Всё ради него

Ветер — единственное, что не остановилось. Он бил по лицу Джереми, загонял песок в глаза, сдирал кожу, но тот не реагировал. Сидел рядом с телом, но не прикасался. Только смотрел. Время стало неподвижным, остановилось. Протянулось, как прямая, без начала и конца. Кевин лежал на боку. Его голова откинулась назад, губы были чуть приоткрыты, глаза смотрели куда-то мимо, туда, где уже ничего не осталось. Джереми видел это лицо сотни раз живое, улыбающееся, усталое, нахмуренное, но сейчас оно было другим. Без напряжения, без духа, без всего. Ему казалось, что это просто ужасный момент, из которого он вот-вот проснётся. Что вот сейчас Кевин откашляется, скажет что-то колкое, но нет. Секунда. Потом ещё. Потом минута. — Блять, — выдохнул он тихо. Потом его руки начали двигаться сами. Он достал свою флягу, но тут же спрятал обратно. Зачем? Затем расстегнул лямку рюкзака и просто сел. Опустил голову в ладони. Вдох. Выдох. Ещё один. Но дышать становилось всё сложнее. Как будто горло сжималось. Как будто внутри росло что-то большое, каменное, то самое, на чём лежал Кевин. Его тело просто перестало слушаться. Плечи сдавило, грудь начала вздрагивать от нервной боли. Пальцы сжимали щёки. Ноги он почти не чувствовал. Дыхание перешло в дрожь, такую глубокую, что казалось она вырывается из костей. — Ты.. сука… ты не должен был, — едва слышно, сквозь стиснутые зубы. — Ты не должен был уйти первым.. Его голос ломался, разлетался по скалам. Те возвращали ему только тишину. Джереми протянул руку, дотронулся до холодной ладони Кевина. Она уже была почти чужой. Он пытался удержать её тепло. Прижал к своей груди. — Что мне теперь делать? Он наклонился ближе. Не касался лица. Только смотрел. Глубоко. Будто хотел вырвать себя назад в их комнату в отеле, в поцелуй, в прикосновения в тишине. Но ничего не возвращалось. Вокруг только холодная каменная завеса, равнодушная ко всему, кроме своей вечности. Джереми сел рядом. Осторожно. Не выпрямлялся. Сидел, смотрел вниз, в долину, откуда они пришли. Не звал на помощь. В нём не было движения, только бескрайнее, сплошное ничто. И только ветер помнил, как пах тот, кого он любил. Новость разлетелась быстрее, чем Джереми успел вернуться. Её подхватили заголовки, она рассыпалась на фрагменты, пересказывалась, удаляясь от оригинала. Каменный склон Элберта превратился в сцену. Смерть Кевина — в материал. Джереми заставлял себя не читать фальшивых слухов, но заголовки его так и преследовали. “Kevin Day — Exy Star Falls Silent on the Slopes of Elbert” “What Really Happened at 2 800 Feet?” “An Accident or a Cover-Up?” («Кевин Дэй — Звезда Эксии Тихо Пал На Склоне Элберта»   «Что На Самом Деле Произошло На Высоте 2 800 Футов?» «Несчастный Случай Или Прикрытие?») Один из заголовков выглядел особенно ядовито: «Кевин Дэй — звезда американского экси, скончался в скалистой местности горы Элберт. Как к этому причастен Джереми Нокс?» Он даже не моргнул. Просто посмотрел на экран. Пальцы так сильно сжались на коленях, что напряжение потом долго не отпускало. Ему хотелось разбить ноутбук. Когда он вернулся в Южную Калифорнию, всё вокруг выглядело неестественно мирным. Город жил, как жил: люди смеялись в кофейнях, пары гуляли по улицам, любители водного спорта отдыхали на пляже. Нокс не заходил в дом Лайлы. Не отвечал Жану. Не писал Кэт. Джереми был нигде. Имя Кевина следовало за ним повсюду. В новостях, в сети, в чужих голосах. Однажды, когда он шёл по улице в магазин, его остановили двое репортёров. Молодые, вспотевшие, но с голодным блеском в глазах. — Мы просто хотим разобраться. Вы же были с ним. Вы его знали. Есть много вопросов, капитан Нокс. Это был несчастный случай? Он посмотрел прямо в глаза одному из них спокойно настолько, насколько мог. — Да. Это был несчастный случай. — Но с вами не было свидетелей, и вы долго не вызывали помощь, почему? — попыталась докопаться до сути репортёрка. — Потому что он уже был мёртв, — его голос был глухим, почти хриплым. — Вы бы всё равно не успели. Никто бы не успел. — Но вы могли… могли сделать что-то по-другому? Он слегка опустил голову. — Я тоже спрашиваю себя об этом каждый день, но я не дам вам сделать из этого шоу. Мы все тяжело это переживаем, давайте проводим Кевина Дэя с честью, а не с грязными теориями. Он вытягивал из себя каждое слово и выплюнул их, будто сплевывал на асфальт горький привкус на кончике языка, развернулся и ушёл. Репортёрка ещё что-то говорила, но он уже не слышал. Как бы ему ни хотелось рассказать людям, что между ними было нечто большее, и что Нокс никогда бы не поступил так… Он уважал Дэя. Знал, что тому бы это не понравилось. Даже когда его уже не было Нокс не смел сделать что-то подобное. Он не позволил им топтать память о Кевине, даже когда самого себя едва держал в руках. Он повторял каждому, кто спрашивал, даже когда его руки дрожали: “Это был несчастный случай. Он не упал из-за страха, не из-за ссоры, не из-за усталости, не из-за меня и не из-за жизненной несправедливости.” Однажды журналисты всё же перешли грань допустимого. — Многие считают, что вы, Джереми Нокс, специально столкнули Кевина, потому что он был лучше вас. Ответ прозвучал не сразу. Джереми остановился, медленно обернулся, посмотрел прямо в глаза тому, кто это сказал. Тишина вокруг стала странно густой. — Что вы сказали? Журналист отвёл взгляд, но было уже поздно. Джереми сделал несколько шагов ближе, не чтобы запугать, а чтоб каждый услышал. — Я бы никогда не причинил зла Кевину Дэю. Даже если бы весь мир был против меня. Даже если бы мне дали выбор между победой и им. Я бы выбрал его. И снова. И снова. Потому что он был больше, чем просто хороший игрок. Он был… — он запнулся, но не отступил, — Он был моей семьёй. Семьёй всех, кто любит экси. Его смерть — худшее, что могло со мной случиться. И вы, стоя здесь, задавая мне такие вопросы, топчетесь по тому, что осталось. Кто-то поднёс микрофон ближе, будто хотел ещё чего-то, ведь редко капитан троянцев говорил подобное на публике. Комментарии обычно были сдержанными, но здесь речь шла не просто об игре, а о части жизни игрока. Джереми уже отвернулся и разрезал воздух рукой, отмахиваясь от камер. Джереми пришел под дом Лайлы пешком. Даже не думал, как и зачем — ноги сами привели. Стоял на другой стороне улицы. Отсюда были видны окна кухни, приглушенный свет, силуэт Лайлы, которая проходила мимо, не выглядывая наружу. Он не решался перейти дорогу. Руки в карманах, спина немного согнута, тот же свитер, те же кроссовки, что были на нем в день подъема. Уже выстираны, но словно все еще пахнут холодным камнем. В дверях появилась Кэт, она не заметила его сразу — разговаривала с Жаном, тот что-то сказал ей через плечо, потом они оба замолкли и Кэт повернула голову прямо на него. Они не махали друг другу и не звали. Просто смотрели несколько долгих секунд. А потом Джереми отвел взгляд. Не перешел дорогу, он заметил, как Кэт что-то бросила Жану и помахала головой в разные стороны. Она вышла из дома и махнула рукой в сторону парка. Ноксу ничего не оставалось, как подчиниться ей. Уже через несколько минут они с Кэт сидели на одной из скамеек. Джереми не начинал разговор. — Я видела тебя тогда, — тихо сказала она, смотря вдаль. — Стоял на улице как тень. Джереми кивнул. Кэт видела, как он это делал и раньше. Конечно. — Не мог зайти, — просто сказал он. Кэт вздохнула, как будто хотела что-то сказать, но остановилась. Потом собралась. — Я злилась. Сначала. Не на тебя. На весь мир. — Она усмехнулась грустно. — Но ты же знаешь, как это, когда ищешь, куда деть злость. Джереми молчал. — Он тебя обожал, — шепотом сказала Кэт. — Но я не думаю, что ты это когда-нибудь по-настоящему понимал. Он поднял на нее взгляд и впервые за этот вечер в его глазах что-то треснуло. — Нет, Кэт, я это знал, просто не понимал, в какой степени, — Нокс говорил не про мерч, не про фанатизм к игре, хотя Кевин всегда его и за это хвалил, не про посещение матчей или что-то подобное. Тишина. Тишина между двумя людьми, один из которых больше не может носить на себе всё. — Я до сих пор просыпаюсь от того, что думаю, что он где-то там ещё ждет меня наверху, — прошептал Джереми, — Стоит с рюкзаком и говорит, что я слишком отвлекаюсь, — лучше бы Джереми смотрел не на то, что вокруг него, а на то, что совсем близко, но вдруг отошло на сотни тысяч миль. — Не исчезай, Джереми, — прошептала она. — Мне ещё есть кого терять. Он медленно кивнул. И впервые с того дня на Элберте позволил себе опереться на кого-то. Поле сверкало под утренним солнцем. Всё было на своих местах, форма безупречна, паркет идеально чист, шлемы блестят. Солнечный Корт светился, как всегда. Начало сезона всегда было чем-то торжественным. Троянцы выстроились вдоль линии. Джереми Нокс стоял посреди своей команды — такой же несгибаемый, как всегда, но взгляд был другим. Сжатая челюсть, руки спрятаны за спину, движения точные, почти механические. Он уже давно был капитаном, но теперь эта роль давила сильнее. Каждый удар сетки клюшки по мячу отзвучивал в голове Нокса глухим стуком. Он все ещё помнил слова Ваймака, сказанные по поводу инцидента с Кевином. Помнил и то, как напрягся Жан. Как напрягся он сам, чтобы не упасть прямо там. После гибели Дэя что-то в нем изменилось. Сначала это было ощущение, как будто мир сдвинулся с привычного положения, и каждый новый день, как шаг по тонкому льду. Но с течением времени тишина стала слишком громкой, и он начал искать людей, которые могли бы хотя бы на минуту приглушить этот гул. Кэт стала той, к кому он возвращался чаще всего. Она знала, когда говорить, а когда просто молчать рядом. И Джереми, сам того не замечая, начал говорить с ней больше. Не о Кевине — не всегда, иногда о команде, о снах, где все хорошо, а просыпаться невыносимо. Несколько раз он даже побывал и у Лайлы. Там пахло кофе и мягким светом, и это немного грело. Пустота внутри была реальной. Она не оставляла его ни на тренировках, ни ночью. И мысли бывали разные. Джереми глушил ужасные варианты, как заполнить свое сердце чем-то другим, что всплывало в голове. Поэтому каждый раз, когда мысли становились слишком темными, Джереми набирал Кэт. Иногда просто молчал с ней на линии, иногда заходил к Лайле, садился на пол рядом со своей картонной собакой. Он бы обратился к командному психологу, но Кэт лучше понимала его отношение к Кевину. Он не справлялся, но и не падал. Это был новый тип борьбы. Бороться без мяча, без побед, без Кевина, но Джереми еще стоял. И Джереми всегда будет защищать имя любимого человека, несмотря ни на что.