Гостиница «Приютъ Паломника»

      Самолёт сломался.       Груда металла не вынесла и половины возложенных на неё ожиданий. Один из двигателей загорелся, вынуждая сделать экстренную посадку на второй трети пути.       Трудно не считать нас счастливчиками, ведь летательный аппарат неимоверными усилиями всё же удалось додержать до какого-то случайного аэродрома и даже посадить.       Или это больше причисляет нас к мученикам? Пройти с сотню испытаний и героически умереть за идею в конце, дабы остались лишь мощи. Будут ли им поклоняться? В Аду или на Небесах? Вряд ли. Может где-то между. Если хоть кто-то останется.       Без травм не обошлось. От жёсткого удара о полосу меня подкинуло. Ремень фиксации оторвался. Тело больно влетело в потолочную панель, а руку рассекло об железную обшивку от середины плеча до ладони. Ноа успел сгруппироваться, потому обошёлся лишь ушибом рёбер. Анна сильно врезалась виском в кромку иллюминатора. Её очки разбились безвозвратно, а линз с собой не было.       Кое-как собравшись, мы наскоро выдвинулись. Под руководством Грега нам нужно было дойти до кратчайшей прямой дороги в Ротков. Я ощущаю себя ходячим кровоподтёком на протяжении первых километров.       При мыслях о проклятом городе я едва сдерживаю внутреннюю тревогу, пытаясь натужно превратить её в предвкушение.       Сейчас есть только путь, закономерно признаю я, принимая этот факт до боли равнодушно. Перебитованная наспех травма ноет, сочится. Каин первым делом убедился, какая рука была повреждена.       Не стоит волноваться. Не та.       Ступаем тяжелыми следами по алому отблеску неба в снегу, превозмогая усталость. Шаги не семимильные, а жалкая кровная оболочка слаба, в отличие от бессмертных, потому, дотянув до ближайшего селения, мы синхронно выдыхаем.       Плетущиеся уже битый час ноги еле несут меня вдоль улочек, что будто застыли в старом фильме советской истории. Из той жизни, которая кажется мне нереальной. Местные разваленные заборы, дырявые крыши домов, машины, давно покрытые слоями ржавчины, что подпирают бордюры. Безмолвное угнетение следует по пятам. Почти невероятно, что мы встретили лишь пару отродий по пути.       Дойдя до обветшалого трехэтажного здания, я вижу вдалеке полуобвалившуюся вывеску.       — Это гостиница, — произносит Дмитрий в толщу шарфа, которым обмотана его шея. — Останемся на ночь здесь.       Где-то за спиной раздаётся тихий голос Анны.       — Как называется?       Генерал медлит, не сразу вспоминая, что Анна теперь — как слепой котёнок. Не видя ничего вдали, держится рядом. Мне не трудно быть поводырём. Я бы вела её за собой и в Преисподнюю, услужливо помогая обходить растрощенные черепа под ногами.       — «Приют Паломника». На дореволюционном русском.       Анна лишь хмыкнула, сжав себя в руках.       Разжиться было особо нечем. Забаррикадировавшись от возможных незваных гостей, мужчины занялись разведением огня, пока бессмертные отправились на разведку.       Холл удручал своим нынешним видом. Гостевой дом был стилизован под времена царской России. Потолок в углу протекал, и с треском капала вода — мутная, с сажей, будто сочившаяся из разложившегося организма. Воздух был вязкий, с привкусом ржавчины и старой гнили. Всё тут будто кричало о прошлом — и просило оставить его в покое.       Когда-то это место было роскошным: искуссная лепнина на потолке, выжженная копотью, всё ещё хранила следы позолоты. На полу треснувшая мозаика в имперском стиле, залитая грязью и осколками стекла. Где-то в углу валялся сломанный стул с изогнутыми ножками, похожими на лапы чудовища, и затертой обивкой, от которой ещё веяло духами позапрошлого века. Портрет кого-то в тяжёлой раме едва не растворился в плесени. От лица остались только глаза, глядящие вбок, пустые, стеклянные.       Анна и я поднимаемся наверх. Деревянная лестница под нашими шагами издаёт предсмертные стоны, будто здание вот-вот решит рассыпаться в прах, как всё вокруг. Половицы скрипят, сырость въелась в стены. Кажется, что они дышат вместе с нами, задыхаясь.       На втором этаже всё ещё хуже. Плесень взбирается по обоям, будто чёрная паутина. В окнах — куски стёкол, над — обрывки занавесок. Ветер бьёт внутрь, пронося с собой шлейф мёрзлости, пепла и чего-то другого — древнего, мёртвого, словно из склепа. Вдали слышно, как где-то хлопает прогнивший дорожный указатель, отбивая бесконечный ритм тревоги.       Анна идёт медленно, несколько нерешительно. Она держится за мою руку — ту, что цела, пока другая, изрезанная, висит и пульсирует под временной повязкой. Её пальцы слегка дрожат, но она не жалуется. Только челюсть стиснута, и с каждым шагом всё больше упрямства в её походке.       Держись за меня покрепче, Анечка.       Мы входим в один из номеров. Всё внутри будто застыло: накренившийся шкаф, сломанный стол, зеркала, покрытые плёнкой времени. В углу — покосившаяся кушетка, на которой кто-то, может, и умирал. Или превращался во что-то другое. Под окнами осколки фарфоровых ваз, измазанных в пепле, а на стене — рваный гобелен с едва различимым силуэтом ангела. Одно крыло оторвалось и сгнило на полу. Часы, когда-то курантные, казалось, даже сейчас тикают сами по себе.       — Садись, — говорит она механически, но я слышу другое. Беспокойство, опасение. Это оживляет мои полумёртвые нервные окончания, вынуждая мозг подчиниться.       Или подчинить?       Учёная приземляется передо мной на колени. Так просто. Без просьб и приказов крови отродья внутри неё. Я стараюсь не улыбнуться.       Словно картина мариниста, ты состоишь из сомнений и противоречий, как бущующее море из мазков его кисти.       Никогда до и впредь не увижу ничего более привлекательнее.       Она сбросила громоздкий тёплый бушлат, закатала рукава и теперь осматривает мою руку при свете крошечного фонарика. Пальцы у неё холодные, но уверенные, как у хирурга на поле боя. Она молчит — сосредоточена. Каждый её жест как у робота, заученный до автоматизма. На промерзлом ламинате, покрытом трещинами и запёкшейся пылью, разложены на упаковку бинты, дезинфектор, банка с йодом и зажигалка. Обработав мои и свои ладони антисептиком, она приступает. Откуда-то из другого номера тянет трупным холодом.       — Глубже, чем я думала, — тихо произносит она, откидывая в сторону пропитанный кровью бинт.       Я сжимаю зубы. Не от боли, а от того, как её голос звучит. Без очков и линз, она почти ничего не видит дальше вытянутой руки, но всё равно держится.       Не позволишь себе стать обузой? Будешь копать ледяную землю руками, если придётся?       — Ты сможешь…? — неспешно интересуюсь я, но она уже перебивает:       — Зашью. Нерв не задет. Но двигать этой рукой ты не сможешь пару дней. И не смей рвать швы, Лэйн. Я не буду штопать тебя второй раз.       Она говорит резко. Но я знаю иное. Я вижу, как у неё дрожат пальцы, когда она тянется за иглой. Как зубы сжимают внутреннюю сторону щёки. Её лицо пересекает тонкая тень от фонарика — пол-лица в свете, пол — в темноте. Рана на виске учёной заплыла буро-синей гематомой. Она словно сама часть этого места: разбитая, но ещё держащаяся, вопреки всему. Испытываю желание пригреть её на своей груди, приговаривая успокаивающие слова, как нечестивице, что неустанно молиться, но не может перестать нарушать заповеди.       «Приют».       Место для тебя, согрешивший паломник.       Ты приди. Гонимый жаждой, под шёпот уст манящих, испей. Из рук багровый нектар моих вен.       Когда игла входит в кожу, я втягиваю воздух сквозь зубы. Анна и не пытается утешать.       Из прокола сочится струйка крови. Глаза сестры генерала следят за каплей, что быстро стекает вниз, прячась от чужого наблюдения в ладони. Девушка от чего-то сглатывает.       И если я буду милостив, то я позволю тебе взять ещё.       Противится чему-то внутри себя. Только причитает себе под нос:       — Антибиотиков почти нет. Нельзя, чтобы ты подхватила инфекцию и развился грёбаный сепсис. Ещё столбняк возможен, чтоб его…       От следующего прокола не так больно, ведь с детским восторгом внутри я слежу за твоими чертами лица, что так поглощены созерцанием моей крови.       Не понимаю. Ты хочешь меня зашить или лишь наблюдать, как я истекаю жидкостью, от которой зависит моя жизнь?       Игла у неё в руке обломанная, кривая по краю, но стерилизованная вдобавок и огнём. Ни одна больница мира не приняла бы её. Но сейчас — только она может зашить мою плоть обратно в целое. Только она имеет право.       Ты перехватываешь мою руку повыше, прокалываешь, словно пригвождаешь к распятию. Смакую невысказанную иронию на устах, давая ей раствориться в ощущениях от твоей близости.       Шов проходит снова. Тело сопротивляется, но я держу себя. Я не хочу, чтобы она останавливалась.       Анна душит безмолвием. Лишь дыхание, сбившееся и глубокое, выдаёт девушку с потрохами. Я чувствую его на своей коже, в своих лёгких.       — Ты медлишь, — слова тянутся, заворожённые её тщательной работой.       — Потому что ты дёргаешься, как побитый щенок, — отрезает учёная. — Сосредоточься и не двигайся, Лэйн. Я не желаю дольше положенного смотреть на твою кровь.       Характер просится наружу, как я вижу. Раньше ты мне казалась бушующей только по своей прихоти стихией. Но не теперь.       Меня съедает любопытство от того, что будет, если я не послушаюсь. Оскорбишь? Швырнёшь в меня остатками аптечки? Впечатаешь в ближайшую стену и заткнёшь мне рот поцелуем? Последнее тебе нравится больше всего.       Однако, заминка в действиях её выдаёт. Какая плохая ложь.       Каждая алая капля, вытекающая по её милости, словно церковное вино.       Рискнёшь протянуть губы? Причаститься как следует?       Подпрыгиваю от приступа боли. Нить немного застряла — грубая, шероховатая, выдранная из обрывков перевязочного пакета. Анна держит мою кисть крепко, чуть сильнее, чем нужно. И будто не замечает, насколько близко её лицо к моей коже. Я не отвожу взгляда. Смотрю, как у неё дрожит край рта. Как она кусает губы, чтобы не выругаться.       — Я не стану рвать швы, — говорю так вкрадчиво, как могу, — но ты будто хочешь, чтобы я застонала.       Она тянет острие, не глядя на меня.       Играешься с моей болью, как со своей собственной.       — Не хочу, — бурчит. — Ты просто вечно тараторишь, как будто происходящее — это будничная беседа, а не хирургическое вмешательство.       — Может, я просто хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда мне больно.       Замирает.       Одна её ладонь всё ещё держит мою руку за запястье. Тепло передаётся медленно, через пальцы, через пульс. У меня внезапно срывается дыхание, чёртовы лёгкие решают меня предать. На долю секунды. Но Анна успевает заметить.       Я вижу, как её взгляд цепляется за мою кожу — чуть ниже шва, по касательной. Смотрит не на удивительно ровные края раны, а куда-то сквозь.       — Ты ненормальная. Как не из этого мира вовсе, — произносит тихо. Но не отстраняется.       И тогда она делает это. Почти машинально, как будто сама не ожидала. Склоняется ниже и касается чуть потрескавшимися губами моей руки. Рядом со швом. Осторожный, сухой поцелуй.       Я никогда не забуду твою руку между своих ног и стон, наполненный моим именем. Это был первый раз, когда ты хотела удовлетворить себя, представляя меня?       — Я… — сипло начинает Анна, привычно ища любое оправдание своим желаниям.       Её губы остаются чуть открытыми, обжигают мою кожу, даже не касаясь. Я не шевелюсь, поглощенная исполнением своей недавней маленькой фантазии.       Отпусти. Контроль.       Пальцы прижимаются сильнее. Из-под рёбер вырывается звук. Судорожный, будто та всё это время держала воздух в лёгких.       Тянется. Словно безприкословно следуя моему шёпоту на задворках сознания. Лбом касается моей плечевой кости. Я наконец снова чувствую в ней эту мучительную жажду быть ближе. Анна не фарфоровая кукла, стенки её плотны лишь на словах, что имитируют прочнейший метал. На деле это покрошившаяся известь с примесями грязи и оттенками цвета надежды. Я смогу слепить из этого нечто целое. Или забрать всё что внутри себе.       Я поднимаю вторую руку — здоровую — и укрываю её затылок. Неспешно, так заботливо, как будто бы она дикое животное. Раненное, готовое сбежать.       Я давно тебя приручила, к чему это?       Чужое сердце бьётся звонким стуком о мои рёбра.       — Ты всё ещё кровоточишь, — шепчет она, уже ближе к шее. — Я… почти закончила, осталось только…       Нет.       Наверное, я произношу запрет вслух.       — Нет? — повторяет, не поднимая взгляда. — Для тебя это всё игры, да?       — Мне перестать?       Ты не позволишь мне перестать. И не потому, что я этого не хочу.       Молчание. Она медлит. Слишком долго для «да», слишком нехотя для «нет».       — Я… — она пытается встать, но я перехватываю её движение, уверенно прижав обратно в пол.       Её зрачки расширяются. Я вижу, как её ладонь невольно тянется ко мне неуверенно, как будто сама себе не верит. Касается плеча, скользит вниз, останавливается на талии.       — Ты… издеваешься, — Анна выдыхает, пытаясь казаться возмущённой.       Будешь притворяться, что это ново для тебя?       Мои губы расплываются в улыбке. Не спешу. Томительно провожу короткими ногтями по её шее, там, где кожа тонкая и нежная, и чувствую собой внутренний озноб девушки. Мои губы касаются её челюсти, заигрывая с линией подбородка.       — Я ненавижу, что ты это делаешь, — говорит она вдруг. Голос хриплый. Почти обиженный. — Что ты смотришь на меня так, что я…       — Что ты… ? — подсказываю. Направляю.       Она ничего не отвечает. Только хватает меня за ворот кофты и резко притягивает к своему лицу. Анна целует меня первой, но не признается в этом никогда.       Мой цветок, который распускается лишь раз в бесконечность.       Когда она снова прикасается устами — ближе к ключице, в угол между костью и шеей, я чувствую, как в её пальцах больше нет сдержанности. Надрывная тяга овладевает ею, и такая она возбуждает меня ещё больше.       Я держу её за затылок. Крепко, собственнически. Каштановые волосы путаются сквозь пальцы, пахнут гарью и морозом родных земель.       Чуть смещаюсь, швы на раненной руке натягиваются. Боль почти адская, но это неважно. Пока она остаётся у моих ног.       Ниже. Подчинённо.       Гляди не сотри колен, моя милая.       В конце-концов сдаюсь, проявив великодушие, и тяну Анну на себя за ворот её мешковатого свитера.       — Сними, — выходит почти спокойно.       Анна сразу стягивает предмет одежды, ей больше не до сопротивления. Под была только белая майка, тонкая, почти просвечивающая. По светлой коже мурашки от холода, но я вижу, как дрожит живот, как вспыхивают щеки, хотя света почти нет.       — Смотри на меня, — приказываю.       Она поднимает взгляд ледяных озёр. Воля и покорность. Горячо и холодно.       Усаживаю притягательное тело к себе на бёдра поудобнее. Она обхватывает меня за талию, как будто только так может быть уверена, что я не исчезну.       — Скажи, чего хочешь, — шепчу ей прямо в ухо.       Она поглощенно рассматривает меня, как предметное стекло в лаборатории. Лоб то касается моей шеи, то отскакивает от моей плоти, как от пламени. Пальцы жмутся к моим рёбрам.       Не можешь жить без меня? Произнеси это.       — Тебя.       Я почти не слышу этого слова, читая его по движению губ. Но мне этого достаточно. Сейчас.       — Тогда… будь ближе.       Она подаётся вперёд. Осторожничает, словно боясь передумать. Но когда я ловлю Анну за подбородок и целую… Всё меняется.       Впиваюсь в её уста, почти без спроса проникая языком глубже.       Мой вкус останется с тобой навечно.       Учёная отвечает сдавленным стоном, чуть выгибаясь. Дёргается, будто от удара электричеством, когда я пробираюсь ладонью под её майку. Живот горячий, гладкий. Рёбра под кожей выпирают. Затвердевшие бугорки груди трутся об меня. Она податлива, как глина в руках мастера.       Увожу её в бок, на остатки кушетки под нами. Странно, что даже сейчас я думаю о том, как не причинить боли её ране на голове. Стелется подо мной, глаза полузакрыты. Ноги обвивают мою талию. Анна быстро избавляет меня от верха одежды, оставляя только спортивный чёрный топ.       Чертовский холод из-за сквозняка. Плевать, если заболею я, но для Анны…       Она стискивает меня в своих настойчивых руках, заставляя забыть обо всём.       Надеюсь никто не решит пойти искать нас сейчас.       А если придут… Им будет на что посмотреть.       Анна подо мной это разгорячённая лава. Ужасающе прекрасно. С этого тела лепили скульптуры. Об этих сдержанных стонах писали поэмы.       Я провожу языком по её шее. Влажно, грязно. Прогибаясь в спине, она едва сдерживает громкость голоса.       — Боже мой, Лэйн…       Имя Бога нельзя упоминать всуе. Как и моё.       Рука скользит под майку, ещё выше. Я почти вторгаюсь под её рёбра, почти сдавливаю полную грудь в ладони.       — Ещё, — требует Анна.       Как нетерпеливо. Как жадно. Я не хочу, чтобы ты узнала насколько это возбуждает меня.       Я могу себе позволить быть щедрой.       Сдираю майку. Штаны. Теряю рассудок, пока её губы оставляют грубый засос на моей шее. Один, второй.       Уже вижу этот уничижительный взгляд Дмитрия. Предвкушаю, как наслажусь им сполна.       Каждый сантиметр её тела говорит мне «бери». И я беру. С упоением.       Рука скользит вниз по мышцам живота, и когда я дотрагиваюсь до самого чувствительного, она почти вскрикивает. Стискивает мою руку, едва не царапает, бедра дёргаются, голова запрокидывается назад.       — На меня, — твержу её глазам, и она с трудом переводит тёмный взгляд на меня. Голод в твоём лице я сполна ощущаю физически.       Места катастрофически мало, но я держу ритм. Сначала медленно, после быстрее. Надавиваю кругами вокруг центра, а после прохожусь по обильной влаге вниз, вверх.       Совру, если скажу, что не дразню. Признаю правду, что жалею, ведь не могу удовлетворять себя параллельно из-за чёртового шва.       Растягиваю темп, сбивая его по воле собственной прихоти. Анна извивается, вдавливает себя бёдрами в мою руку, требуя большего. Едва слышно проклинает и молит меня на всех языках сразу. Давлю то несколькими сразу, то лишь кончиками пальцев вокруг.       Оргазм настигает её, а я даже не успела проникнуть внутрь. Она трясётся, хватается за меня, будто может провалиться сквозь этажи гостиницы, если не держаться. А я даю ей опору.       — Об этом думала, пока меня не было рядом? — когда она обмякает, всё ещё дрожа, я спрашиваю несколько надменно.       Мне не хочется признавать, что я надеюсь услышать утвердительный ответ.       — Я не думала о тебе, — Анна нагло смотрит, обдавая меня хриплым соблазнительным шёпотом, притягивая ближе за шею.        — Продолжай.       Не сумев сдержаться, сжимаю свои бёдра вокруг её. Ищу давления. Бельё испорчено напрочь. Возбуждение внизу живота уже давит так сильно, что я не могу ответь ей в привычной манере. Не могу сказать вообще ничего.       Когда я позволила себе упасть так низко? Чтобы хотеть кого-то так сильно?       Не спрашиваю, не уточняю, не проверяю, готова ли она — потому что тело Анны уже ответило за неё. Оно стремится ко мне, влажное от пота и желания, открытое и беззащитное. Под пальцами дрожит живот, бёдра раскинуты, а грудь вздымается. Я чувствую, как в ней пульсирует вернувшееся нетерпение.       Рваными попытками она срывает с меня пояс и спускает брюки. Ощущаю, как мне всё труднее становиться дышать.       С оттенком злости, будто в отместку, я рывком разворачиваю её на живот, цепкой хваткой на упругих бёдрах заставляя её приподняться в коленях. Не знаю, как удаётся не вскрикнуть от боли в раненой руке.       Зашьёшь ещё раз, если придётся.       Стянув с себя топ, прижимаюсь голой грудью к её спине. Вцепившись на короткое мгновение хваткой вокруг шеи, не останавливаюсь. Наматываю копну волос на кулак, властно, но легко дёрнув их на себя.       — Расставь ноги шире, — томно шепчу команду, прикусывая мочку её уха.       Её послушание великолепно. Её изнемогающий по ласке вид умопомрачителен.       Ты хоть раз принадлежала кому-нибудь так же, как сейчас?       Медленно скольжу вниз губами по спине. Хочу, чтобы горечь и желание Анны остались терпким вкусом у меня на языке. Кончиками пальцев вожу по талии и вниз, по округлости бёдер, не отрываясь от неё ни на секунду. Я хочу, чтобы она чувствовала меня полностью. До каждой клеточки, до самого маленького нерва.       Моя ладонь вьётся по внутренней стороне бедра, и только когда чувствую, как она снова извивается, подаюсь глубже. Вхожу в неё со всей страстью, первыми толчками задавая темп. Она вскрикивает, низко и сдавленно, зарываясь ногтями в грубую ткань. Едва держится на руках.       — Господи, Лэйн… Твою мать…       О, эта мольба в твоих рвущихся наружу криках. Музыка для моих ушей.       Сама едва соображаю, но двигаю рукой всё быстрее. Анна насаживается на мои пальцы, впуская их до упора. Плоть вокруг них сжимается и я не слышу ничего, кроме твоих, уже гортанных, стонов. Кроме сильных толчков и хлопков от них. Кроме взрывающегося внутри сердца. С поступательными рывками раздвигаю пальцы внутри, чтобы она не смогла сдержать себя.       Второй раз приходит так, что я успеваю насладиться. Ты сжимаешь меня в себе и заканчиваешь порывом, судорогой, и сладостным оглушительным стоном, который мог бы услышать весь городишко, был тут хоть кто-то живой, кроме отряда.       Анна падает на меня, несколько минут справляясь с отголосками высвобождения. Моя грудь, как и тело, ноет от близости её горячей кожи спины.             Бессердечно, до головокуржительного, обворожительно лениво ты привстаёшь, чтобы развернуться и сесть на мои бёдра своими сверху. По моим ногам растекается твоя обильная влага. Сглатываю волнительно, нетерпеливо.       Проводит ладонями моему телу от ключиц вниз до живота, задевая твёрдость сосков. Льнет к одному из них, обхватывая губами. Обводя горячим языком, прикусывает, тянет внутрь. Едва сдерживаюсь, чтобы не кончить прямо сейчас.       Неожиданно внезапно бросив дурманящие игры с моей грудью, она берёт в ладони моё лицо, сжимая в них. Синева глаз ностальгически изучает меня, словно я случайно попавший в руки учебник по микробиологии. Придумывает меня, будто я давно искомая формула лекарства от заражения. Единственно верная, но всё ещё далёкая.       В этом всём… ощущается так много, что я теряюсь. Против воли и собственных устоев. Против конечности и неизменности начала. Я не знаю, что ты видишь, но мне всё равно. Даже если в моих глазах плещется любовь. Даже если там утонула уязвимость.       Постарайся, и я, может быть, покажу тебе, что во мне настоящего.       И она старается.       Вопреки или во имя того.