В полночь отражение смеётся

«Под кожей мира ползёт чужая судьба...»

***

Утро в поместье наступило неожиданно тихо. Покой, казалось, проник во всё — в старинные обои, в тяжёлые портьеры, в поскрипывающий пол. Но тишина эта была не уютной, а тревожной, как дыхание перед бурей. Свет, тусклый и мутный, пробивался через запотевшие окна, покрытые инеем, словно сам воздух был задержан в этом доме. Везде — тени, застывшие в углах и коридорах, будто они не могли найти выхода. В зеркале, что висело у дверей, отражение Паши было слегка замедленным, как будто оно опаздывало за ним. Он стоял перед ним, повернув голову, и заметил, что его отражение не двигалось точно в том же ритме. Вздрогнул, чувствуя, как что-то холодное пронзило его грудь. Он шагнул назад, и в голове застучал какой-то невидимый звук, будто кто-то зловеще дышал ему в ухо. Паша поспешно оторвался от отражения и встряхнул головой, как будто хотел избавиться от странного ощущения. Но оно не исчезло.

***

      Яков, всегда незаметный, как часть мебели, смотрел на Гошу с плохо скрываемой тревогой. Его старческие глаза следили за каждым шагом юноши. На кухарка уронила блюдо и взвизгнула, будто кого-то увидела, но лишь только выдохнула: «Показалось…» — хотя взгляд её всё ещё был прикован к зеркалу на стене. Паша, потягиваясь, оглянулся на Гошу. Казалось, что тот спал сидя за столом, но на его шее проступал тонкий синеватый след — будто кто-то сжал его слишком крепко. — Гош, у тебя… — Паша повернулсяк нему, коснувшись пальцами кожи. — Это что? Тот моргнул, медленно приходя в себя. — Что?.. — он дотронулся до шеи. — Не знаю. Может, ударился? — Ты не похож на человека, который случайно ударяется в шею. Гоша улыбнулся, но неубедительно. Он действительно не знал.

***

      После завтрака всё вернулось к привычному ритму — слуги в коридорах, шум сковородок и стк каблуков по паркету. Паша же отправился на кухню, чтобы успеть стащить парочку свежих булочек. Там всегда царил шум и уют — грохот кастрюль, запах душистого хлеба. Паша с ленивой улыбкой уселся на скамью, взял кусок ещё тёплого каравая. Он вдохнул душистый, свежий аромат и облокотился на край стола, случайно его толкнув. Стоящая рядом стеклянная солонка тут же разбилась прямо в тарелку с салатом. На секунду вся комната застыла, но затем раздался тихий смех кухарки, показавшийся каким-то нервным. — Что же вы, сударь! — усмехнулась она, — Это точно к беде, если соль рассыпать, да и прямо в тарелку! Все в комнате немного улыбнулись, но Паша заметил, как Яков стоял в стороне и, не проронив ни слова, лишь мрачно наблюдал за этой сценой. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но в глазах скрывалась напряжённость, как будто он мог предсказать, что с каждым моментом всё будет только хуже. Но тот ничего не говорил, лишь сделал шаг назад, задумчиво потёр виски и ушёл. Паша, почувствовав странную неловкость, попытался перевести разговор на что-то менее тревожное, но это не помогло. Он никак не мог избавиться от чувства, что что-то не так. В коридорах пахло полиролью, воском и старой бумагой. Мимо сновали слуги, шепча друг другу что-то о «вечере» и «приготовлениях». Яков, как всегда, внезапно возник рядом. — Сударь, будет ли угодно вам взглянуть на библиотечную карту? Один из томов, что вы изучали, исчез. Не к добру это. — Как исчез? — Гоша резко выпрямился. — Сам не знаю, сударь. Книга, где говорилось о незавершённых обрядах, — та, что вы вчера положили в третий ящик. Он пуст. — Яков не глядел в глаза. Паша нахмурился. — Может, её взял… он? Гоша кивнул. – Я должен уведомить и о том, что в ближайшее дни меняется лунный цикл. Он любил подобный символизм, особенно когда он напрямую влиял на его силу. В конце концов, луна тоже своего рода отражение солнечного света, если понимаете, о чем я. Призываю вас лишь к осторожности, – тихо произнёс Яков и скрылся за поворотом.

***

Пока в доме гремела посуда, Паша и Гоша обшаривали найденный кабинет Алексея. Нужно было действовать решительнее. В одной из старых книжных ниш засыпанные пылью письма осыпались, открыв тайник. — Что это?.. — Паша вытащил пергамент, почти рассыпавшийся в руках. «Сосуд должен быть подготовлен. Зеркала покажут истину. Тень исчезнет — и место освободится» Гоша побледнел, но продолжал читать с каменным лицом, не замечая, как голос дрожал. Взгляд был затуманен, а шёпот в его голове — почти неуловимый. Всё казалось по-настоящему странным, но он не сказал ни слова, просто спрятал пергамент в карман и обернулся, чтобы взглянуть на Пашу. Но вдруг резко склонился, глаза стали темными, а взгляд — острым, как нож. – Стой, что-то мне нехорошо... Он почувствовал головокружение, и в комнате вдруг послышался звук, похожий на шорох… будто кто-то наблюдал. Гоша молча поднял глаза. Секунду они стояли в тишине, не двигаясь. Паша почувствовал, как в груди нарастает беспокойство. Что-то здесь не так. Но Гоша, как всегда, хранил молчание. Когда они вернулись в коридор, Паша не смог больше сдерживаться. Он остановился и схватил друга за плплечо. — Что с тобой? Ты опять молчишь. Всё держишь в себе, а потом исчезнешь к чёрту! — Я не исчезаю, Паш, — Гоша сжал кулаки. — Я просто… пытаюсь всё понять. — Понять что? Как влюбиться в призрака? — Он… он единственный, кто понимает. Иногда я сам себе чужой, а он — как будто внутри меня. Это пугает. И в то же время... — он замолчал. Паша стоял рядом, ссутулившись. — Знаешь, иногда хочется тебя ударить. — Попробуй. Напряжение между ними было как гул в воздухе перед грозой. Гоша не мог больше молчать. Слова, которые он сдерживал так долго, словно не существовали — всё было потеряно, ускользало, как песок сквозь пальцы. Он чувствовал, как этот момент приближается, как смущение и страх переполняют его, но одновременно и желание — быть рядом, хоть в этот момент, хоть навсегда. Он действительно не знал, что ему делать, поэтому просто действовал, на ощупь, интуитивно. Он стоял рядом, его ладони слегка дрожали, не в силах удержать себя. Паша стоял напротив, его взгляд был таким же нерешительным, но напряжённым, как и у него. В воздухе висела тишина, кажется, даже звуки исчезли, и всё, что оставалось, — это пульсация его сердца. — Знаешь, — начал Гоша, не глядя на него, — я иногда боюсь, что теряю себя. Как будто растворяюсь. И тогда… мне хочется сделать что-то живое, настоящее. Чтобы вернуться. Он встал, шагнул ближе. Глаза у него были странно светлые, будто изнутри освещённые. — Прости, если это неправильно. Паша открывает рот, будто собирается что-то сказать, но Гоша не даёт ему времени. Он резко, но осторожно подносит руку к его шее, чувствует тепло его кожи, пропитывающее его собственную. Протягивает её чуть дальше, коснувшись кончиками пальцев подбородка Паши. В его глазах читается желание, но также и растерянность — Гоша сам не знал, что делает, но не мог остановиться. Дышать было нечем, но очень хотелось. Пальцы Паши коснулись его руки, но не отстранялись. Наоборот, его рука скользнула на талию, притягивая его ближе, и всё, что осталось между ними, — лёгкое прикосновение губ. Первое касание — тёплое, нерешительное. Гоша чувствует, как его сердце колотится в груди, как пальцы Паши сжимаются чуть сильнее, а его губы слегка дрожат, отдавая его собственное смущение. Вдох, выдох. Момент, который мог бы быть болезненным, становился плавным, почти сладким. Он чувствует, как Паша тянется к нему, а его собственное тело отвечает, будто изо всех сил. Он чувствует, как горячее дыхание касается его кожи, как его губы становятся всё мягче, теплее, всё более уверенными. Он ощущает в груди что-то тяжело сжимается, его чувства, как будто, переполняют его, не давая вырваться в слова. И вот этот поцелуй, отчаянный, но нежный, сбивает с толку, как никакой другой. Гоша тянет его к себе, чуть сильнее, но с той самой осторожностью, чтобы не разорвать момент. Паша, казалось, задыхался, но не отстранялся. Как и всё, что происходит между ними, поцелуй завершается внезапно. Гоша отстраняется, но не может оторвать взгляда. Пашу охватывает чувство неловкости, глаза наполняются смущением, а губы — тепло от прикосновения. А Гоша просто стоит, не зная, что делать с собой. Он только чувствует, как его сердце бешено бьётся, как между ними теперь растёт что-то новое, неясное, но живое. — Гош… — Прости, — прошептал Гоша. — Мне просто нужно было знать, что я ещё я. Он опустил голову, отвернулся и скрылся за углом. Паша остался один. – Молодец, блин. Гений! Ну и куда ты? А книга?

***

Вечером всё стихло. Ни звуков, ни людей. Лишь едва слышное пение из-под пола, будто кто-то напевал на древнем языке. Гоша не пришёл на ужин. Яков заглянул в его комнату — пуста. Слуги перешёптывались: никто не видел, как он уходил. Окно было открыто, но в саду — ни следа. Паша метался по дому. Гошу никто не видел. Книга пропала. Час. Два. Тревога нарастала. Он заглянул в библиотеку — та самая книга лежала раскрытой на полу. Страница сгорела по краям, но в центре остался фрагмент фразы: «…и в полночь отражение станет телом, если круг будет полон…» Напротив стояло зеркало. В отражении — Алексей. Один. Смотрел прямо в глаза Паше. — Где он?! — не выдержал, ударил по стеклу. И в этот миг — отражение сдвинулось. Справа от Алексея появился Гоша. Бледный, как бумага, будто прозрачный. Он тянул к нему руку... И исчез. Паша выдохнул, отступая. Зеркало снова стало обычным. Только он — и пустота вокруг.