В полночь отражение смеётся

«Когда часы стоят, а прошлое дремлет, только любовь умеет дурачиться так громко...»      

***

Поместье жило своей странной, вязкой тишиной, будто само время замедлилось между тяжёлыми шторами, старинной мебелью и бесконечными коридорами. Где-то в забытом крыле, за скрипучей дверью, Паша и Гоша нашли узкую лестницу, ведущую на чердак. А оттуда — в крошечную, пыльную гардеробную, спрятанную за разрисованной ширмой. Внутри — запах старой древесины, потускневшего лавандового мыла и чего-то неуловимо волшебного. — Это ещё что? — с интересом протянул Гоша, освещая комнату керосиновой лампой. — Личные покои графини Проклятой Моды? — Ну, выглядит так, будто она тут и умерла, — хмыкнул Паша, сдувая пыль с зеркала. Плечики скрипели, когда отдёргивали один за другим потрёпанные, но невероятно изящные наряды. Шёлковые жилеты, сюртуки с позолоченными пуговицами, маски, перья, перчатки и сомнительного вида чёрный, кружевной корсет. — Не знаю, чьей это бабки, но она была фееричной, — протянул Гоша, с интересом крутя вещь в руках. — Смотри, ремешки как у рыцарей. — Да ты не посмеешь его надеть, — фыркнул Паша, но голос у него дрогнул — в груди уже шевелился какой-то странный азарт. — Ах да? — усмехнулся Гоша и, нацепив на себя корсет поверх рубашки, начал его затягивать, с преувеличенной грацией. — Милорд, я готова к балу. Как вы находите мою... осиную талию? Паша завис. Казалось, у него пропал дар речи. Корсет подчёркивал линию спины, грудь слегка приподнялась, талия стала тоньше, и в тусклом свете пыльного окна Гоша и правда выглядел как ожившая картина. — Ну?.. — прищурился он, послав воздушный поцелуй — Ну просто признай, что мне идёт. — Угу... — буркнул Паша, закатывая глаза, но при этом мучительно краснея,— Я б тебя в таком не на бал, а сразу в спальню повёл. Он обхватив голову руками, и драматично бормотал: — Всё, я потерян. Мой тип — кудрявый брюнет в корсете. Я… я просто хочу повесить тебя на стену как икону стиля. — Ты вообще-то должен быть рыцарем, а не коллекционером меня на гвоздике! — Я буду рыцарем в твоей фанатской группе. Гоша, дай автограф, я набью татуировку на лбу! Они засмеялись, завернувшись в старые ткани, как дети в шторы. Всё помещение пахло древесиной, пылью и чем-то сладковатым, словно кто-то когда-то хранил здесь засахаренные фрукты. Зеркала поблёскивали в полумраке, отражая их двух счастливых теней, будто в другом времени. — Только не рассказывай Алексею, — сказал Паша, — а то ещё скажет, что ты с ума сошёл от скуки. — Ему бы понравилось. Он, наверное, сам в этом корсете по ночам танцевал. — Гоша подмигнул, а затем расправил плечи и, покрутившись у зеркала, вдруг закинул голову с величественным видом: — Ну что ж… Раз уж я принцесса бала, то где мой кавалер? Паша прищурился, сидя на сундуке, и хмыкнул: — Кавалер, говоришь? — Естественно, — торжественно произнёс Гоша. — И желательно с манерами. Мне положен вальс. Не заставляй даму ждать, сударь. Паша встал, сделав нарочито важный поклон, смахнув несуществующую шляпу: — Простите мою медлительность, ваша светлость. Ослеплён вашим корсетным величием. — Принято. — Гоша протянул руку. — Вальс в три четверти. Начинай, пока я не передумал и не отдал предпочтение вешалке. Паша подошёл ближе и взял его за талию, касаясь пальцами шнуровки. На секунду оба замерли. Только пыль медленно кружилась в воздухе. Они начали двигаться в полутени гардеробной, где вместо света — мягкое сияние пыли, а вместо музыки — скрип половиц и их смех. Гоша ступал уверенно, Паша слегка путался, и каждый их поворот был неуклюжим, но полным какого-то странного счастья. — Мы ужасны, — сказал Паша, наступив Гоше на ногу. — Мы великолепны, — возразил тот, кружась. — Это же как… старинный спектакль. Только мы вдвоём. Корсет и рыцарь. Проклятое поместье, где танцуют идиоты. — Ты романтик. А я просто… — Паша остановился, глядя на него. — Я просто очень рад, что мы тут вместе. Гоша не ответил, только чуть-чуть сжал его руку, не отпуская. — Слушай, — пробормотал Паша, — если ты будешь так часто надевать странные наряды и звать меня танцевать, я точно потеряю голову. Окончательно. — Отлично, — усмехнулся Гоша. — Значит, будем оба потерянные. Где-то в шкафу с бальными платьями. — Вечная участь. Они замерли на мгновение, глядя друг на друга. Было ощущение, будто в зале на них смотрят сотни старых костюмов, забытых теней, отражений в зеркалах. Но это их не пугало. Мир снаружи мог быть искажённым, опасным и странным, но здесь, среди корсетов и смешных плащей, было место только им двоим. Потом Гоша вздохнул: — Всё-таки… корсет — не очень удобно. Кажется, я не могу дышать. — А я не могу думать, — с лёгкой улыбкой ответил Паша. Гоша наклонился вперёд, дотрагиваясь лбом до его лба. — Тогда всё честно.

***

После бурного смеха и кружения в вальсе, когда корсет уже начал немного расползаться на талии, Гоша отмахнулся от пыли на плечах и огляделся. — Ну что, граф де Бессонница, — сказал он, поклонившись Паше. — Как насчёт прокатиться верхом на своём верном скакуне? — На ком? — хмыкнул Паша, поправляя очки и присаживаясь на сундук. — У нас тут, вообще-то, один корсет на двоих, и он не мой. — Это был не вопрос, — с хищной ухмылкой ответил Гоша, уже вставая на колени и подставляя спину. — Лезь, пока я добрый. — Ты рехнулся! Я же тяжёлый! — запротестовал Паша, но, конечно же, не смог устоять. — Да ты не тяжёлый, ты просто длинный, как репей. Давай уже, вперёд, барин. Паша нерешительно залез на спину друга, обеими руками обхватив его за плечи. — Гош, если я тебя сейчас сломаю, не обижайся. — Ты уже сломал мою гордость, теперь тело — логичный следующий шаг, — пробормотал Гоша, и поднялся, слегка качнувшись, но уверенно двинулся вперёд. Коридоры старого поместья оказались прекрасной ареной для этой неожиданной прогулки: паркет скрипел, паутина задела Пашу по носу, где-то глухо стучали ставни. Но обоим было весело. — Ты же понимаешь, что теперь я твой бремя на всю жизнь? — спросил Паша, прижавшись щекой к спине Гоши. — Уж лучше носить меня, чем отпускать. — Не надейся, я уже страдаю, — хмыкнул Гоша, и прибавил шаг, — Но ты уютный. Как рюкзак с характером. — Как рюкзак?! — возмутился Паша. — Ну спасибо. Шёл бы ты в шкаф обратно. Они замедлили шаг в глубине коридора, где сквозь витражное окно лился мягкий полумрак, и Паша неожиданно притих. — Это было по-настоящему? Поместье, ты в корсете, я на тебе… — Он фыркнул. — Чёрт, это звучит как бред. Гоша остановился, и, не оглядываясь, тихо сказал: — Всё, что с тобой, уже по-настоящему. Молчание между ними было лёгким, как пыль в лучах света, и таким же золотистым. Паша положил подбородок ему на плечо, и чуть улыбнулся.

***

Они добрались до веранды, обшарпанной, но по-своему очаровательной, с висящими гирляндами из сухих трав и видом на тихий пруд. Паша сорвал старую, выцветшее покрывало со скамейки. Он взъерошил её, превратив в подобие покрывала, и, спрыгнув, накинул на плечи Гоши. — Вот. Ты заслужил орден за терпение и плед в придачу. — Всё, теперь официально — я домашний привиденьчик, — проворчал Гоша, но не снял. Они сели рядом, плечом к плечу. Ветер еле колыхал траву, а под скамейкой терлась старая кошка, появившаяся словно из воздуха — серая, хромая, с глазами разного цвета. — У нас теперь есть привидение и кот. Осталось только завести чайник для атмосферы, — пробормотал Паша, обняв Гошу за талию и уткнувшись в его плечо. — А ещё печку, пару тапочек и семейный склеп, — добавил тот с ухмылкой. — Но только общий! Кошка заурчала, свернувшись калачиком у их ног, и Гоша, бросив взгляд на тёмнеющее небо, чуть склонил голову к другу. — Мы бы точно жили в сказке, если бы не одно «но». — Какое? — Никто не знает, в какую сторону она закончится. Паша пожал плечами, зевнул и ответил: — Главное, чтобы мы дожили до эпилога. А всё остальное — мелочи.