Время Серенад

Все что недвижимо, как слово справедливо Не воспротивится и не позволит взять, Изрезать, истерзать, наполнить желтой нивой Волос твоих. Увы, ничейный зять… Я вам, увы, ничтожнейший любовник Верховный юдекс оставляет строфу незавершенной, листок рвется и отправляется в корзину для непотребных к рассмотрению бумаг под его рабочим столом. *** Это началось достаточно давно, ещё до процесса над её отцом. Навия будто преследовала его на каждом углу, то приезжала с отцом по делам в город, то приходила к кому-то из друзей в здание суда, то за каким-то бесом отправлялась в крепость Миропид аккурат в тот момент, когда он сам посещал тюрьму. Однажды они вместе с Шарлоттой поймали его перед входом в театр. Не встретили, а именно поймали, бессовестно сфотографировал из-за кустов. Спустя неделю Шарлотта принесла ему получившееся шутливое фото и тот нашел его весьма сносным, но не из-за собственной уморительной позы, а от тени Навии, падающей рядом с ним. Их случайные встречи невозможно было предугадать. Однажды он застал её посреди улицы во время проливного дождя. Как назло это был жилой квартал и не было ни одного козырька на всей улице, чтоб укрыться от воды с неба. Несмотря на ливень, Навия была воодушевлена и даже радостна. — От воды у меня вьются волосы, а у вас вьётся жабо! — Она тряхнула вымокшими прядями, засмеялась, и Нёвиллет засмеялся вместе с ней. Дождь стих, над крышами клубился пар, солнце бликовало в лужах. А потом состоялся процесс. Случайные встречи прекратились. Это дело было необычайно долгим, всё затягивалось по множеству причин, свидетели, допросы, подписанные всеми инстанциями бумаги, время утекало. Дни капали один за другим, а Навия смеялась, приходила на предварительные слушания дела и смеялась в лицо жандармам. Так смеются правые во всём. Даже когда её отец попал под стражу, а на неё обрушились все дела Спина ди Расула, она смеялась. Приходила навестить его с устами полными сплетен и новостей, а Нёвиллет никак не мог понять, верит ли она в его грядущее освобождение по-настоящему. А потом её саму взяли под стражу. Дело принимало серьёзный оборот. Нёвиллет маялся до тех пор, пока не признал, что просто переживает за эту неугомонную девчонку. Обида схлынула, как только ему принесли материалы дела и её непричастность ко всему подтвердилась. Задержание было скорее формальностью, чем необходимостью. — Они что, думали, что какие-то решетки способны меня удержать?! Если потребуется, я дойду до верховного юдекса Фонтейна и буду отстаивать правоту уже перед ним! — Кричала Навия, когда её отпускали. — Так и запишите, что сегодня был отпущен на свободу опаснейший из преступников. Пусть все газеты знают, что Спина ди Расула не постоит за ценой и выступит против любого судебного беспредела. — Журналисты толпились перед зданием театра, будто на выходе их ждала величайшая из звёзд эстрады. Навия была в ударе и теперь смеялась над всем законопорядком в Фонтейне. Нёвиллет бережно сохранял каждую газетёнку, где упоминалось её выступление после освобождения. За огромный срок, который он отбыл на посту верховного судьи, и за ещё больший срок, что он ходил по землям Фонтейна, он привязывался к людям не раз. Чувство привязанности было ему знакомо, как и любопытство к чужой судьбе. После суда и вынесения приговора еë улыбки он больше не видел. После процесса она сидела в его кабинете и плакала. Он же сам делал то же самое, что обычно, если какая-то просительница в его кабинете пускала слезу… почти то же самое. Платок, который он предложил ей был его собственным, а вода… — Это справедливо. Вы же сами понимаете, что раз так, то это справедливо. — Тихо говорила она, совершенно в свои слова не веря и от того терзая платок пальцами. — Нет. Это не справедливо. — Он в свои слова верил, но только потому, что против судебной машины они ничего не значили. — Вы можете меня ненавидеть за этот приговор. — Вас? — Она усмехнулась сквозь слëзы. — Вы то здесь причëм? Вы же не преступник. — Но преступление я всë же совершил. — Не совершали! То, что приговор нельзя отменить, про этот все знают! До этого сколько носились, доказывали, собирали, вы же видели. Вы все улики видели. — Тараторила она, то и дело прикрывая платком глаза. — Но ненавидеть меня всë же можете. Хотя бы обидьтесь, так будет лучше. — Лучше? Лучше, чем что? Чем горевать о смерти отца?! — Еë горе выплëскивалось по второму кругу. Он присел рядом с ней, любезно подставив рыдающей даме плечо. Какое-то время они сидели неподвижно, она всхлипывала, а он сидел рядом с ней. Ни словом, ни прикосновением не смел он нарушить сейчас поток еë печали. По крайней мере, когда плакала Фурина, она не терпела чужого участия. — Нет! Нет, нет, нет! Вы точно не человек, месье… Месье Нëвиллет. Не может человек быть таким чëрствым, таким сухим. — Навия утëрла слëзы и решительно от него отпрянула. Она покраснела от слëз, но голубые глаза горели решимостью. Еë прекрасные глаза горели. — Моя мягкость в слезах ваших. — Прошептал Нëвиллет ей вслед. Дверь тихо за ней закрылась, ковры в коридоре глушили стук каблуков. Она ушла, не удостоив его прощанием. Людям это свойственно — обрывать связи, даже самые незначительные и тонкие. Так им легче. Это Нёвиллет тоже знал. Люди предсказуемы, но от этого менее горько не делалось. Явление Путешественника добавило в его представление о людях новых красок. Оказывается, Навия и не думала его сторониться, оказывается, он сам не перестал интересоваться её похождениями. В потайном ящике его стола стали появляться письма к ней. “ Пишет вам совершеннейший идиот, неспособный даже отправить написанное…» — лежит в ящике стола. “ Думал о вас так долго, что распогодилось… “ — лежит в ящике стола. “ Послал вам книгу, в ней говорится, что в безнадëжных случаях, подобных моему, случается дарить даме цветы. Прочтите и, молю вас, ответьте, так ли это…» — лежит на столе рядом с книгой. На диво Мелюзине, которая приходит пробираться в кабинете, это любовный роман. Одно письмо ей всё же было отправлено, в нем было фото, то самое, сделанное ей самой. «Сохраните его, если хотите. А не хотите — порвите и направьте обратно» — гласила короткая подпись на обратной стороне фотографии. Чай с ромашкой не помогает. Нёвиллет хочет перестать думать о каждом своём шаге, как о чём-то, что можно ей рассказать при следующей случайной встрече. Нёвиллет уходит на перерыв и бесконечно долго выбирает десерт к чаю. Фурина находит его в состоянии замешательства перед сладкой витриной в буфете. Он прикрывает глаза, как только она приближается. Нёвиллет смотрит в отражение люстры на стекле витрины, люстра большая с тканевым, жёлтым абажуром с бахромой и кружевами. Тень от Фурины перекрывает его собой. Очередной судебный процесс завершается положительно. Оратрис Меканик д’Анализ Кардиналь не ошибается и не выдаёт осечек. Так было с её отцом, так есть и сейчас. Нет разницы, судят воришку или убийцу, мужчину или женщину. Нёвиллет задерживается после судебного заседания и долго смотрит на бездушную машину. — Ты меня осуждаешь? — Спрашивает он у неё. — Осуди меня! Пожалуйста, осуди! — Дверь в зал гулко бухает и только чужое присутствие останавливает Нёвиллета от того, чтобы упасть на колени перед судебной машиной. Он всё ещё стоит спиной к вошедшему, но прекрасно слышит стук каблуков по каменным ступеням. Шаг твёрдый, солдатский, но не мужской. Вошедший стоит молча, на расстоянии пары шагов прямо перед сценой, а Нёвиллет… Нёвиллет успокаивается. В воздухе запах рома, и моря, и нагретого солнцем песчаного берега, и сосен, и ромашкового чая. Позади слышится вздох, Нёвиллет слышит, как на вздымающейся груди поскрипывает корсет, слышит, как шуршат перчатки, когда руки сжимаются в кулаки. — Спасибо… — Думает Нёвиллет, обращаясь мыслями к судебной машине, а чувствами к стоящему позади. — Спасибо, за наказание, что посылаешь. Нёвиллет не двигается до тех пор, пока вошедший не поднимается к выходу и дверь не хлопает ещё раз. Только тогда он круто разворачивается на пятках и бежит к выходу сам. Снаружи ходят люди, стук каблуков, голоса в унисон, шум фонтана, играющие возле него дети. В воздухе аромат радужных роз, мяты и собирающихся на горизонте грозовых туч. Следующая их встреча не была случайна. После спасения Навии от воды первозданного моря (в чём Нёвиллет никогда не признается) и после спасения всего Фонтейна, он последовал советам из книг. В цветочном магазине он выбрал самый красивый букет синих роз. Такого цвета было небо сегодня утром, такого цвета была морская глубина, такого цвета были её прекрасные глаза. — Навия! — Впервые он назвал её по имени, без всяких «мадемуазель», «леди» и «мисс». Она стояла в центре на вокзальной площади около фонтана, а обернувшись на окрик улыбнулась. Так солнце выглядывает из-за туч, так нерпы выныривают на поверхность водной глади, так ощущается вдох, но… всё это было будто бы нарисованное, будто не настоящее. Позади неё солнечные лучи играли радугой в брызгах, вокруг неё проходили люди, стуча каблуками по мощёной площади, во всём этом будто не было звука. Навия ждала приближения Нёвиллета горько улыбаясь и склонив свою белокурую головку в шляпе с вуалью. Золотые локоны всегда прежде забранные в сложные прически теперь просто рассыпались по её хрупким плечам, облаченным в чёрное, не по погоде закрытое платье. — Здравствуйте, месье. — Она протянула ему руку в тёмной перчатке в знак приветствия. — Прогуляемся? Они вышли с главной площади и побрели в сторону водного въезда в город. — Как вам погода? Удивительно солнечно для такого дня, вы не находите? — Навия открепила вуаль от шляпы и шла, подставляя курносый носик солнечным лучам. — Жарковато для того, кто привык корпеть над бумагами в кабинете. — Нёвиллет вслед за ней чуть ослабил шейный платок. — Знаете, а что-то в этом есть… но надеюсь, к вечеру станет облачно. — Вы полагаете? — Полагаю. Иначе ваши прекрасные цветы просто завянут на такой жаре. Боюсь, избранница не оценит. — Он всё ещё нёс букет, будто не имея сил преподнести его сейчас. Нёвиллет почувствовал себя глупо. — Знаете, Навия… Это вам. Прогулка продолжалась ещё полчаса, то ныряя в тяжёлое грозовое молчание, то скатываясь в досужий разговор. С каждым новым словом они будто вязли в диалоге, вечер становился неуютным. Недосказанность нагнеталась пока не закрапала с неба дождевыми каплями. Они свернули с главной улицы к переулку, путь их сделал крюк и теперь возвращался к площади короткой дорогой через тихий жилой квартал. — Знаете, месье… — Дождь продолжал накрапывать, будто боялся становиться серьёзным ливнем. — Знаете, что сегодня за день? — Навия, сегодня… — Да. Тот самый день. — Она сжала руки под тёмной вуалью. — Знаете, месье, а ведь с того самого дня я надеялась на вашу искренность и… не знаю, на что ещё… Простите меня, месье, всё происходит так быстро… — Порыв ветра чуть не сорвал с неё шляпу, от неожиданности она всплеснула руками и упустила букет. — Я… я так не могу, месье. Простите… правда не могу. — Навия, всё идёт своим чередом. Это хорошо, что для чего-то нужно больше времени… — Месье, послушайте! — Она покачала головой, будто осуждая свою скверную привычку его перебивать. — Послушайте! Каждый день я ношу с собой зонт с тех пор, понимаете, месье? Я так верила в вашу искренность, в вашу. В вашу собственную, а не по команде. Каждый день ношу зонт… услыште меня, месье. Простите меня. — Почему? — Она отвернулась от него, чеканя шаг по мостовой в сторону лестницы — Потому что я вас тоже простила. Я простила вас, месье Нёвиллет! — Она пропустила ступеньку и Нёвиллет ухватил её под руку, чтобы та устояла на скользкой от тождя лестнице. — Могу ли я рассчитывать… — Нёвиллет заглянул ей в глаза. Они блестели твёрдостью и решительностью. — Ах, месье! Вы можете всё! Только пожалуйста пусть это, — она повела рукой вокруг — пусть это меня подождёт. Простите меня, Нёвиллет! Простите. Нёвиллет смотрел, как она уходит в сторону речного вокзала. Стоило ей скрыться в здании, как на Фонтейн обрушился ливень. Она не сказала нет, а значит, он подождёт. Нёвиллет проводил взглядом речной трамвайчик с тёмной будто тень фигурой Навии на борту, а когда тот скрылся в пелене дождя, зашагал прочь. *** На другом берегу, где морской бриз разносит по округе запах переспевших пузыринов, в деревне Пуассон, Навия закладывала между страниц книги засушенную синюю розу. Такая же синяя роза нашла приют на её повседневной шляпке. Это была очень уютная и умиротворяющая привычка читать перед сном. Каждый день, наводнённый событиями до краёв, будто замедлялся, когда она отправлялась ко сну с книгой или журналом. Так было и сейчас. Глава закончилась на самом интересном месте, героиня повести оказывалась перед главным жизненным выбором, а Навия даже представить себе не могла, как бы поступила, окажись на её месте. Оставалось чуть больше половины книги и продолжить путь героини Навия решила завтра. Она задула свечу и опустилась на подушку, проваливаясь в сон. Тучи рассеялись. На море образовался штиль. Лунный свет серебрил воду, песчанный пляж, железный остов старого корабля и шутливую фотографию на прикроватной тумбочке Навии.