Связанные красной нитью

Каждое утро — тепло над ухом. Расползается мерными волнами по коже, грея, впитываясь, баюкая. После — жар тела, крепко жмущегося, обнимающего, присваивающего даже в глубокой дрёме. И лишь затем бегущий по закрытым векам свет слабого, вечнозимнего солнца. Он открыл глаза, каждой клеточкой своего тела ощущая окружающий его щит. Слыша всё то же сопение, сплетающееся со свистом ледяного ветра снаружи. И обязательно к губам да прилипнет прядь тёмных длинных волос. Медленно моргнув, всё ещё чувствуя себя пойманной в паутину сонной мухой, он двинулся, сжимая пальцы на крепком запястье, неожиданно отчётливо ощущая выступающие под тонкой кожей вены. И всё — под мягкой тяжестью чересчур большого количества одеял, потому как в этих землях даже большие ящерицы слишком сильно мёрзнут, стоит им потерять бдительность. А затем нега разбилась, будто тончайший стеклянный купол, и он поморщился, просыпаясь окончательно. За дребезжащим, покрытым узорами окном панически затрубили в горн, и даже отсюда, из тепла он услышал, как разом начинается очередной день. Как стучат оружием, и ответом этому становится мысль о собственной лени. У него получилось убрать прилипшую к губам прядь, источающую слабый запах сандала и мирры — несвойственный, чужеродный для других, но слишком привычный ему лично. Это всё, что ему дают сделать, прежде чем крепче обвить его тело руками и утащить обратно под ворох одеял, как пытаясь и вовсе в них похоронить. Солнечный свет пропал в жаркой тьме, когда он позволил накрыть себя с головой, и в этой темноте он увидел золотое сияние любимых, заспанных глаз. Моракс с каждым годом спал всё больше. Лень у них была одна на двоих, и продолжала расти. — Доброе утро, — вышло слегка хрипло, ниже привычного. Золото сощурилось, затем приближаясь, и сухие губы коснулись щеки, вызвав смех. — У тебя опять губы потрескались. — Чья же это вина? — спросонья Моракс всегда слегка рычал, пытаясь вернуть нормальное звучание собственному голосу. Вздохнув, он зажмурился от очередного тягучего звука горна снаружи, от которого, казалось, затрясся дом. Темнота расступилась, показывая его желающее обратно провалиться в беспробудный, обоюдный сон лицо. Когда звук кончился, он вновь открыл глаза, говоря. — Вернись как можно быстрее. — Ты совсем разленился, — отозвался Тарталья, проводя пальцами по его щекам и ощущая редкие чешуйки. Доступные и видимые лишь ему. Моракс укоряюще взглянул на него из-под ресниц, затем очевидно перебарывая себя и скидывая с них одеяло. С непривычки Тарталья зажмурился от яркого света, а когда открыл глаза, то последние крохи желания выбираться из дома покинули его. Моракс, потирая переносицу, зачесал растрепавшиеся во сне волосы, и лучи морозного солнца преступно растеклись манящим золотом по его плечам. Спустя мгновение Моракс убрал руку от лица и усмехнулся, изгибая губы в улыбке и ловя коснувшуюся его обнажённой груди ладонь Тартальи. Сдаваясь провокации, наклонился, и Тарталья сам заурчал, возясь на месте и сжимая коленями его бока и бёдра. Потом выдыхая с отчаянием: — Земля трясётся. — Они близко, — подтвердил Моракс, теперь нависая над ним, и длинные пряди его взлохмаченных волос щекотали кожу щёк. Лукавство отчётливо проступило на его лице. — И что же, храбрый воин желает отлынивать от своего нового долга ради лишней пары минут в постели? — Ты думаешь, что мне хватит пары минут с тобой? — изогнул бровь Тарталья, скалясь от подступающего веселья и продолжая игнорировать дрожь — всё ещё далёкую, недостаточную, чтобы с полок полетели расписные тарелки. Но они бы вряд ли разбились, Моракс трепетно относился ко всему, что создавал своими руками. На вкус Тартальи — весьма очаровательное хобби, найденное на столь отдалённом севере. За всем этим собственничеством и порой жестокостью скрывалась такая творческая натура, тяготеющая к созиданию. Впрочем, за прошедшие двести лет с окончания войны это было уже едва ли не десятое по счёту увлечение Моракса. В бессмертии страшна лишь скука. Тарталья пока не мог по достоинству оценить подобное — вероятно потому, что его несчастные три столетия ничто в сравнении с шестью тысячелетиями. С половиной. Если он правильно посчитал. — С каких пор ты стал столь… быстрым? — продолжил он, выразительно скользнув взглядом вниз, по груди, животу, до… до того, о чём ему бы и правда не стоило сильно задумываться. Пока что. В конце концов, с каждой секундой земля дрожала всё сильнее. Моракс сощурил глаза в ответной игривости, после отстраняясь и едва ли не сталкивая Тарталью с кровати. Тот недовольно заворчал, оказываясь без защиты и уже чувствуя, как холод старательно пытается пробраться ему под кожу. Моракс же полностью отобрал одеяло и закутался в него, прикрывая глаза. — Иди, — и вздрогнул, когда снаружи раздался повторный звук горна, в этот раз будто бы гораздо более панический. — Прошу. — Я бы и так пошёл, — пробурчал Тарталья, открывая сундук с одеждой и вытаскивая тёплую, сшитую из шкур и меха одежду. Блеск красных, расшитых восточным узором, тканей как обычно привлёк его внимание. Всего доля секунды, прежде чем он закрыл крышку сундука, но мгновенно заставила вспомнить о жарком солнце прибрежья и воздухе, пропитанном различными специями. К сожалению, здесь то была не самая подходящая одежда. Мех воротника защекотал щёки, когда он услышал это — яростный рёв, прорвавшийся даже сквозь привычное завывание ледяного ветра. Что ж, возможно, он и правда слегка задержался. Предвкушение мгновенно нагрело кровь, и он выскочил наружу, прямо в снежную бурю, напоследок успев крикнуть: — Скоро вернусь! Ветер подхватил его будто бы нарочно, сбрасывая со снежного холма, прямо к подножью. Мороз колол пальцы и лицо, заставляя румяниться, а гудение Глаза Бога пропадало в вое бури. Мелкий, редкий снег кружился размытым вихрем, и сквозь него Тарталья увидел это — небольшую колонну из мохнатых, почти что сливающихся со снегом, если бы не чернильные рога, существ. Чем-то они походили на тех огромных зверей, каких в Сумеру использовали для перевозки товаров. Только те были травоядные. Эти же, белоснежные и более свирепые, определённо не могли питаться зеленью там, где большую часть года ледяное солнце не укатывается за горизонт даже по ночам. Оттого, вероятно, они и зверели, решаясь на столь безрассудные поступки, как нападение на небольшой рыболовный городок у северного моря. В каком-то смысле, это была вина Тартальи, так что небольшую долю сочувствия он к существам испытывал — смерть Архонта всегда несёт с собой катаклизмы, стирающие привычный устой в порошок. Однако это небольшое чувство вины не помешало ему пронзить череп первого зверя в колонне. Водяное копьё струилось в его руках, каждое новое мгновение скидывая с себя образовавшуюся ледяную крошку. Грузное существо, затихшее в середине рёва, споткнулось и пропахало мордой несколько сугробов, останавливаясь аккурат перед каменными воротами города. Вся остальная стая существ тоже затормозила, роя острыми копытами снег и опасно мотая рогатыми головами. Их налившиеся кровью глаза уставились прямо на Тарталью, и они как совершенно забыли о воротах за его спиной и толпе вооружённых людей на стене. Воцарилась краткая тишина, в которой не было слышно ничего, кроме нарастающей в своей ярости бури. А затем Тарталья выдернул водяное копьё, слыша треск разломанного толстого черепа, и бросился вперёд, под пение ранее мёртвого океана в собственном сердце. Это повторялось раз в несколько месяцев. Смерть Царицы оставила после себя хаос, новую войну Архонтов, прошедшую чуть менее, чем за сто пятьдесят лет, бесконечные снежные бури, укрывшие чрезмерно толстым слоем снега все земли, от края до края, и мерзкие тёмные пятна прорвавшейся скверны. Из них же лезли монстры, оригинальные в своей отвратительности и беспощадности, и они же служили причиной бешенства большинства уцелевших после столетних заморозков зверей. Время выдалось насыщенным и полезным. В первую очередь для самого Тартальи, поглощающего подаренную ему силу по капле всё быстрее. И, конечно же, он не был одинок на этом пути, всякий раз ощущая родные пальцы, оплетающие его руки в ласке и наставлении. Свою малую родину после случившегося пришлось едва ли не собирать по кусочкам. Война до крайнего севера не дошла — тут была проблема с вещами более привычными, но оттого не менее жестокими. Погода стала лишь хуже, а море оставалось покрыто толстой коркой льда больше века. Так что нет ничего удивительного в том, что Тарталья, по случайности и практически неволе, стал местным маленьким божеством. Его новый статус не шёл ни в какое сравнение со статусом Моракса — он едва ли дотягивал до самого звания «божества», а все его последователи могли уместиться в одном не особо-то и большом доме. И тем не менее… Это оказалось приятно. Местные не боялись его даже если он на их глазах убивал целую стаю тварей, способных растоптать в пыль целый город. Не страшились, когда он возвращался, весь в их чёрной крови и думающий о том, как он снова будет счищать её с меха. Они дарили ему за это подарки. И подобное заставляло его сердце биться чуточку быстрее, чем обычно. В этот раз так тоже было — как только последнее существо лишилось своих рогов, какие он спрятал за пояс, то ворота города распахнулись и к нему высыпались все немногочисленные жители. Их бесцеремонность в желании схватить его за руки и едва ли не помолиться ему прощалась. В конце концов, он едва не променял их спасение на несколько лишних минут нежностей в постели. Так ведь Боги не поступают, верно? Даже если они мизерные и на фоне всех прочих похожи на песчинку. Ему удалось пробраться обратно в город с некоторым трудом, и к концу, всё же, интерес к нему слегка поутих. Но он продолжал слышать их молитвы — пока что только те, что они произносили вслух. За каменными стенами его тоже ждали. Но некто более важный. Мораксу шло всё — шёлковые ткани, деловые рубашки, плащи, различные украшения в волосах, и даже мешок из-под картошки мог смотреться на нём идеально. Однако только до абсурда пушистая, как готовая спрыгнуть живым зайцем и убежать глубоко в лес, меховая шапка, плотно обхватывающая его голову, могла попросту уничтожить всю его привычную божественную стать. Каким-то образом. Всякий раз Тарталья старательно сдерживал первый порыв тихого смеха. — В этот раз ты был занят дольше, — заметил Моракс, когда Тарталья подошёл ближе. Восторженные жители сами по себе вдруг испарились, отступая и даже слегка притихая. У него было подозрение, что это всё из-за Моракса. Что-то он да сотворил за его спиной. — Жалуешься, что тебе пришлось встать с кровати? — фыркнул Тарталья, невольно прикрывая глаза от касания к своей щеке. Моракс не изменял себе — всё также носил перчатки на людях, только здесь более мягкие и плотные. В самом деле, какой мерзлявый дракон. — Верно, — Моракс опустил руку и поправил на плече Тартальи тяжёлый плащ из белоснежных шкур, какой ему успели накинуть в толпе. — Это из тех, которых ты убил в прошлый раз? — Да, они начали шить из них одежду, поэтому в этот раз я был чуток аккуратнее, — Тарталья не успел закончить, как вновь разомлел от прикосновений к своим щекам. Спустя мгновение его губ коснулись поцелуем — холодным, поскольку вокруг продолжал царить мороз, пылинки снега обращались крупными хлопьями, а небо затягивалось серой, унылой пеленой облаков, несущих в себе ещё большую бурю. И всё равно он ощутил тепло, с каким у него запело в сердце. Взглянув на Моракса, он прошептал. — Поэтому у тебя губы и трескаются. — Очевидно, — без доли сожаления отозвался Моракс, беря ладонь Тартальи в свою и пытаясь согреть. Холод не был так уж страшен им обоим, просто это было будто бы некой человеческой привычкой. — Идём, я приготовил завтрак. — Я немного замёрз, — соврал Тарталья. Моракс долго-долго смотрел на него, мерцая расплавленным золотом в радужке, а затем проговорил: — Согрею. На холм, к их небольшому, совершенно небожественному деревянному домику они взбирались, не отпуская рук друг друга.