Связанные красной нитью

Порой, его жадность не знала границ. Часто ему всерьёз казалось, что он мог бы держать его руку в своей дольше, чем всю последующую вечность. Вести касаниями по тонким шрамам, по сильным, знающим цену оружию пальцам, целовать бледные запястья с голубыми, будто чистейшие реки, венами. И тонуть, тонуть, тонуть в его дыхании изо дня в день, из часа в час. Не верилось ему в провидение, судьбу — уж точно не с рук Селестии сыпалась удача. Ему больше нравилась мысль, что наблюдать сейчас за возлюбленным под бескрайней розовой сенью деревьев он мог лишь благодаря самому себе. Было нечто вязкое и противное в мысли о чужом вмешательстве — не оно породило тот особенный, глубокий взгляд, каким его столь часто теперь награждали. Не из-за чужой воли зацелованные им бледные руки тянутся к нему в ответ, лаской согревая щёки и игриво ведя пальцами под веками. Нарочно, вероятно, стирая макияж, превращая его в несуразные мазки цвета. Но от этого улыбка Тартальи становилась лишь веселее. А Чжун Ли на это баловство выгонял из-под его воротника розовые лепестки. Плотные традиционные инадзумские одежды скрывали силу подтянутого тела, делая его обманчиво хрупким и опасно манящим. Поскольку скрывали не только силу, но и излюбленные им черты и изгибы, на которые так и хотелось заново взглянуть. Он правда пытался вести себя воспитанно. Тяготел к идее долгих ухаживаний — чтобы осыпать драгоценностями и вниманием в равной степени. Только драгоценности для Тартальи были не более, чем безусловно красивой, но побрякушкой. В конце-концов, не был он падок на такое, и интерес его к подобному разгорался только при одном единственном условии — если красоту можно было бы подарить младшей сестре. Но передаривать подарки ему не позволяло воспитание. По крайней мере, именно так он утверждал, совершенно неубедительно краснея ушами и заменяя в ухе серьгу на новую, только что подаренную. Пожалуй, подобное было одним из менее навязчивых способов проявить к нему такое внимание, не прибегая к более открытым касаниям. Отчего-то в разуме Чжун Ли зрело убеждение — торопиться не стоило. Даже если им уже удалось стать ближе, чем то позволяли выдуманные им самим социальные нормы. Тарталья, несмотря на всю свою силу и мужественность, заслуживал чёткой убежденности в серьёзности его намерений. Чжун Ли считал себя поистине хорошим стратегом — столько сотен лет провёл на войне, сомневаться сам в себе не смел. Конечно же, всё это теряло всякое значение, когда Тарталья смотрел на него так, что в груди таяло от жара и ныло от необходимости коснуться. В моменте сплетения дня и ночи — уже тонущее за горизонтом солнце ласкало его кожу и горело лучами в волосах, а свет восходящей луны мягко захватывал наступающую тьму, туманом струясь под ногами и ловя падающие лепестки вишни. Чжун Ли знал, каково это, когда пытаются приворожить магией. Встречал и убивал таких, никогда не поддаваясь. Только что поделать, если нет никакой магии, а только искренняя очарованность и любовь, поющие в сердце? Оттого, не успело солнце окончательно пропасть за горизонтом, а лунная ночь — поглотить собою сад, как он уже вёл языком по дрожащей в обрывистом дыхании шее. Собирал чудную смесь запаха — прилипший запах вишни отдавал привычной стальной ноткой крови. Пальцы в шрамах хватались за его плечи, за ворот, за волосы безболезненно, лишь в знакомом ему исступлении. Выражение такой же жажды, какую испытывал он, ведя горячими поцелуями выше, прямо по вене, до подбородка, пока не нашёл губы. Затем испивая с них первый тихий стон. Несмотря на всю свою силу, бёдра Тартальи удивительно легко поддавались его пальцам даже под слоями кимоно. С тихим вздохом Тарталья отвернул голову, довольно жмуря светящиеся от луны глаза, и самовольно развязал собственный пояс. Чжун Ли, не в силах отстраниться, продолжал целовать его щёку, медленно перебираясь носом в волосы, глубже вдыхая желанный запах. А руками, отбросив всякие попытки испытать стыд, беззастенчиво полз вниз. Сначала поймал жаркое трепыхание сердца в бледной груди, после дрожи живота, ниже… внезапно не находя самого очевидного — нижнего белья, какое могло бы замедлить его хоть немного. Горячее возбуждение Тартальи легло ему в ладонь без какого-либо труда, напрямую, заставляя его дыхание замереть. На ухо ему раздался совершенно беспощадный в своей игривости смешок. — Бесстыдный, — вышло неожиданным хрипом, и Чжун Ли взглянул прямо в синеву, где плясали монстры из самой Бездны. Тарталья сощурился, довольный собой и, видимо, тем, как внизу его приятно сжали пальцами. — И весь день так рядом с тобой гулял, а ты не заметил, — протянул он с шутливым упрёком, переходя затем на шёпот. — Внимательней надо быть, господин Чжун Ли. Не туда смотрели. Более он не позволил сказать ему ни слова. Вся насмешливость чужого взгляда разом утонула в тягучей неге наслаждения, когда его пальцы начали ласкать чуть коварнее. Он продолжал свои поцелуи, ставшие чуть менее поверхностными и чуть более жадными, чтобы следы от них следующим днём с трудом удавалось прятать под воротом одежд. Слушал становящееся всё более ярким и лихорадочным сердце, так и рвущееся из быстро вздымающейся груди. Вцеплялся в бёдра отчётливее, видя, как на белой коже танцуют золотое свечение от его рук, и наблюдал отражение собственного желание в глубокой синеве. И лепестки продолжали путаться в рыжих прядях, столь очаровательно и прелестно, что выдержка Чжун Ли осыпалась, растворяясь в обожающем взгляде. Тарталья принял его охотно и несколько нетерпеливо, вряд ли намеренно сбивая ему дыхание. Зарывшись носом между его плечом и шеей, Чжун Ли прикрыл глаза, погружаясь в жар глубже, отчётливее теперь чувствуя ответную дрожь и силу, с какой стискивали его бока ногами и цапарали ногтями шею. После эти же пальцы развязали уже его пояс и забрались прямо ему на грудь, начиная ловить ими откровенное сердцебиение. Серебристый свет танцевал в пьяных от похоти глазах, и Чжун Ли, такой же опьянённый, не смел отворачиваться. И всё любил, любил, любил без остановки. На их кимоно сыпалась сакура не только лепестками, но и чешуйками коры, а тишина ночного сада полнилась заглушаемыми в беспорядочных поцелуях стонами.