Сердце, говорившее чужим голосом

Всё было шуткой, просто фарс и блеф, И вся та сцена - лишь нелепый грех. Ты должен был быть частью сделки лишь, конечно, Но в тишине твоей, как будто в бездне вечной. Дрожат вдруг пальцы, не могу молчать, Внутри так больно, нет сил её унять. И эту боль, что в сердце так засела, Нам не забыть, судьба так повелела.

***

      Дверь, закрывшаяся за спиной Ваниллы, отозвалась эхом в груди. Шадоу лежал, прислушиваясь к звукам — и, не дождавшись шагов обратно, тяжело выдохнул, позволяя лицу скривиться в комичной скорбной гримасе. — Меня оставили! Меня покинули! О, трагедия!       Он сбросил покрывало и взъерошил волосы, словно готовясь к особенно драматической сцене. — Где мой Ванилла?! Где слова утешения? Где трепетный взгляд? Где...       Он замер. Прислушался.       Ничего.       Прыгнул с кровати, босыми ногами ступая по тёплому полу, и осторожно приоткрыл дверь. В коридоре — ни души. Только тишина и отголосок удаляющихся голосов. Кто-то звал Ваниллу — срочное дело, важный совет, дипломатия. Как скучно...       Он втянул голову обратно, закрыл дверь и приложился лбом к ней, простонав: — Я… один… в этой холодной постели, в чужой комнате, без огней, без своего Силли-Ванилли...       Шаг влево, два вправо. Он сделал круг, глядя на стены, как будто ждал, что они зашевелятся, заговорят, откроются. Он подошёл к столу — аккуратный, ровный, с книгами, какими-то письмами. Коснулся пером чернильницы. — Не его стол. Где пергаменты, исписанные бредом? Где отчаянные каракули в три ночи? Где следы сердечных припадков и философских экзистенций?       Он поднял какую-то книгу, пролистал — и уронил обратно с выражением глубокой обиды. — Даже бумага скучная…       Подошёл к окну. Встал на цыпочки, уткнувшись носом в стекло. Сад там, деревья — его сад где-то там, за холмами, но не этот… этот — чужой, слишком живой, слишком солнечный. — Ууууууф…       Он театрально бухнулся обратно на кровать, раскинув руки в стороны. — Если ты сейчас меня не развеселишь, Ванилла… я приду и укушу тебя. В ухо. Прямо на дипломатическом совете. Пусть все эти "Печеньки" в белых мантиях увидят, с кем ты играешь…       Он закрыл глаза. На секунду.       Но на этой секунде — будто щёлкнуло что-то в груди. Он замер. Ладони сжались в ткань постели. Искажённая усмешка исчезла. — А знаешь что… — пробормотал он, — мне ведь понравилось. То, как он смотрел. Он начал подозревать.       Слова исчезли в полумраке комнаты, а улыбка, медленно растворяясь на его губах, превратилась в тонкую, проницательную линию. Он выпрямился на кровати, положив одну ладонь на грудь, другую — на висок, словно пытаясь выдавить из себя вдохновение через пульсацию мыслей. — Если он начал подозревать… — прошептал он, — значит, нужно вложить ложь глубже. Убедить его не глазами, а жестами, дыханием. Чтобы ложь стала частью его истины.       Он встал и сделал шаг к столу. Там лежала та самая книга, которую он минуту назад счёл скучной. Открыл её — не ради содержания, а для вида. Беспорядочно пролистывая страницы, он продолжал думать: — Симптомы. Их должно быть больше. Усталость, светобоязнь, головные боли, дрожь в пальцах, внезапные всплески бреда... да, да, всё это он уже видел где-то.       Он вытянул руку и провёл по воздуху, будто рисуя новую роль. — Сливки Сумерек. Странник с покосившимся рассудком и мерцающей памятью. Сегодня — я тих и апатичен. Завтра — плачу от падения лепестка. Послезавтра — говорю на языке, которого не существует. Ха!       Он засмеялся коротко, плутовски, и начал расхаживать по комнате. — Надо быть осторожнее. Он слишком внимателен. Его посох глядит в душу. А глаза… — тут он усмехнулся, — пусть и закрыты, но слышат каждое колебание моего голоса. Он чует ложь кожей, этим ... золотым сердцем своим. Глупец… красивый, чистый глупец.       Он снова подошёл к окну. За стеклом день медленно тёк, как карамель по краю чаши. Ветви деревьев покачивались в слабом ветре, лепестки срывались и падали, как забытые обещания. Шадоу провёл пальцем по стеклу. — Всё ради цели… — выдохнул он. — Ради того мгновения, когда я возьму то, что по праву должно принадлежать мне.       Он представил это. Эту сцену, сыгранную однажды, когда маски будут сорваны, и театр сменится на трагедию. Он стоит близко. Очень близко. Ванилла дрожит, губы чуть приоткрыты, взгляд растерянный, но уже не слепой — уже понимающий. А он… он протягивает руку. Сквозь сердце. Сквозь душу. Сквозь всю эту приторную добродетель, чтобы достать его — Джем-душу. — Я буду бережен, — пообещал он воображаемому образу. — Сниму его так, как хирург снимает шелковый бинт. Ты и не заметишь, как отдал его мне, мой Силли-Ванилли.       И он улыбнулся.       Свет дня заливал комнату, пробираясь сквозь тонкие, полупрозрачные шторы. Он струился по полу, ложился на простыни, пробегал по лицу притихшего Шадоу. Он всё ещё стоял у окна, облокотившись локтями о подоконник, а подбородок небрежно покоился на тыльной стороне ладони. За стеклом — шум, движение, запахи королевства.       Он моргнул, задумчиво.       И тут — взгляд его резко опустился. Прямо у входных врат замка двигалась небольшая процессия. — Хм?.. — едва слышно выдохнул он и чуть подался вперёд.       Среди спутников, в длинном плаще цвета сливок, с распущенными золотыми волосами, неторопливо шел Ванилла. Посох в руке, шаг уверенный, лицо спокойное. — А вот и мой Сладкий Стратег… — прошептал Шадоу, уголок губ приподнялся, — отправился вершить добрые дела.       В тот же миг он резко отпрянул от окна и прильнул к стене рядом, утопая в тенях. Осторожно отогнул край шторы и выглянул сквозь щёлку. Его глаза сузились, вытягиваясь, как щели змеиного взора. — Ты даже не представляешь, как близко стоишь от истины, Силли-Ванилли… — прошипел он. — Ещё шаг. Один. И я увижу, как твоя вера начнёт трещать.       Он наблюдал, пока Ванилла не скрылся за поворотом дороги, пока его силуэт не растворился среди деревьев. И лишь тогда, с тяжёлым выдохом, Шадоу отступил от окна, бросив на улицу последний пронзительный взгляд. — Ушёл... — прошептал он, — наконец.       Он вернулся к кровати, сел на её край, сцепив пальцы в замок. Несколько мгновений просто молчал, уставившись в пол. Потом громко вздохнул. — Я ненавижу это тело, — сказал почти шепотом. — Оно... медленное. Тяжёлое. Не гнётся как надо. Говорит не тем голосом.       Он посмотрел на свои ладони. Длинные пальцы, чужие ногти, незнакомая текстура кожи. — Этому образу слишком легко верят, — усмехнулся, криво, — стоит лишь чуть надорвать голос, и уже тянут чай с мёдом. Протяни руку — и тебя поднимут, переоденут, накормят с ложечки... ха! Театр абсурда.       Он откинулся назад, глядя в потолок, и сцепил руки за головой. — Но обстоятельства... — протянул он с иронией. — Ах, как они вынуждают. Неудобное тело — не беда, если в нём можно спрятать клыки.       Его улыбка погасла, когда он закрыл глаза. Он замолчал, вновь прислушиваясь к тишине. Комната казалась другой без присутствия Ваниллы — прохладной, тихой, почти неуютной.       Шадоу открыл глаза. Мгновенно. Как будто кто-то вложил мысль прямо в его разум. — Ах… — тихо выдохнул он, зрачки дрогнули, — но ведь это… идея.       Он медленно сел, пальцы потянулись к вискам, будто разминая мысли вместе с кожей. — Болезнь… да… конечно… — он склонил голову, разглядывая собственные колени, и уже говорил почти шёпотом, — нечто редкое… старое, забытое… проклятие.       Он резко встал. Протопал босыми ногами до окна, словно сцену репетировал. — С каждым разом, как я вру… мне становится хуже. Да, да-да-да. При каждом нарушении правды — боль. Словно кто-то выворачивает кости. О, как мучительно, как поэтично! — он театрально запрокинул голову, поднимая руки в воздух. — Забавно, не правда ли? — усмехнулся он, и в голосе его зазвенело что-то почти искреннее. — Я… я, кто лгал всю жизнь, кто из лжи плёл себе маску, имя, целую личность… я страдаю от лжи. О, какая ирония. Сладкая, как приторный ликёр.       Он схватил подушку с кровати, прижал её к груди и рухнул назад, на матрас. Снова. — Ну, Шадоу, милый, как же ты это разыграешь?.. — пробормотал он, уставившись в потолок. — Спазмы, стоны, искажённое дыхание?.. Может быть, дрожь в голосе? О да, он это купит. Он поверит. Уж кто-кто, а наш Сладкий Доктор не оставит страдальца без внимания…       Он на мгновение замер. Веки закрылись. Лицо его стало странно спокойным. Почти мирным.       Он встал снова, плавно, почти танцем, как актёр на сцене перед последним актом. — Значит, мы играем в страдание? — выдохнул он, поворачиваясь к зеркалу.       Оттуда на него смотрело чужое лицо. Шадоу слегка наклонил голову, провёл пальцами по щеке, а потом — резко, резко скривился в вымышленной гримасе боли. — Ах! — голос его дрогнул. Он закашлялся, рухнул на колени и изогнулся, словно что-то внутри пронзило его иглой.       На миг — полная тишина. Только стук сердца.       Шадоу медленно встал. Выпрямился, поднял голову, пальцами провёл по скулам, затем по волосам, приглаживая выбившиеся пряди с тщательностью безумца, готовящегося к коронации. Его отражение в тусклом стекле слегка дрожало от света, но в глазах отразилась уверенность, почти опасная. — Я точно смогу отлично сыграть, — выговорил он, словно ставя подпись под приговором.       Он сделал шаг вперёд. Потом ещё. И ещё. Комната стала его сценой: он шагал по ней, как дирижёр по оркестровой яме, репетируя интонации, фразы, даже выражения лица, от которых у любого зрителя бы защемило сердце. — "Мне так больно... когда я вру..." — пробормотал он, и голос его дрогнул. — "Каждое слово — как заноза в кости..."       Он сделал паузу, наклонился, схватился за живот.       После чего поднялся, мотнул головой, будто стряхивая эмоции. — Хм... слишком пафосно. Надо проще. Душевнее. Как он любит.       Он поднёс руку ко лбу, драматически закрыл глаза. — "Это… проклятье. Не болезнь. За каждый обман — боль. Не веришь? Посмотри…"       Он вновь выпрямился и повернулся к двери. Наступила вторая пауза. Та, что всегда приходит перед безумием. — Так. Репетиция окончена. Проверим кулисы.       Он подошёл к двери и приоткрыл её осторожно, одним пальцем, будто боялся, что за ней будет не коридор, а яма с шипами. Щёлкнул замок, чуть скрипнула петля — он вздрогнул и затаился. Никаких шагов. Ни голосов, ни посохов, ни заботливых слуг. Тишина — сладкая, как предчувствие.       Шадоу скользнул в проём, одним движением — и дверь закрылась за ним, будто его здесь никогда не было.       Коридор встречал его мягким светом и обманчивым спокойствием. Он пошёл вперёд — крадущимися шагами, как кот, проникший на запретную территорию. Слева — витраж. Справа — гобелен с изображением героических времён. Всё дышало величием.       Всё раздражало. — Где же ты прячешь свои святыни, мой милый король? — прошипел он, сжав губы в почти ласковую усмешку.       Он миновал первую арку, свернул налево, оглянулся через плечо. Нет никого. Только тишина и аромат ландышей, что, казалось, впитывался в каменные стены. — Хм… вот это уже интересно, — буркнул он, остановившись перед деревянной дверью, украшенной тонкой резьбой. Очень простой, очень чистой, слишком… ванильной.       Он медленно обвёл взглядом пространство, прижался к двери щекой и прислушался. Ни единого звука. — Риск? Да. Стоит ли он того? Абсолютно.       Рука потянулась к ручке.       Дверь поддалась — с тихим щелчком. Не заперта. — Ах, Пьюр... — с иронией выдохнул Шадоу, приподняв брови, — доверие — это, конечно, прекрасно… до тех пор, пока тебя не обкрадывают.       Он вошёл внутрь, словно гость в храме, шаг за шагом, медленно, осторожно, но с тем превосходством, как будто этот храм с самого начала был его. Щёлк — и дверь за ним закрылась. Не громко, не вызывающе. Но окончательно.       Комната встретила его мягким, тёплым запахом. Ваниль. Мед. Свежие свитки, сушёные травы, тёплое дерево. Не резкий аромат, а обволакивающий — как будто сама комната знала, кто в ней живёт. Кто дышит этим воздухом. Кто оставил следы на каждом предмете.       Шадоу вдохнул, глубоко, с прищуром, как змея, втягивающая запах добычи. — Вот ты какой. Настоящий, невидимый. Прячешься в уюте, в тепле, в хаосе своего стола... — прошептал он, уже не с усмешкой, а с почти искренним интересом.       Он прошёлся по комнате, легко касаясь пальцами стен — как пианист, играющий по нотам из воздуха. Его пальцы скользили по камню, по дереву, по гобелену с изображением светящегося цветка. — Всё слишком мягко… слишком наивно. Как будто ты и не воевал никогда, а только варил зелья и читал сказки, — прошептал он, почти ласково.       Шаг за шагом он подошёл к столу. Там была целая картина — настоящий беспорядок. Сверху — раскрытый свиток, усыпанный записями, слишком аккуратными для спешки. В чернильнице — перо с остатками золотистых капель. Справа — сушёные листья и цветки, смятые от постоянного перебора. Слева — чашка, в которой уже давно застыл мёд, и, о боги, даже пролитая капля на бумаге. — Ах, Ванилла, ты ужасен как мастер порядка. Но знаешь… в этом есть шарм. Ты настоящий. Без масок, — Шадоу наклонился ближе к чашке, вдохнул. — Мёд. Немного шалфея. Лимон? О, ты даже чай пьёшь как будто из книги для добродетельных королей.       Он сел на край стола, не заботясь о том, что мог смять бумаги, и обвёл комнату взглядом. — Твоя постель... даже она не заправлена, как положено. — Он хмыкнул. — Какой ты неряшливый святой.       Повернулся, оглянулся — и подошёл к полке с книгами. Провёл пальцем по корешкам. — Травники, хроники, философские трактаты. — Он прищурился. — Ни одного театрального текста? Разочаровываешь, мой дорогой. Где же трагедии? Где страсти? Где "О, бедный Йорик!"?       Он поднял одну из книг, открыл наугад. Почерк Ваниллы — мягкий, ровный, как его речь. Он провёл пальцем по строкам, будто касался кожи любимого врага. — Ты и на полях пишешь добром. Ну конечно.       Шадоу вздохнул, и на мгновение его выражение стало серьёзнее. Он закрыл книгу и подошёл к постели. Присел. Коснулся подушки. — И всё же... ты живёшь, как будто не боишься, что кто-то придёт за тобой. Как будто ты не знаешь, что монстры подкрадываются именно к тем, кто оставляет дверь незапертой.       Он лёг на кровать. Развалился, закинув руки за голову, уставился в потолок. Пару секунд — тишина. А потом: — Я бы мог забрать у тебя всё. Тихо, быстро, без боли. И ты бы даже не понял. Но знаешь… — он закрыл глаза, — мне хочется играть.       Он лежал на мягком ложе, как ядовитый цветок, распустившийся в чужом саду. Под руками — простыни, пахнущие травами и мёдом. Под спиной — тёплая подушка, немного вдавленная, как будто она всё ещё хранила очертания того, кто здесь спал. Всё в комнате дышало Пьюром. Тёпло. Уютно. Безмятежно. Не так, как должно быть. Не так, как заслуживает враг. — Вот ты где.. — выдохнул Шадоу, прижимая ладонь к подушке, будто касался самого Ванильного. Его голос был мягким, почти интимным. Слишком интимным.       Он провёл пальцами по ткани, лениво. Подушку он прижал ближе, к себе, как будто в ней был сам Ванилла. Как будто это его волосы он трогал сейчас, его дыхание ощущал рядом. — А я ведь думал, что хочу Джем, — почти шёпотом, будто исповедовался перед потолком. — Но, кажется… мне нужен ты, Нилли.       Имя сорвалось с его губ, сладкое, как мёд, но с привкусом яда.       Он усмехнулся. Сначала тихо, как будто скользнула мимолётная мысль. А потом — громче. Смех, низкий, срывающийся на ласковое рычание. — Ты! — Он уткнулся носом в подушку, глубоко вдохнув. — Ты раздражаешь меня, сводишь с ума, своей добротой, своим идеализмом, своей глупой, отвратительно искренней улыбкой. Ты святой, но у тебя такие тёплые руки… — Он захихикал. — И я хочу сломать тебя, Ваниль. Для себя. Чтобы ты смотрел только на меня. Чтобы ты перестал быть добрым. Чтобы стал моим.       Он разлёгся шире, забросив одну ногу на другую, словно был не в логове врага, а в своей собственной спальне. Смотрел в потолок, как в зеркало своих желаний, и в глазах у него плясал огонь. — О, если бы ты знал… каким красивым ты будешь, когда перестанешь быть идеальным.       Он дотронулся до подушки снова. Погладил её, как гладят любимца. — Мой Нилли… мой маленький Ваниль… — вкрадчиво, почти мурлыча. — Я тебя украду. Я тебя изуродую. Я заставлю тебя шептать моё имя. Не для мира. Для меня.       Он закрыл глаза и на миг затих. Только лёгкое движение пальцев по ткани. Только дрожь губ. Только хищное удовольствие от плана, который только начинает разворачиваться.       Милк шевельнулся, выгибаясь на кровати, словно кошка, которая нашла мягкое местечко и не собиралась его покидать. Простыни чуть шуршали под его движениями, а запах — этот тёплый, до тошноты сладкий аромат — проникал в ноздри, оседал внутри, растекался по телу. Он извивался в нём, как яд, но такой, от которого не хочется умирать — наоборот, хочется ещё. — Нилли… — он почти пропел, перекатившись на бок и прижав подушку к груди, уткнувшись в неё, как в живого. — Сладкий ты мой... ммм. Слишком сладкий. Прямо липнешь ко мне, даже когда тебя нет.       Он заёрзал сильнее, подбирая ноги, будто собирался свернуться клубочком. Щёку прижал к подушке, и хихикнул — звонко, в голос, безумно. Смех срывался с его губ как хрип, то ласковый, то с ноткой чего-то жутковатого, словно где-то внутри трещала стена, и наружу выползала суть. — Как же ты раздражаешь. Как же ты, черт бы тебя взял, прекрасен. Идеальный. Бесконечно терпеливый. А если я укушу тебя посильнее? Что ты сделаешь, а? Скажешь: "Ой, Шадоу пожалуйста, не кусай меня так?" — он захихикал и закрыл лицо подушкой, смеясь в неё, чтобы не разразиться истерикой на весь замок.       Ему было весело. По-настоящему весело.       Весело и страшно.       Потому что с каждой минутой, проведённой в комнате Ваниллы, он чувствовал, как стирается грань. Не между ложью и правдой — нет. Грань между целью и одержимостью. — И ты даже не знаешь, что пригрел змею, а? — прошептал он, поглаживая подушку, словно она могла ответить. — Пустил меня в своё логово, в своё… тепло. Наградил вниманием, заботой… и думаешь, это всё просто так?       Он резко сел. Волосы растрепались, глаза блестели. — А если ты узнаешь, кто я? Что ты сделаешь? Прогонишь? Разгневаешься? Заплачешь? Или... — он наклонился вперёд, положив локти на колени, пальцы сцепились замком. — Или скажешь, что всё это знал с самого начала… и не остановил?       Он замолчал. Только грудь тяжело поднималась. В голове вихрь мыслей. В теле — дрожь. От возбуждения? От страха? От жажды? — А знаешь что… — прошептал он снова, опуская взгляд. — Если ты действительно догадаешься…Я не остановлюсь.       Он пробыл там дольше, чем собирался. Комната Ваниллы втянула его, как омут — тихий, тёплый, предательский. Сначала были мысли, потом — прикосновения, потом — запах, потом... он сам, разложившийся по частям, как маска на раскалённом металле.       Он ещё немного полежал, позволив себе прикрыть глаза и выстроить в голове десятки сценариев: как он ломает Ваниллу, как Ванилла ломает его, как они танцуют в этой вечной, вымышленной лжи, как вальс на лезвии ножа.       Но время — его худший враг — тикало. И он всё-таки встал.       Тихо.       Осторожно.       Резко прикрыв за собой дверь, будто боялся, что воздух сам проговорится.       Обратно шёл быстро, сгорбившись немного, пряча лицо в вороте, будто всё ещё играл роль "больного", хотя в коридорах, к его удивлению, не было ни души. Ни одного шага, ни звука — только его собственные шаги, скрип пола и гул мыслей в голове. Он вошёл в отведённую ему комнату. Она встретила его холодом. Стены всё те же, запах всё тот же — пыль, скука и проклятие.       Никого.       Никто не пришёл.       Никто не проверил. Скорее всего - раз нет суматохи, мол "пропал больной".       Он захлопнул дверь с излишним звуком, резко, раздражённо, как будто хлопком хотел ударить невидимую обиду. — А? — с издевкой бросил он в пустоту. — Где фанфары? Где забота? Где "о боже, наш бедный больной странник, не умер ли он?"?       Подошёл к кровати, почти бросился на неё, откидываясь с тяжёлым выдохом. — И никто не пришёл… — бормотал он, щурясь на потолок. — Никто. Ни слуги, ни эти вечно болтающие помощнички… — И ты, сладкий мой, ты тоже… — с усмешкой и укором. — Ушёл. И оставил. Даже не… даже не проверил перед уходом?       Он вскочил, начал метаться по комнате, как зверь в клетке, хватая то подушку, то плед, с силой бросая их обратно. Всё раздражало — цвет стен, узор на шторах, даже собственная тень. — Неужели ты... поверил? И забыл? — Он замер, развернувшись к двери. — Или ты проверяешь меня? Играешь?       Он тяжело дышал, грудь вздымалась, как после долгого бега. Милк снова сел, теперь осторожно, будто его гнев вытек из него и оставил пустоту. — Или ты действительно решил… что я не важен? Ведь для него - я обычный странник. — тихо. Почти обиженно. Он засмеялся, коротко, горько.       Он упёрся локтями в колени, закрыл лицо руками. Несколько секунд — только тишина. Потом хриплый выдох. — Ладно. Ладно, сладкий. Так ты хочешь играть? Я умею играть. Лучше всех.       Шадоу поднял голову, медленно, и взгляд его был острым, как лезвие. Зрачки сузились, как у хищника. И он снова шепнул — не ему, а себе: — Только попробуй оставить меня одного ещё раз.       Пауза.       Вдох.       И… снова слова. — Я напомню, — тихо, в пустоту, в стену. — Напомню тебе, мой добрый, светлый король… что ты, Ванилла, оставил больного и умирающего странника.       Он поднял глаза — в них плескалась обида, дикая и наигранная, но в то же время настоящая, рождённая из искажённого желания. — Один. В этом холодном, отвратительном месте, — Шадоу встал, сделал несколько шагов, пошатываясь, как будто подкошенный. — С чужим телом, чужим именем и... черт знает, с чем ещё. — Ты ушёл, а я… я тут. Никакой заботы, никакого взгляда. Никакой твоей чертовой сладкой жалости.       Он сделал паузу, зажал грудь рукой, будто в нём проснулась боль. Настоящая ли? Кто разберёт — он ведь сам себя теперь обманывал. — Надо сыграть это… сыграть так, чтоб он больше не ушёл. Чтоб не посмел.       Он резко повернулся, подбежал к зеркалу, которое висело на стене. Смотрел в него долго, тяжело дыша, потом говорил самому себе, глядя в искажённое отражение: — Глаза — чуть тусклее. Лицо — бледнее. А ты, милый, говори медленно. Паузы. Больше пауз. Пусть в каждой — мольба. Пусть каждый взгляд его режет, как нож, потому что ты жалкий. Жалкий и такой трогательный.       Он запустил пальцы в волосы, взъерошив их. — Слова… какие слова?..       Он закрыл глаза, и начал твердить шёпотом: — «Я пытался не мешать… простите…» — «Я не хотел быть обузой…» — «Мне… просто так плохо, наверное, я… не знаю…»       Пауза. Взгляд в сторону, чуть дрожащий вдох. — «Я чувствую себя всё хуже.. Жар, ломка, галлюцинации.. Я думал вы не вернётесь..».       Он захихикал. — Ах, какой же ты… умница, Шадоу. Да ты просто бриллиант театра.       Он развернулся, пошёл по комнате кругами, и вновь заговорил: — Ему ведь не всё равно. Не может быть всё равно. Он заботится даже о проклятых цветах, о любых, даже ядовитых. Даже о душах, что не просят… — А я ведь душа, не так ли? Жалкая, чужая, незваная — но он уже принялся заботиться.       Милк резко остановился, прижал ладонь к груди, как будто почувствовал боль.       Наклонился, тихо: — А я ведь… я ведь начинаю верить, что он нужен мне.       Он упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку, выдохнул: Я разыграю это так, что ты сам себе не поверишь. Поверишь, что моё сердце треснуло, когда ты ушёл.       Он лежал, как растерянный актёр после финального акта, посреди своей личной сцены, где зрителей нет — только пыль, подушки и слабый запах ванили, всё ещё витавший в воздухе, словно тень исчезнувшего хозяина. Потолок — пустой, немой. И всё же он смотрел на него, как на бога. Или присяжного.       Рука медленно поднялась ко лбу. Пальцы скользнули в волосы, сжались в кулак, натянули прядь — не больно, но резко. Как напоминание, что он ещё здесь. Всё ещё в этом теле. Всё ещё в своей роли.       Он хмыкнул. Смешок сорвался легко, как капля яда с кончика ножа. Не весёлый. Не несчастный. Просто… правдивый. — Я веду себя как полный псих… — прошептал он в темноту, почти ласково, будто признавался в любви. — А когда я им не был?       Губы дрогнули в новой ухмылке — из тех, что прячут под ней лезвие.