— Хочешь, подожгу их Дом? — в глазах Скэриэла блеснул огонек. Нездоровый. Нездорово приятный. Готье медленно бледнел и давил желание вцепиться ему в горло.

— Если бы я предложил тебе написать любое слово на моей руке шариковой ручкой, что бы ты написал? — Забвение.

Безвременье — это прожорливое пространство, — дом, клетка, колыбель, как хотите. Его создатель додумался измерить время. Он присвоил небытию координату и задал направление, вверил ему числа и сотворил бесконечность. Руки Лу Гуана поцеловало божество без идеологии, религии и чувства справедливости. Руки Сяоши, наверное, отрубили, вынесли на алтарь, предали огню и пришили обратно нерадивые священники. Иначе как объяснить, почему у него такое теплое сердце?

Феликса, без сомнений, принесли неспокойные воды Мексиканского залива, бросили на берег и обратили безобразным ветром — прожорливой стихией, вздымающей техасский песок и стирающей зубы о камни. Хенджина, наверное, отвергло небо и пригвоздило к земле. Он жил где-то между половиц, иногда просачиваясь через гладкие доски. Не оставлял отпечатков пальцев на стеклах, не отбрасывал теней, не портил мебель, не сминал простыни и не пачкал столовые приборы. Иногда плевался краской и много-много плакал.

— Добрый вечер, что вас беспокоит? — Почему мне дарят сердце, заполненное апельсиновым соком?