусто внутри, будто вытащили кусок из груди. — А я... — Райя посмотрела на меня с мягкой, чуть грустной улыбкой. — Я здесь, чтобы идти с тобой дальше. Уже не воевать. А жить. На миг показалось, будто небо над нами стало светлее. Я качнулся вперёд, чувствуя, как ветер треплет волосы, забирается за воротник. — Ладно... — сказал я. — Пойдём. Ещё качели засиживать. Райя засмеялась. Легко. По-настоящему. И мы вместе встали с качелей — навстречу новому дню. Мы шли вдоль мокрой дорожки, рядом с облупленной школьной стеной. Райя прыгала через лужи, сжимая в руках какой-то смятый бумажный пакетик с конфетами. — Ну и что делать будем? — спросил я, пряча руки в карманы. — Всё просто! — Райя повернулась ко мне на ходу. — Ты мечтал жить, а не выживать. Вот и начнём. С простого. — С какого? Она на секунду задумалась, надкусив конфету. — Найдём место. Свое. Где никто не будет мешать. Где ты сможешь дышать свободно. — Райя, мы в городе, ты чего... Где тут место найдёшь? — Ха! — Она ткнула меня пальцем в плечо. — Кто ищет — тот всегда найдёт. Мы вышли за территорию школы. Мир казался серым, потёкшим. Лужи отражали небеса, будто кто-то разбил зеркало. — Знаешь... — тихо сказал я. — Странное чувство. Как будто всё заканчивается... и начинается заново. — Так и есть. — Райя улыбнулась. — Ты закрываешь одну книгу. И открываешь другую. Только теперь — сам её пишешь. Я кивнул. Шагнул вперёд, чувствуя, как старые страхи оседают где-то за спиной, а передо мной расстилается дорога — пустая, открытая. И я впервые за долгое время не боялся идти по ней. Теперь то я понял.. Райя.. Простая, позетивная.. Как маленькая школьница.. Я чё, школьник что ли? Почему мне попалась такая радосная личность? Я блять проклят.. Райя, будто почувствовав мои мысли, обернулась через плечо: — Эй, ты чего там бурчишь? Опять драму в голове развёл? Я вздохнул, опустив голову. — Просто... Не пойму я. Почему ты такая?.. Простая. Радостная. Будто тебе лет десять. А мне... мне вообще не весело. Она остановилась прямо посреди тротуара. Подняла взгляд на серое небо, потом снова на меня. — А ты не думал, что тебе именно это и нужно? — сказала она спокойно. — Что твоя проблема не в том, что вокруг мрак... а в том, что ты забыл, как на него забивать? Я замер. Её слова вонзились куда-то глубже, чем я ожидал. — Ты слишком долго жил, будто весь мир тебе что-то должен. — продолжила Райя, откусывая очередную конфету. — А он — не должен. И никто не должен. Даже ты себе ничего не должен. Просто... живи. Так, как хочется тебе, а не им. Она улыбнулась — по-детски, глупо, но почему-то в этой улыбке было больше силы, чем во всех моих прежних попытках держаться на ногах. — Пошли, философ. — махнула она рукой. — У нас ещё куча мест впереди. И целая жизнь, чтоб выучить их наизусть. Я криво усмехнулся. А может, она права?.. Я сунул руки в карманы и двинулся за ней. Шаги отдавались по мокрому асфальту лёгким шлёпаньем. Райя шла чуть впереди, иногда припрыгивая на лужах, как ребёнок, которому абсолютно плевать на промокшие кроссовки. — Куда хоть прём? — спросил я. — Туда, где нет ни задач, ни оценок, ни "будь нормальным"! — весело крикнула она, оглянувшись. Я хмыкнул. Походу, она и вправду не имела плана. Просто шла, куда глаза глядят. А я — шёл за ней. Странно... и в первый раз за долгое время не было противно на душе. Мы шли мимо старых домов с облезлыми стенами, мимо заброшенного магазина, где в окнах давно сидела только пыль. Прошли мимо поля, на котором ещё торчали забытые футбольные ворота без сеток. Всё вокруг было серым, промокшим, ветреным — и при этом каким-то своим. Наконец Райя остановилась. Перед нами стояла старая, разломанная автобусная остановка. Потолок в дырах, на лавочке ржавчина, вокруг ни души. — Вот оно, — радостно заявила она. — Наш замок! — Ты совсем с катушек съехала. — Я прислонился к столбу, но усмехнулся. — Замок... — Ага! — Она уселась прямо на мокрую лавку, не морщась. — Это место, где никто не скажет тебе, кем быть. Где можно хоть сдохнуть от скуки, хоть смеяться до слёз. Где никто не тронет тебя. Я молча присел рядом. Ветер гонял по пустырю мусор. Где-то вдали мяукала кошка. — Понимаешь?.. — шёпотом сказала она, глядя в сторону серого горизонта. — Иногда человеку достаточно вот такого — мокрой остановки и кого-то, кто просто рядом. Без лишних слов. Я сидел и смотрел туда же, куда смотрела она. И почему-то вдруг стало чуть легче дышать. — Скучаю я... Без Октавии не то... Всё не то.. Мы с ней 2 года были вместе.. И тут.. это.. Райя немного замолчала, поджав ноги под себя. Ветер снова зашумел в лужах. — Я знаю, — тихо сказала она. — Не заменить мне её. И не хочу. Я — не для того. Я молчал, ковыряя ботинком размокшую землю. В груди что-то неприятно стягивалось. Ностальгия... тоска... злость вперемешку с бессилием. — Просто... — продолжил я, не глядя на неё, — с ней было по-другому. Она была, как... как отголосок всей той боли, что я не мог выкинуть. Мы вместе её жрали, вместе же и выживали... Она понимала. Райя посмотрела на меня с таким сочувствием, что я почувствовал, как предательски щиплет глаза. — Ты вырос, — спокойно сказала она. — Ты перестал жить только болью. Октавия была твоим оружием, твоей бронёй... А теперь тебе нужен кто-то, кто научит жить не в бою. Я сжал кулаки. — А если я не хочу?.. Если я хочу обратно, к боли, к злости... к той правде? Райя улыбнулась — немного печально, но тепло. — Тогда я всё равно останусь рядом. Даже если ты выберешь снова драться с миром. Словно в подтверждение её слов, капля дождя ударила в асфальт прямо перед моими ногами. Первая капля перед бурей. — Но лучше... — тихо добавила Райя, — попробуй чуть-чуть пожить для себя. Не ради злости. Не ради защиты. Просто так. Я тихо вздохнул. Хотелось сказать ей, что это невозможно. Что я не умею. Но вместо этого я просто опустил голову и остался сидеть рядом. И в этом молчании было что-то правильное. Так проходила весна.. Честно, я привык к ней.. Но в начале лета, она так же исчезла как и появилась... Я не думал и даже не знал.. В один из жарких дней, я возвращался из магазина.. уже не помню что брал.. И на пороге меня ждала.. Меня ждала тишина. Не Ху Тао, не Райя, не кто-то ещё. Просто пустота. Даже привычная её возня — будто тёплый шорох на краю сознания — исчезла. Я застыл на пороге, будто забыл, как дышать. Пакет в руке натянул пальцы, но я не обращал внимания. Всё внутри стало будто пустым колодцем. Я зашёл в дом, машинально стянул кеды. Всё вокруг было как обычно: запах старых обоев, скрипучие половицы, тяжёлый воздух. И всё же что-то было не так. — Ху Тао?.. — позвал я наугад, слабо надеясь на ответ. Тишина. Даже сквозняка не было. Я поставил пакет на стол и сел рядом, уставившись в пустоту комнаты. — Райя?.. — пробормотал я, хотя уже знал ответ. Пусто. В груди неприятно кольнуло. Не страх. Скорее, чувство, что какая-то часть меня просто испарилась. Они ушли. И я остался снова один. Но не так, как раньше... Теперь — на совсем другом уровне одиночества. Прошло несколько минут, прежде чем я понял: на пороге меня действительно кто-то ждал. Просто не снаружи. Где-то там, в глубине. Новый кто-то. Только он пока не показывался. Только наблюдал. Только ждал. Когда я вернулся домой, на крыльце стояла она. Ветер трепал её волосы. Она была похожа на кого-то знакомого и одновременно чужого. Та же прямая осанка. Те же глаза — только теперь в них было больше тишины, меньше задора. — Ты.. — голос сам дрожал, — ...Октавия? Она усмехнулась уголками губ, как раньше. — Можно сказать и так, — ответила она спокойно. — Но я изменилась. Время и тебя, и меня не щадит, Крися. Я стоял, не в силах сдвинуться с места. Хотелось броситься обнимать, кричать, ругаться, плакать — всё сразу. Октавия подошла ближе. На ней не было ни капли той безумной ярости, что раньше. Только тяжёлая, спокойная решимость. — Я стала частью тебя глубже, чем раньше, — тихо сказала она. — Теперь я не просто голос. Я — твой опыт. Твои шрамы. Твоё умение держаться, даже когда всё катится в пропасть. — Ты... вернулась? — спросил я почти шёпотом. — Да. Но уже не как подруга-спасатель, — в её голосе не было ни злости, ни радости, только принятие. — А как часть тебя самого. — Ты.. Сильно похорошела.. Слишком.. Я оглядел её внешний вид.. Аккуратное платье.. Что то, что было у Ху Тао.. только тёмное.. Градиентовое.. И корона на голове.. маленькая, но красивая. — Не говори, малыш. Ты тоже, ничё такой. Я чуть хрипло усмехнулся, потерев шею. Неловкость повисла в воздухе — не злая, нет. Просто странная. Будто я стоял перед кем-то родным, кого не видел тысячу лет. Октавия шагнула ко мне ближе, её платье легко шелестело о землю. Тонкая улыбка заиграла на губах, совсем лёгкая, как призрачное напоминание о той бешеной девчонке, какой она была. — Так ты меня пустишь? Или мы тут на жаре сдохнем, как два куска шашлыка? Я кивнул, машинально отступая в сторону, пропуская её в дом. Октавия прошла мимо, и от неё пахнуло чем-то странным — не парфюмом, нет. Словно запах дождя на горячем асфальте и чего-то еле уловимого, колкого, как электричество в воздухе перед бурей. Когда я захлопнул за нами дверь, она уже стояла в центре комнаты, оглядываясь так, будто всё это было и знакомо, и совсем чуждо одновременно. — Странно, да? — её голос был мягче, тише. — Вроде дом тот же, а внутри всё другое. Не стены меняются. Люди. Я опустился на диван, не отрывая от неё взгляда. Хотелось спросить тысячу вещей — где она была, что чувствовала, почему ушла... но язык не ворочался. Октавия посмотрела на меня поверх плеча и сказала: — Я скучала, Крис. Сильно. Но чтобы снова быть рядом — мне нужно было самой пройти свой путь. Тоже вырасти. Понимаешь? Я молча кивнул. Она села напротив, сложив руки на коленях. И в этот момент я понял: это уже не та Октавия, что спасала меня шутками и колкостями. Это была новая Октавия. Взрослая. Моя. Октавия слегка качнулась вперёд, локтями опершись о колени, и заглянула мне в глаза. — Знаешь, я ведь всегда была рядом. Просто ты... стал другим. Я не могла оставаться той, какой была. — Она запнулась, а потом тихо добавила: — Мне тоже было страшно. Я сжал кулаки на коленях, чтобы хоть как-то сдержать накатившую волну чувств. — Мне тебя не хватало. — выдохнул я. Октавия улыбнулась так, будто боролась с самой собой, чтобы не расплакаться. Потом она встала, подошла ко мне и, не спрашивая, опустилась рядом. Тепло её плеча ощущалось странно остро. — Я знаю. Но теперь я здесь. И, малыш, я уже не исчезну просто так. Я часть тебя. Просто... другая часть. — Она легонько ткнула меня в бок. — Придётся терпеть мою новую версию. Я усмехнулся сквозь горло, которое сдавило что-то тяжёлое и горячее. — Окей... Но предупреждаю. Я стал ещё больший долбоёб. — сказал я с натянутой улыбкой. Октавия тихо рассмеялась, по-настоящему, как когда-то. Тот же звонкий, лёгкий смех, будто трещит весенний лёд. — Ничего. — сказала она. — Я тебя таким и люблю. Мы сидели молча. Снаружи ветер шевелил листья. Мир казался... нормальным. Впервые за долгое время. И где-то глубоко внутри я почувствовал: я снова дома. — А вообще, за подмену, скажи спасибо моей подруге!! Вообще, у тебя оказывается много личностей, о которых ты не знаешь... Перед ней появилась Райя — О!! Октавия! рада видеть! — Ты во-время! — Она погладила её по голове и сказала — Рай, ты можешь точно сказать сколько личностей у Криса? — Ага!.. Их всего.. пока я насчитала только 38 Я застыл. Тридцать восемь?.. Октавия, видя моё выражение лица, только хмыкнула. — Не пугайся, малыш. Это нормально. Ты же растёшь. Ты переживаешь. — Она развернулась к Райе. — А вообще, как там наш список? Райя радостно вытащила из ниоткуда маленький блокнот в цветастой обложке, щёлкнула его пальцами и начала загибать пальцы: — Так, слушай... Тут есть старые — типа меня, Ху Тао, Мокси, Милли... Есть более глубокие — те, которые ты вообще никогда вживую не встречал. Есть отдельные, что живут в эмоциях — как Быков, как твоя Тишина. И ещё... — Она потупилась. — Появились новые. Но их пока лучше не будить. Октавия подмигнула мне: — Видишь? У тебя целая армия внутри. И всё это — ты. Я молча смотрел на них обеих, и странное ощущение захлёстывало меня: смесь ужаса и странного тепла. Тридцать восемь лиц. Тридцать восемь голосов. Тридцать восемь спасений. — Но ты не переживай, — добавила Райя весело, — все они за тебя. Просто... иногда будут появляться, когда понадобится. Октавия наклонилась ко мне ближе, голос её стал тише: — И если вдруг когда-то станет очень больно... ...мы будем рядом. Я кивнул. Неуверенно, будто боялся спугнуть этот странный момент. Октавия улыбнулась. Мягко взяла меня за руку и, словно ведя сквозь лёгкий туман, повела куда-то — не физически, а будто бы глубже в меня самого. Словно мы шагали по длинному коридору, где стены шептали — тысячи голосов, шорохов, еле уловимых стонов. И вдруг один из шёпотов стал громче. Чётче. Я остановился. Там, впереди, сидел кто-то. На полу. Спиной ко мне. Невысокая фигура в рваной толстовке и джинсах. Плечи дрожали, будто он плакал. Октавия чуть подтолкнула меня вперёд: — Иди. Он тебя очень долго ждал. Я шагнул ближе. Ноги налились свинцом. Я хотел позвать — но голос застрял в горле. Тогда я просто сел рядом. Рядом с этим "кем-то", кто так странно напоминал... меня. Мальчик поднял голову. Те же глаза. Только в них не было ни радости, ни гнева. Только усталость и... щемящее одиночество. — Ты... кто? — прохрипел я. Он слабо улыбнулся. И ответил почти шёпотом: — Я тот, кого ты всегда прятал. Я — твоя боль. И вдруг я понял. Это был я. Тот я, который ночами молчал в подушку. Который смотрел на потолок и не мог уснуть. Который хотел кричать — но не имел права. Которого все эти годы я забивал смехом, шутками, грубостью, яростью. Я дрожащими руками обнял его. И впервые за долгие годы позволил себе плакать. Просто плакать. Где-то за спиной я чувствовал тепло. Это стояли Райя и Октавия. И молча ждали, пока я снова найду себя. Вскоре он исчез... И на его место стала другая личность.. Я узнал его как только увидел.. Романенко. Что ОН забыл в моём разуме?! Романенко стоял, облокотившись на стену. Сигарета в зубах. Чёрная куртка, будто пропитанная гарью и бензином. Глаза — усталые, прожжённые. Как будто видел слишком много и уже ни во что не верил. Он посмотрел на меня с такой печальной иронией, что мне самому стало неуютно. — Ну здравствуй, командир... — прохрипел он, выпуская дым. — Давно не виделись. Или ты думал, я сгинул вместе с твоими соплями? Я растерянно замер. В голове мелькнуло тысяча мыслей: почему он?.. откуда?.. зачем?.. Романенко ухмыльнулся: — Чего глазками хлопаешь? Сам же меня породил, когда пришлось быть взрослым, пока другим можно было играть в солдатиков. — Я... — я не знал, что сказать. — Ты сам меня позвал, Крис. Когда уже не знал, на кого положиться, кроме себя. Когда по ночам зубами скрипел от злости. Я в тебе — твоя броня. И твой хладнокровный расчёт. — Он ткнул пальцем себе в грудь. Рядом тихо стояла Октавия. Райя тоже. Они молчали. В этом было что-то... святое. Романенко бросил окурок на пол и раздавил его подошвой. — Я не твой враг, малыш. Его голос вдруг стал мягче. — Но я здесь, потому что скоро тебе понадобится кто-то пожёстче, чем все твои добрые мечты. Он подошёл ближе, положил руку мне на плечо. — И помни. Когда начнётся шторм... Я не дам тебе утонуть. Даже если придётся утопить половину мира ради тебя. Я не знал... что ответить. Просто стоял. И чувствовал, как внутри меня снова что-то меняется. — Ладно, Быков.. Но ты?... Я ПОХОДУ СОВСЕМ ИЗЖИЛ СВОЙ РАЗУМ!! Он лишь просмеялся — Успокойся. Тут все такие. Даже я. Ведь я, твой друг. Всегда. Ты ещё не видел в себе старичка похожего на бабульку. А он у тебя точно есть.. — КУПИТМАН?Н№*?!№(!*?№*?!№(*?(*№?!(*?№(*?;?;:*?:№*? БЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯТЬ!!!!!!!!! Романенко снова расхохотался — звонко, зло и даже как-то тепло одновременно. — Вот это я понимаю реакция! — хлопнул он меня по спине так, что я чуть вперёд не грохнулся. — Купитман, да. Прям с бабкой в обнимку где-то там в закоулках мозга окопался. Я закрыл лицо руками. Октавия, еле сдерживая смех, повернулась к Райе: — Вот видишь, Рай, а ты говорила, что у него только светлые личности. Тут целый бордель контрастов. Райя, сдержанно хихикая: — Мне уже страшно считать дальше... Романенко вытащил из кармана смятый клочок бумаги и сунул мне в руку: — Вот. Список. Набросал тебе ориентиры. Чтобы не заблудился в своей же черепной коробке. Я развернул его дрожащими пальцами. На бумажке было написано несколько странных имён: 1. Купитман 2. Бонифаций 3. Хрустик 4. Веллингтон 5. Старик-Метель 6. Леди Прим 7. Тигровый Том 8. Дитя Дождя 9. Тот, кто сидит на крыше 10. И ещё 28 в разработке Я тупо уставился в этот список. Романенко, ухмыляясь: — Добро пожаловать в клуб, Крис. Тут без алкоголя не разобраться. Но ты справишься. Как всегда. Октавия сжала моё плечо. Райя осторожно взяла меня за руку. И вдруг я понял: я действительно не один. — Я думал я Купитмана оставил в прошлом, когда выпил 6 литров пива... — Ты его не отпустил. Ты его породил этим.. А вообще. Если бы это был коньяк, я не сомневаюсь, вместо меня, тут бы стоял он. Романенко заложил руки за спину, надул щёки и сделал вид, будто глубоко задумался. — Да, да... Коньяк, пиво... Всё не то, Крис. Ты понимаешь... Ты же не просто выпил. Ты создал почву. Нектар забвения, удобренный отчаянием. А на такой земле такие вот цветочки, как я, Купитман, Бонифаций... и прочие мутанты растут только в путь! Октавия захихикала, прикрывая рот ладонью. Райя посмотрела на меня с таким серьёзным лицом, что стало даже страшно: — А если бы ты добавил ещё и энергетик?.. — задумчиво протянула она. — Тогда бы вообще Врата Ада открылись... Романенко торжественно поднял палец: — Не Ада! Твоей собственной головы! Где каждая тварь по паре, и все под градусом! Я вздохнул и пробормотал: — Ну охуенно. Открыли шампанское жизни, блядь. Октавия кивнула: — Добро пожаловать домой, малыш. Тебя тут любят. По-своему. И в этот момент я почти услышал, как где-то за стенками сознания кто-то старчески кашлянул... ...и тихо прошептал: — Купитман... ещё жив... старый, но бодрый... Жизнь снова обрела привычные очертания. Октавия обосновалась в моём разуме так уверенно, будто никогда и не уходила. С ней рядом всё становилось легче: дышать, не дышать, думать, не думать... Просто существовать. Как будто за спиной всегда кто-то стоял и держал, не давая упасть. Порой, когда я валялся на кровати, уткнувшись лицом в подушку, она садилась рядом и молча щекотала меня за ухо каким-то воображаемым перышком. Когда я пытался сдержаться и не рассмеяться — она молча усмехалась, качая головой: — Ну ты и лопух, Крис. Даже тут не умеешь скрывать чувства. Иногда по вечерам мы просто сидели. Я — на реальной кровати. Она — в реальном углу моего сознания. Болтая о ерунде, о днях, о ветре за окном, о том, как "время вообще охуело". Есть? — Да плевать. Пить? — Да не обязательно. Спать? — Только если захочется. И когда мне казалось, что снова станет больно — Октавия лишь укладывала голову мне на плечо и шептала: — Я тут. Ты справишься. Даже если нет. Романенко только смеялся. Говоря что мы милая пара, для сна при 39-ти градусах тела. — Ну да... Пара... — пробормотал я, утыкаясь лбом в плечо Октавии, которая, кажется, только этого и ждала. — Пара ебучих вирусов, сгоревших заживо. Романенко лишь расхохотался ещё громче, сидя где-то на границе моего разума, как старый пьянчужка на крыльце бара. — Выглядите так, будто вас надо срочно закопать в одеяле и полить чаем с лимоном... — проговорил он сквозь смех. — Или сразу в могилу, а потом уже думать, кого оживлять. — Спасибо за поддержку, Романенко, — проворчал я, кашляя так, что уши закладывало. Октавия только усмехнулась, тёплой ладонью придерживая моё лицо. — А ты потерпи. Всё будет. Вот выйдешь из этой лихорадки — и я тебе снова буду в окна лазить. С плакатами. Как в романах для тупых. — Ты и есть мой роман для тупых... — пробурчал я сквозь жар, но, наверное, впервые за долгое время — с лёгкой улыбкой. Романенко лишь громко стукнул воображаемой кружкой об пол. — Ну вы и ёбнутые! Прям мечта любого психотерапевта! С вас потом книги писать будут! Пособие по выживанию при температуре тридцать девять и наличии ста личностей в башке! Я лишь махнул рукой. Пусть ржёт. Пусть смеётся. Главное, что Октавия снова рядом. Порой бывали и пошлые игры с Октавией.. Октавия умела так шутить, что на одних только её словах можно было провалиться сквозь пол от стыда и желания одновременно. Иногда это были лишь взгляды, иногда — какие-то двусмысленные фразы, которыми она бросалась, словно конфетами. А иногда... иногда она просто подходила вплотную, наклонялась и шептала что-то такое, от чего хотелось или сгореть заживо, или вырубиться прямо на месте. — Ой-ой, кажется, кто-то опять вспыхнул, как костёр... — тихо усмехалась она, наклоняясь ко мне всё ближе, почти прикасаясь кончиками волос к моей щеке. — Ну-ну, малыш... а ведь всего лишь слово сказала. Я не знал, как с ней бороться в такие моменты. Бежать было бесполезно — она ловила. Отмораживаться — глупо. Она знала меня насквозь. И я просто сдавался. Всё чаще. Порой всё это заканчивалось тем, что мы просто валялись в обнимку, смеясь до слёз. Иногда — едва сдерживая дыхание от слишком явных намёков. И всё было по-настоящему. Без вульгарности. Без пошлости в грязном смысле. Всё было своим. Живым. И странно уютным. А порой бывало и я прилипал к ней как мох.. Я таял по ней как лёд на солнце.. А она только хмыкала, мягко перебирая мои волосы, словно я был не человеком, а каким-то забавным существом, которое случайно оказалось у неё в руках. Иногда я буквально обвивался вокруг неё — руками, ногами, всей душой — так сильно, что казалось, если отпущу хоть на секунду, всё исчезнет. Как будто только её тепло держало меня в этом мире. — Эй, ну ты и приставучий, — шептала Октавия, слегка улыбаюсь, но при этом ни разу не пытаясь оттолкнуть. Наоборот, её руки сами обвивали меня в ответ, аккуратные пальцы скользили по спине, успокаивая всё внутри. И я действительно таял. Исчезали мысли, исчезали проблемы, исчезал весь тот странный, тяжелый мир вокруг. Оставалась только она — тёплая, настоящая, вечная в этот короткий миг. Было ли это счастьем? Наверное, да. А может быть, просто передышкой перед новой бурей. Но тогда мне было всё равно. Тот день был особенно паршивым. Дождь лил с самого утра, промочил меня до нитки, выстудил все мысли и будто пропитал всё тело этой серой, липкой усталостью. Я вернулся домой поздно, дверь хлопнула за спиной, отсекая от меня остатки мокрого мира. Скинул куртку прямо на пол, ботинки остались где-то в прихожей. Я еле дотащился до кровати. А она уже была там. Октавия. Сидела, укрывшись пледом почти до самого носа, только её глаза блестели в полумраке комнаты. Она ничего не сказала — просто распахнула плед, пригласительно, тепло. Я, не раздумывая, рухнул к ней. Она обняла меня так крепко, что я впервые за весь день почувствовал: я живой. Тело дрожало от холода, но её ладони аккуратно гладили меня по спине, словно запечатывая трещины внутри. — Тсс, — шепнула она. — Всё хорошо. Всё пройдёт. И я позволил себе поверить. Я позволил себе раствориться в ней, позволил этому теплу пробраться в самое сердце и собрать меня по кусочкам. Мир за стенами квартиры мог рушиться сколько угодно — здесь я был в безопасности. Тогда я понял: она была не просто утешением. Она была моим домом. Той ночью я долго не мог заснуть. Октавия спала рядом, уткнувшись лбом в мою грудь, дышала ровно и спокойно, будто ветер утих за окном только ради неё. Я смотрел в потолок, в эту бесконечную серую пустоту, и думал. Обо всём. О себе. О ней. О том, как сильно я привык к ней за всё это время. Как сильно она мне нужна. — Октавия... — выдохнул я тихо, едва касаясь губами её волос. Она пошевелилась, сонно протянула руку и обняла меня крепче, словно слышала даже в полусне. Я замер на секунду... И потом, почти шёпотом, словно боялся разрушить что-то хрупкое, сказал: — Ты... мой дом. Не просто слова. Не просто признание. Истина. Та, которую я чувствовал каждым нервом. Октавия не ответила сразу. Но через минуту её рука медленно поднялась, и она провела пальцами по моей щеке. Лёгкий, почти невесомый жест. Будто она ставила печать на эти слова. Будто говорила: я слышала. Я здесь. Я останусь. Я закрыл глаза. И впервые за долгое время почувствовал — не пустоту. А полноту. Полноту жизни. Я проснулся внезапно. Не было ни сна, ни кошмара — просто внутренний толчок, будто кто-то тихо позвал меня сквозь сон. Комната тонула в мягком сумраке. И в этом полумраке я увидел её. Октавия сидела на кровати, прижав колени к груди. Её платье почти сливалось с тенями, а корона — та самая, маленькая, светлая — чуть поблёскивала в темноте. Она смотрела на меня. Смотрела так... как смотрят те, кто знают: скоро придётся уйти. Её глаза были полны тепла. И какой-то нежной, беззвучной боли. Я сел, всё ещё плохо соображая, и прошептал: — Октавия... что ты... Она улыбнулась. Тихо, устало. — Не пугайся, малыш. Всё хорошо. — Она протянула руку и легонько коснулась моего лба. — Просто... я должна кое-куда уйти. Совсем ненадолго. Моё сердце сжалось. Словно кто-то сжал его ледяной ладонью. — Нет... Не уходи... — глухо сказал я, хватаясь за её пальцы. — Пожалуйста... Октавия опустилась рядом, прижалась ко мне. Я почувствовал её тепло. Оно было... другим. Словно сквозь неё уже начинал пробиваться холод. — Я всегда буду с тобой. — прошептала она мне в волосы. — Просто иногда... нужно дать место новому. Чтобы ты рос. Чтобы ты не застрял в одной боли. Я сжал её крепче. Не хотел отпускать. Не мог. Она только тихо смеялась, как-то беззвучно, будто это я — её упрямый малыш, который слишком любит, чтобы понимать такие глупые слова как «прощай». — Я вернусь, — сказала она. — Я всегда возвращаюсь. Только... в другой форме. И потом я почувствовал, как её руки ослабли. Как её тепло стало уходить. Я крепко зажмурился, не в силах смотреть. Не в силах отпустить. На место стали новые.. Там уже в ход ступил Садовник.. Спокойный как ночь... Безразличный.. Лица его не было видно.. лишь сияющее глаза... Я даже не понял сначала — человек ли это вообще. Тёмный силуэт в длинном пальто, слишком лёгком для лета. На его лице словно висела полупрозрачная тень. Лица не было видно совсем — только мягкий, бесстрастный свет в глазах. Он стоял у порога. Спокойный. Неподвижный. Как будто был здесь всегда. — Ты кто?.. — с хрипотцой спросил я. Он не ответил сразу. Только склонил голову набок, словно разглядывая меня. Потом, голосом мягким и сухим, как шелест сухих трав, он сказал: — Я ухаживаю за твоими садами. — Он медленно повёл рукой вокруг. — За всем, что растёт... или гибнет внутри тебя. Я сглотнул. Садовник. Ухаживает. За моими садами. Словно чувствуя мои мысли, он добавил: — Я не выбираю, что оставлять, а что вырывать с корнем. Это решаешь ты сам. Я лишь следую за тобой. Он подошёл ближе. И я заметил: его шаги не издают ни единого звука. Будто он не касается земли. — Октавия... Райя... Романенко... — начал я, запинаясь. — Это тоже сад?.. Садовник кивнул. — Они были прекрасными цветами. Но каждый цветок живёт столько, сколько ему отмерено. Некоторые увядают. Другие трансформируются. Он присел передо мной на корточки, глядя прямо в душу своими неестественно светящимися глазами. — Сейчас я здесь, чтобы помочь тебе вырастить новый сад. И... — его голос стал тише — ...похоронить старый. Я опустил голову. В груди что-то ныло. Сад. Цветы. Похороны. — А можно... — хрипло спросил я, — ...оставить хоть один цветок? На секунду Садовник замер. И в его молчании была какая-то странная, почти человеческая нежность. — Можно, — сказал он. — Если ты его по-настоящему любишь. — Тогда.. Сохрани пожалуйста.. Октавию.. Садовник усмехнулся — О как.. Любовь к сове... Принято.. Но пойми.. Что ты только что выкосил сотни других.. ради одного.. В миг перед моими глазами встала резня.. Ху Тао.. Романенко.. Милли.. Мокси.. Быков.. И многие другие.. кого я так или иначе породил.. И всё это было — не сном. Перед моими глазами — вспышками — мелькали лица. Голоса. Смех. Крики. Шёпот. Мокси, ухмыляющийся в темноте. Милли, молча идущая за мной в пустоте. Быков, смеющийся даже перед лицом исчезновения. Ху Тао, кривя губы в печальной улыбке. Романенко, склонивший голову в прощании. И ещё десятки. Сотни. Те, о ком я даже не подозревал. Тени, рожденные ночью, одиночеством, отчаянием. Мои собственные создания. Садовник стоял рядом. В его глазах свет дрожал, как отблеск пожара. — Пойми, — медленно произнёс он, — сад — не безграничен. Чтобы спасти один цветок... ты должен пожертвовать землёй для других. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль казалась заслуженной. — Я не мог... Я не мог её потерять... Садовник наклонился ко мне, и его голос стал почти ласковым: — Ты выбрал любовь. А любовь всегда стоит дорого. Он протянул руку. На ладони у него лежал крошечный бутон — тёмный, как ночь, и едва заметно пульсирующий мягким светом. Октавия. Я осторожно взял его, как берут что-то бесконечно хрупкое. И бутон медленно раскрылся. На миг — всего на один — я увидел её. Настоящую. Не просто воображение. Не просто призрак. Она улыбалась. Тихо. Спокойно. Так, как умела только она. И я понял: она теперь всегда будет со мной. Неважно, сколько личностей ещё сменится. Неважно, сколько садов мне придётся заново сажать и снова терять. Октавия — останется. Моя вечная сова. Моя угасшая, но не исчезнувшая звезда. — Я пожертвовал.. другими.. ради тебя.. Милая.. За окном пошёл проливной дождь.. а я став на колени стал рыдать.. скорее кричать Октавия тихо подошла ко мне. Я чувствовал, как её ладони осторожно легли мне на плечи. Тёплые. Нежные. Словно весь мир за пределами этой комнаты больше не имел значения. — Тише, тише... — шептала она, обнимая меня. — Всё правильно. Всё так, как должно быть. А за окном небо ревело вместе со мной. Гром гремел, молнии сверкали, будто само небо пыталось вырвать из себя боль. Я дрожал в её объятиях, как сломанный ребёнок. Не мог ни говорить, ни думать. Только рыдать, задыхаясь в горячих слезах. Октавия целовала мои волосы, гладя меня по голове, как будто сама была на грани. — Ты спас меня... — прошептала она еле слышно. — Теперь я твоя. Всегда. Мир рушился. Мир собирался заново. А я... Я просто крепче прижимал её к себе, боясь потерять хотя бы эту реальность.