Я и она нарисованны разными руками

Утро.. Утро пробилось по мне ярким светом.. Запахом сирени.. И голосом Октавии — Вставай, соня… Весна пришла, — прозвучал её голос, будто сквозь тёплую воду. Я ещё не проснулся, а уже почувствовал — сирень. Прямо в окно. Так пахнут только майские утра, когда воздух чуть влажный, но уже тёплый, как дыхание на шее. Сквозь веки пробился яркий свет. Он резал, но не бесил — наоборот, как будто тянул за собой из сна. Я пошевелился, отбросил одеяло, и только тогда понял — Октавия стояла у раскрытого окна, босиком, в своей обычной мятой футболке и с кружкой в руках. Свет бил ей в спину, и казалось, будто у неё за плечами крылья из пыли и солнечных бликов. — Ты чего встала так рано?.. — пробормотал я, садясь. — Сирень. Она расцвела. Ты что, не чувствуешь? — Она подошла и ткнула мне в нос маленькую белую кисть. — На. Вдыхай. Это ж лучше, чем кофе. Я вдохнул. Пахло детством, забытыми каникулами, письмами без адреса и чем-то ещё… живым. — Доброе утро, — сказал я наконец. — Даже если ты пришла с цветами, всё равно страшно. Октавия хмыкнула и плюхнулась рядом на край кровати. Мы сидели молча. Утро шло своим чередом, сирень пахла, и вдруг не хотелось ни драм, ни Быкова в голове, ни даже особых мыслей. Просто утро. Просто весна. Просто она. Послышался голос Ху Тао — Вставай давай! Жопа ленивая! Я уже завтрак сделала. — Вот так всегда, — буркнул я, вставая. — Только начнёшь кайф ловить, как тебя уже с жопы срывают. Октавия тихо засмеялась, склонив голову на бок: — Ну ты иди, пока тебя лично сковородкой не пригласили… А я ещё чуть посижу. Я накинул футболку, вышел в коридор — и, как по расписанию, почти в лоб мне прилетело полотенце. — Быстрее! А то остынет, — подгоняла Ху Тао, стоя у плиты с видом диктатора, управляющего восстанием продуктов. На столе уже лежали тарелки с чем-то горячим и подозрительно вкусным. — А чего у нас сегодня?.. — пробормотал я, сев за стол. — Картошка с грибами. И немного яичницы. В честь весны. В честь того, что ты ещё не сдох от депрессии, — добавила она, подсаживаясь с чашкой чая. — Милота, — кивнул я, начинаю жевать. — Осталось только торжественно включить какой-нибудь старый трек и сказать «жизнь налаживается». — Да не налаживается, — усмехнулась Ху Тао. — Она просто идёт. А мы — рядом. Пока что. — Ну вот, — пробормотал я с набитым ртом. — Опять философия. — У нас по утрам только так. Это вместо молитвы, — сказала она, и в её голосе было… странное тепло. Я посмотрел на неё, на пар из чашки, на солнечные блики на стене. Тихое утро. И кто бы что ни говорил — оно было живым. — Кстати.. У меня тут проблемы нарисовались.. — Опа.. Ану.. Выкладывай давай, Крися. Чё уже стряслось? — Ну… — я почесал затылок, глядя в кружку. — Помнишь ту тему с сочинением по самовыражению?.. Где надо было про себя рассказать? Ху Тао кивнула, глядя поверх чашки: — Ага. Ты же тогда хотел что-то про «внутренний голос» и одиночество написать. — Вот-вот… — я вздохнул. — Так вот, я сдал черновик. А препод, мать его, сказал, что это «слишком метафорично» и что я «прячусь за образом». И велел переписать. По-человечески. Чтоб всё как на духу. Ху Тао помолчала, потом хмыкнула: — А что он хочет, чтоб ты написал? Что ты один и ебнутый? Ну так мы все такие. Только кто-то это в слова укладывает, а кто-то — в побеги. Я пожал плечами: — Хочет, чтоб я писал про настоящего себя. А я не знаю, где он. Где тот «настоящий»?.. Всё, что я делаю — либо с вами, либо внутри. Я как комната, в которой давно никто не живёт, но в ней горит свет. — Мда… — Октавия появилась в дверях кухни, опёрлась на косяк. — Если это не сочинение — то я тогда не Октавия, а фикус в коршке. — Не, — сказала Ху Тао. — Это не сочинение. Это крик души. А препод… Ну. Пусть сам попробует выговориться. Без метафор. Посмотрим, как у него получится. — М-да, — пробормотал я. — Знал бы я, как всё это по-нормальному объяснить. Чтоб без фикусов и ламп в пустых комнатах. — А зачем? — спросила Октавия, проходя мимо. — Пиши, как чувствуешь. Только не ври себе. Врать себе — хуже, чем не сдать сочинение. — Сильно ты загнула, — усмехнулся я. — А я всегда так, — она поставила передо мной тарелку с тостом. — Фигню несу, но со вкусом. — А ещё.. С классом порешать надо.. У меня там отношения.. Таак себе.. Меня там все гнабят.. А так хоть уйду с гордостью.. — НУ ТУТ УЖЕ Я! — Крикнула Ху Тао — Если нужен фиерверк! ТО БУДЕТ! Я прыснул, чуть не поперхнувшись тостом. — Ты бомба замедленного действия, Ху Тао… Она выскочила из кухни, раскинув руки, как будто только что завершила сальто на сцене. — Не бомба, а салют! Чтоб все охуели от красоты и громкости! Скажи только, когда и где — устроим вам там выпускной, как на Красной площади. Только с духами, а не с танками. — Ху… — протянул я, откинувшись на стуле. — Ну, может, и без фанфар. Но… я просто хочу, чтоб, уходя, у меня не было осадка. Ни в горле, ни в душе. Я устал быть тем, кого едят заживо. Хочу уйти и закрыть за собой дверь. Навсегда. Октавия поставила чай, присев напротив. Смотрела внимательно, почти серьёзно. — Тогда и уход должен быть по-настоящему твоим. Не ради того, чтоб кого-то удивить. А ради тебя. И если нужно — мы рядом. Если хочешь один — мы тоже поймём. — Да не… — я провёл рукой по лицу. — Мне важно, что вы тут. С вами всё как-то... мягче. Как бы я там ни пыжился, но вы часть меня. Хоть мозгами, хоть голосами. Смешно, да? — Не смешно, — сказала Ху Тао, присев на край стола. — Это по-человечески. Ты не один. Просто слишком долго сам себе это доказывал. Я кивнул. — Значит, последний месяц… будет мой. Мой и ваш. Мы закроем эту главу так, как надо. Без реверансов и без скандалов. Но с салютом, если что. — Фиерверк!, — поправила Ху Тао с гордой ухмылкой. — Да-да, фиерверк. Настоящий. — А вообще.. Мне желательно щас это сделать.. Что бы потом меня послушали.. Брошу им мысль. А там пусть сами ебутся. Ху Тао похлопала меня по плечу — Ну тогда, чё сидим? Пошли решать — Ага... — вздохнул я, медленно поднимаясь с места. — Пошли. Только без взрывчатки, пожалуйста. — Без настоящей взрывчатки, — поправила Ху Тао и подмигнула. — Я сегодня — исключительно в моральной поддержке. Ну, максимум, метафорической гранате в лицо. — Уф, уже легче… Октавия натянула на плечи мою старую джинсовку и направилась за нами. — Ты уверен, что хочешь сейчас? Может, подождать, пока будет тема, повод? — А когда ещё? — пожал я плечами. — Поводов не будет никогда. Или сейчас, или потом никогда. Я же себя знаю — оттяну, проемся мыслями и сдохну от тревоги. Мы вышли из дома. Двор был ещё влажным после вчерашнего дождя, но воздух был чистым. Чёрт, как же это пахло свободой. Сирень, мокрый асфальт, и предчувствие конца. — План простой, — сказал я, поправляя капюшон. — Я врываюсь, говорю, как есть. Не обвиняю, не оправдываюсь. Просто скидываю всё с себя, как старый пиджак. Всё, что накопилось. Пусть сами потом думают, что хотят. — А ты уверен, что они тебя услышат? — тихо спросила Октавия. — Нет, — честно ответил я. — Но мне уже похуй. Ху Тао вскинула кулак. — Тогда пиздуем. Зададим жару. Хотя бы в финале будь собой, без масок. Я кивнул. — Без Быкова. Без показухи. Просто я. И мы пошли. Не как мстители. Не как герои. Просто — как троица, которую больше не остановить. Мы пришли в школу.. Октавия тут же пропала в моё подсознание.. А Ху Тао осталась... Я вошёл в класс.. Привычные ослы.. Кто то обсуждал чью то мать.. Кто то чью то девушку. А кто то меня — О-о-о!! Ебать, смотрите кто припёрся!! Это же брынзоед!! Чё как там, брынзочку кушаешь? — Да бля, хуле спрашивать. У него вся семья нарики. Он такой же. Я встал. Просто... встал посреди двери и оглядел этот цирк. Лицо у меня было каменное. Где-то в груди билось что-то неровное — не то страх, не то усталость. Ху Тао тихо стояла позади. Не вмешивалась. Она знала — сейчас мой ход. — Знаете что?.. — начал я. Голос сначала чуть дрожал, но с каждым словом креп. — Вы можете хоть сраться здесь по уши, обсуждать матерей, девушек, наркоманов, но знаете, что я понял?.. Вы никто. Абсолютно. Ноль. Ни у кого из вас нет яиц сказать что-то в лицо, когда дело доходит до правды. Кто-то захихикал, но замолк, как только я шагнул вперёд. — Я был здесь два года. Молчал. Терпел. Смеялся, когда вы ржали надо мной, потому что думал — ну ладно, может пройдёт. Но не прошло. И знаете, я не лучше вас. Но я хотя бы стал собой. А вы?.. До сих пор прячетесь за стадом, как крысы. За шутками. За мнимым превосходством. Я провёл взглядом по каждому — в глаза, прямо, не отводя. — Мне не нужно, чтоб вы меня любили. Не нужно понимание. Мне нужно только одно — чтоб вы больше никогда не пытались сломать меня. Потому что теперь... я не позволю. Ху Тао сделала шаг вперёд, встала рядом. Улыбнулась. Не злобно — по-доброму, так, как будто гордилась. — А ещё... — добавил я, — если кого-то действительно интересует, почему я такой — спросите. Я не кусаюсь. Просто… я вырос. А вы всё ещё сидите в песочнице. Тишина. Один из пацанов хмыкнул, но опустил взгляд. Кто-то отвернулся. Кто-то пошевелился в парту, делая вид, что его тут вообще нет. Я развернулся и пошёл к своему месту. Сердце бухало в груди как бешеное. Я не победил — просто стал выше. Впервые. Сам. Ху Тао шепнула: — Вот это был выстрел. Прямо в челюсть. Красавчик. — Стоять, нахуй! Куда митнулся философ. Я развернулся... Ху Тао тут же взялась за моё управление — Пыл попусти, дрыщатина! — Чё бля?.. Хули борзый такой? В ебло дать? Где то уже прозвучал Быков — Слушай, мишка кала, я не хочу тебя ломать. Но мне прийдётся. ТЫ ВИДИМО НЕ ВНЁС В СВОЙ МАЛЕНЬКИЙ МОЗГ, ЧТО ЕСЛИ НУЖНО ЗАКРЫТЬ ГАВКАЛЬНИК, ТО ЕГО НУЖНО РЕАЛЬНО ЗАКРЫТЬ, А НЕ ДЕЛАТЬ ВИД! Чё вылупились, кучка олегофрэноф. Чё, языки в жопу засунули? Класс затих. До дрожи, до звона. Даже те, кто обычно в таких моментах ржал, сейчас сидели, как прибитые. Тот, кто только что хотел «в ебло дать», теперь отшатнулся — не на физическом уровне, а на каком-то глубинном, инстинктивном. У Ху Тао в глазах полыхал огонь. Не карикатурный, не из мультика — а настоящий, хищный. Она стояла во мне, во весь рост, и несла эту ярость точно, как хирург скальпель. — Ты — пшик, — прошептала она. — Ты не имеешь веса. Ни здесь, ни где-либо. Единственное, что ты умеешь — громко гавкать в своре. Без неё ты даже не лай. Ты эхо. Я сделал шаг вперёд. И даже не ради понта — просто потому что всё внутри требовало закончить это. — Ты, блядь, думал, я один? Думал, что ты орёшь на меня, и я снова сяду, как раньше? Ошибочка. Я теперь с теми, кто держит меня, когда мне больно. С теми, кто помогает вставать, когда вы, ублюдки, пинаете. Так что если у тебя есть яйца — бей. Но если ты просто воздух с понтами... то валяй на место. Пока не сделал себе стыднее. Парень заткнулся. Его губы дрогнули, как будто хотел что-то сказать, но не сказал. Рядом кто-то уже отвёл взгляд. Кто-то прошептал: — Ну его нафиг... Ху Тао отступила. Я остался. Сам. Целый. — Вот теперь урок можно начинать, — сказал я и пошёл на место. За спиной было молчание. Настоящее, глухое — как после взрыва. Так проходили дни... Но Октавия появлялась всё резже и резже.. Почему? Что же случилось?.. Я начал это замечать не сразу. Сначала — мелочи. Октавия не отвечала на мои мысли. Не шутливо перебивала меня, когда я начинал копаться в себе. Потом — перестала появляться по утрам, когда я ещё ворочался в кровати, проклиная ранние подъёмы. Просто исчезла, как дым. Я думал — мало ли. Усталость. Загруженность. Сами себе напридумываем что-то — вот оно и случается. Но потом... потом стало невозможно не замечать. Даже Ху Тао иногда странно на меня косилась. Будто знала больше, чем говорила. — Ты чего?.. — спросил я её однажды, когда мы сидели на кухне, пьяненьким вечером, под глухой стук дождя. Она только отложила чашку, посмотрела в окно и ответила как-то рассеянно: — Ничего, Крис... Просто время идёт. И в этих словах было всё. Ответ на мой страх, мою догадку. Октавия исчезала, потому что... я взрослел. Потому что тот кусок меня, что когда-то её создал, угасал. И с ним угасала она. И никакими слезами, никакими криками это было не остановить. — Она ведь не умерла... да? — шёпотом спросил я, даже не понимая, кого спрашиваю: себя или Ху Тао. Ответа не было. Только всё тот же дождь за окном. Тёплый, поздневесенний. И пустота внутри меня, которую уже не заклеить ни шутками, ни играми. Только идти дальше. Наверное, так и должно быть, подумал я тогда, глядя в серое небо за окном. Мокси — это моя беззаботность. Он был со мной ещё тогда, когда я верил, что могу просто засмеяться — и всё станет легче. Он не ушёл. Просто спрятался глубоко-глубоко, в самые тёплые и забытые уголки моей души. И ждёт. Ждёт момента, когда я снова смогу смеяться не через силу. Милли... Милли — это моя тишина. Когда остаюсь один, когда нет ни шума, ни голосов, ни мыслей, только пустота и странное чувство тоски — она появляется. Не чтобы говорить. Не чтобы советовать. Просто чтобы быть рядом. Чтобы я не был один по-настоящему. Быков... Чистый, яростный гнев. Он вскакивает, когда мир слишком давит, когда несправедливость душит. И я его тогда не останавливаю. Потому что он нужен. Иногда даже очень. А Ху Тао... Она стала чем-то большим. Она не просто голос в голове. Она как кость в позвоночнике, как рука, что вытаскивает меня за шкирку, когда я валяюсь в грязи. Хитрая, колкая, упрямая. Такая нужная. Я осознал: мои образы — это не просто фантазии. Это я сам. Разный. И Октавия угасает не потому, что предала меня. А потому, что я меняюсь. Она была моей яркой, крикливой юностью. Моим безумием и максимализмом. А теперь её место постепенно занимает кто-то другой. Я встал, закурил на балконе, наблюдая за тем, как ветер гонит облака. — Спасибо, Октавия... — шепнул я в пустоту. И мне показалось, что в самом глубине сознания кто-то тихо рассмеялся. Легко. Свободно. Как когда-то в детстве. Кто же станет на место Октавии..? Не знаю.. Кто то да встанет... А Октавия.. Останется в сердце.. как угасшая звезда.. которая будет тихо питатся мной, пока я не умру.. — Прощай.. — выдохнул я одними губами, даже не осознавая, что говорю вслух. И в этот момент сирень под окном шевельнулась. И будто бы я на секунду услышал её голос — тот самый, дерзкий, живой, яркий: — Иди уже, дурак. Тебе ещё жить. Я улыбнулся. Горько, но искренне. Пора было жить дальше.