подобие удобства — удобное уродство

— Если бы я предложил тебе написать любое слово на моей руке шариковой ручкой, что бы ты написал? — Забвение.

***

Сяоши мажет костяшки зеленкой, пока Лу Гуан строит домик из ватных палочек, укладывая их друг на друга неровным квадратиком в изумрудную крапинку. Духовка на кухне гудит и брыкается, высушивая яблочные дольки. Языки жжет просроченная аскорбинка — единственный защитник поганого иммунитета студентов и школьников. Кухня темнеет, мерцает белой неоновой подсветкой, протянутой вдоль шкафчиков над раковиной и плитой, и укрывает от ледяного ветра, бьющего плюшевыми лапами в окна. Стол — пустая и холодная деревяшка, на которой неловко покачивается картонный стаканчик «雪碧», в котором плавают две трубочки. Сяоши жмурится и не скрывает боли: зеленка растекается по тонкой коже плющом, подсвечивая свежие ранки. Лу Гуан тянется к газировке, игнорируя чужие потуги; старается не касаться закипающих рук, будто обмотанных пищевой пленкой. В ванной неловко звенит разбитое зеркало, в котором последний раз отразились страх, отчаяние и милосердие. Сяоши вытягивает замлевшую шею, трет глаза-шипучки и смотрит на настенные часы. Обмороженное тело воспаляется, и собственные шершавые ладони опять вызывают недоверие. Настораживают. Они чужие. Сяоши пугает его отражение, пугает прошлое, пугает молчаливый Лу Гуан, а точнее, — его безумно острый, изворотливый ум. Порозовевшее от холода чутье Гуана подсказывало, что сознание друга трескается пластинками и мешается раскуроченным калейдоскопом, — и потому тот отстранялся от Сяоши, как от прокаженного. Каждый безумец знает: коснешься изуродованного временем тела — проглотишь розовый язык. А это очень и очень страшно даже для немого. Чэн Сяоши искажался. Перевращался в бомбу замедленного действия, в радиоактивный элемент с бесконечно долгим периодом полураспада, который отравит и сотрет в порошок. До нового прыжка остается меньше двадцати минут. Сяоши чувствует: прыжок будет последним для его разваливающегося сознания, которое опутают мармеладные змейки. Лу Гуан вздрагивает и ловит перепуганного друга на мысли о скором конце, думает о чем-то плохом и кусает розовую трубочку, пока руки Сяоши складывают из осколков зеркала, чудом не вгрызшихся в сухожилия, сердечко, — неровное, угловатое. Чэн Сяоши — это часики с кукушкой. Он — всесильный ребенок, подстрекаемый полицией, спорящий со временем и берущий его на слабо. Совершает несколько прыжков в день по слезным просьбам жертв насильников и рецидивистов, и каждый прыжок выбивает из тела по суставу. Недоверие к себе укореняется постепенно: после каждой успешно завершенной миссии память Сяоши плюется пеной и подменяет лица, даты, мотивы и чувства. Близкие (безликие?) люди глядят с опаской и прячут трясущиеся руки за сгорбленные спины. Чэн Сяоши стал неузнаваем, но узнавать его никто не спешил. Безразличие впитывалось в душу, как зеленка, как лимонная кислота, разъедающая десны, льющаяся из носа неровными струйками. До прыжка десять минут. Хотелось заткнуть рот тряпкой и давиться смехом, хотелось встать и возопить о том, как много боли и марципана прячется в его сердце, но сознание Сяоши, вернее то, что от него осталось, молчало и улыбалось, скаля фольгированные зубы. Он стал похож на испорченный компакт-диск, расцарапанный бездомным котом с гетерохромией. Нежные, облитые молоком руки и пунцовые от пекинской жары щеки выдавали в нем несчастного, разукрашенного витражными окошками человечка с накрахмаленным, вздутым сердцем. В фотоателье прокралась зима из пенопласта; она заморозила окна и погасила вишневые лампы, оставив Сяоши один на один с бессонницей Лу Гуана, который время от времени рисовал клубничным спиртовым маркером звезды на коже и вешал на окна кислотно-розовые стикеры-напоминалки: «Пространство-время деформируется» «Прошлое — наш враг» «Важно!!! никаких разговоров о будущем» Во втором часу ночи Лу Гуан обычно сдавался сну и забирался в чужую кровать, долго-долго рассматривал заплаканное лицо Сяоши и шептал, что тот все больше и больше становится похож на маму, с отросшими волосами-колечками, с аквамариновыми венами на запястьях и лодыжках, с густыми бровями и соленой карамелью в глазах. Чэн Сяоши действительно напоминал молодую женщину, сжимающую его плечи на детской фотографии: его волосы доросли до ключиц, стричь их было отчего-то страшно, а улыбка оробела и выцвела, заостряя круглое детское личико. Полгода назад Лу Гуан впервые взглянул на друга иначе, и с его ресниц полетели кристаллики сахара, свернувшиеся в сахарную вату. Розовую. Сначала Сяоши начал накручивать волосы у виска на палец, когда много думал о страшных вещах. Точь-в-точь, как молодая террористка, которая, сфотографировавшись на фоне детского магазина с игрушками, подорвала торговый центр. Позже добавились фобии, вроде боязни переходить дорогу (после дела о религиозном фанатике, влетевшем в толпу на ржавой фуре) или панического страха выходить на улицу после полуночи (одному из клиентов фотоателье нежно втиснули перочинный ножичек в рёбра около круглосуточного магазина). Работа истощала обоих. Лу Гуан медленно слеп, пока обескровленный Чэн Сяоши боролся за сотни жизней, играя с прошлым и заведомо ему проигрывая, и все лишь потому, что играть с богами нужно честно. У времени, как известно, невозможно выиграть без жульничества. Чэн Сяоши поселился в кинопленке. Он бывал в тысячах живых трупов, которых похищали, накачивали опиоидами, топили в реке, травили цианидом и трепетно — с заботой даже — гладили по пробитой молотком голове. Самоистязание не прошло бесследно: когда Сяоши, в страхе хватаясь за горло, впервые усомнился в том, кто он на самом деле, — Лу Гуан вдруг полностью ослеп и тоже перестал ему доверять. Они оба — покалеченные, милосердные ублюдки, как ни посмотри. Чувства выжжены временем, фотопленка прибита на кнопки и распята, а желание спасать всех, кроме себя, соблазнительно развязывает руки. До прыжка пять минут. Легко ли найти убийцу шестилетнего ребенка по фотографии? Лу Гуану стоило только взглянуть на снимок, чтобы ненадолго лишиться рассудка. Переломанное детское тело вышибло мозги и перевязало горло красной атласной ленточкой. Пора. Сяоши поднимается с дивана и прячет уставшие глаза. Он растворяется в пространстве и подписывает себе очередной смертный приговор. Ушные перепонки выкручивает беззвучный хлопок. Маленькая Сяо Ся погибла страшной смертью, которую вложила в выгоревшие ладони Сяоши. Ее день рождения закончился удушением и побоями в подсобном помещении развлекательного центра. Убийца, бешеный извращенец, черты лица которого врезались в черепушку Сяоши, смеялся и рыдал на радость полиции и репортерам. Он пойман и будет наказан. Он пойман. — Сяоши, — зовет розовый дым. И будет наказан. — Сяоши, — у розового дыма ледяные руки. Я пойман. И буду наказан. — Чэн Сяоши. Ему не нравится это имя. Вода в ванной остывает, разукрашивая пальцы рук бледно-голубым фломастером. Одежда липнет к позвоночнику и целует дрожащие плечи. Холодно. Дверь скрипит и полоски болезненно-желтого света ползут по рубиновой плитке, спотыкаясь о сырые швы. Ванная напоминает беззубую пасть змеи, в которой тонет осипший голос человека, застрявшего в своем теле. — Ты, — хрипит тельце из ванной, — ты меня зовешь? Ты меня зовешь? — Тебя, — Лу Гуан запускает руку в воду и качает розовой головой. Сяоши хрипит и воет, но потихоньку приходит в себя, снова привыкает к своему остывшему лицу и сухим глазам, отражающимся в прожорливой плитке. — Кого ты видишь? — Сяоши давит на чужую перламутровую душу, в которой плещется притворство. — Тебя, — односложно и мерзко. — И какой я? — Сяоши переставляет задубевшие ступни через бортик в ванной и тянется к полотенцу. Его руки и ноги кажутся неправильными, будто разбухшими от влаги кусочками паззла, которые никак не встают на место. — Паршивый, — розовый дым рассеивается, и под футболку забирается сквозняк, выбивающий коленные чашечки и суставы. Лу Гуан совсем не похож на Сяоши: он настолько откровенен и честен, что не замечает, как обманывает себя и других. Его щеки белее переваренной рисовой каши, а руки — красные-красные и пахнут ржавчиной. Плиточные швы у крана мигают розовой сыпью: на прошлой неделе Лу Гуан вылил на обесцвеченную голову пол-упаковки оттеночного шампуня, перепачкав комнату, шею и руки. Теперь он каждый день бросает в стирку белые футболки с разводами на воротнике. Его медленно прогрессирующие безалаберность и беспечность выливаются в разрисованные маркерами пальцы, постоянные простуды, битую посуду, апатию, светобоязнь, синяки на коленках и заторможенность. Сознание обернулось туманностью в космическом вакууме, где не было других звуков, кроме тиканья деформированных стрелочек циферблата. В ночь, когда погибла маленькая кукольная девочка с шарнирными ручками, Чэн Сяоши окончательно потерял человеческий облик. Он внимательно изучал уродливое лицо сорокалетнего мужчины, пока тот стаскивал с него льняное платьице с атласным бантиком. У тела Сяо Ся отобрали жизнь, а сознание Сяоши раздробилось на крохотные осколочки из чужих воспоминаний и навязчивых мыслей. Было страшно и тихо, сердце тонуло в продезинфицированной ненависти, пока трахея заполнялась кровью. Эти ощущения не покинут его уже никогда. Да будет так. Его руки — детские. Его руки — в крови. Его руки — чужие. Лу Гуан уже давно распрощался с любимым аквамариновым Сяоши, хотя предостерегал того укусами в шею и холодными объятиями. Не уходи, остановись, вернись обратно, упрямый мальчик с добрым сердцем. Безуспешно. Есть ли смысл в попытках вразумить жертву свирепого Хроноса? Перед глазами вертелись крики загнанного в ловушку зверя, хруст костей грыз разукрашенный затылок. Вой Сяоши, раздирающий ванную комнату, заглушало клацанье непостижимого Времени, щебечущего проклятья на древнегреческом. Он рыдал и топился, царапая горло отросшими ногтями. Его не существует. Его не может быть здесь. Он там. Там, в грязной подсобке, совсем еще ребенок, лежит, раскинув маленькие ручки, и захлебывается от крови и слез, не желая покидать чужое тело вместе с жизнью. Сяоши возненавидел страдания и свою ненадежную тушку, которая выплевывает его в фотографию и каждый раз совершает над пенопластовым сердцем расправу. Время не принуждает его ломаться и класть голову на алтарь, однако оно заставляет чувствовать вину. Милосердие и всепрощение — то, из чего состоит бессмертный Сяоши. Вернее, состоял. Милосердие продано бездомному коту с гетерохромией, который с недавних пор засыпает на его кровати, а всепрощение отнял онемевший и окаменевший от ужаса Лу Гуан, который выволок этого уже незнакомого мальчишку с мокрыми волосами-колечками из ванной и чуть не передавил ему сонную артерию полотенцем, пытаясь высушить молочную кожу. Они оба наигрались в героев. И доигрались до лихорадки. Сотрудничество с полицейским участком, очевидно, внесло свою лепту. Сяоши проводит в чужих телах по двенадцать часов. Считает пульс культистов, копается в памяти насильников, улыбается наркодилерам и чувствует на своей коже розовые губы, когда вновь становится собой — размороженным мальчиком с неустойчивой психикой и стеклянными пальцами. Лу Гуан всегда держит его за руки после обратного прыжка, целует ледяной лоб и гладит раскрасневшиеся щеки, мигая подвеской с розовым лего-блоком, — потому что боится, что однажды Сяоши не вернется. Вернее, потеряет свой смех, разлюбит персиковый чай, выжжет волосы пероксидом и выбросит виниловые пластинки Битлз, которые хранит на верхней полке скрипучего шкафа с одеждой, никому их не показывая. Стесняется. Лу Гуан, кстати, тоже стесняется. Любви и самообмана. — Когда это закончится? — шепчет Сяоши, оттирая полотенцем следы чужих сиреневых ладоней. — Когда ты сам этого захочешь, упрямый мальчик с добрым сердцем, — сипит Лу Гуан. И это значит — никогда. Чэн Сяоши — отважный и ответственный, он готов отказаться от собственного имени и изменить своему телу ради возмездия и во имя справедливости, уже давно вывернувшей ему ребра. Лу Гуан щелкает пальцем по язычку на железном чайнике и терпеливо ждет, когда закипит вода, ветер выбьет окна, а Чэн Сяоши снова зажмурит глаза-шипучки и наконец разрыдается от боли. Зима скрипит синими зубами, наматывает ненависть на стрелочки часов, сгребает в охапку выпотрошенные косточки и веточки и тоже страдает. Настенные часы хихикают тоненькими стрелочками и пускают засахаренную кровь по улицам. Чайник вскипает. Упрямому мальчику с добрым сердцем становится чуточку теплее. ##############