Escape

Небо над Рио-де-Жанейро вспыхивает огненно-красными оттенками, своими яркими лучами прогуливаясь по стенам бедных фавел. Каждое утро в этих местах ощущается одинаково. Болезненно жгучим внутри, где-то там, в черством сердце и остатках души, чувством временной свободы и мнимой безопасности. Каждый раз наблюдая за этим пожаром, вспыхивающим каждое утро на буквально недавно чёрном небесном полотне, собой несущем все тайны ночи, опасности, скрывающие своей завесой, невозможно не наслаждаться там, как же все таки прекрасно выглядят рассветы Бразилии. Пламеные языки солнца своим светом очерчивают точеные черты лица парня, с разных углов подсвечивая идеальные линии. Слегка ослепляет, вынуждая зажмуриться. Такая опасная, не всем постижимая красота, любоваться которой невозможно без риска. Настолько красноречиво, что в этих словах отражается вся суть жизни в Бразилии. Конечно, это не касается тех, кто способен обеспечить себе безопасность. И пусть солнце неумолимо горит, полыхает, холод ночи все равно не собирается уступать, пробирает до костей, заставляет тело потряхивать и дрожать, как от страха. А может правда от страха? Хёнджин валяется на старом, простреленном и постепенно превращающемся в труху матрасе, который он однажды с трудом затащил на крышу своего двухэтажного дома-коробки, и с усталостью пролистывает уведомления телефона. Его переполняет дикая тревога, но на лице растягивается безумная ухмылка. Ходит слух, что его хотят убить. Хотят убить, и это даже не вызывает особого удивления. Наверное, это было настолько ожидаемо, как рассвет, сто процентов следуемый за закатом. Он знал, что умрет не своей естественной смертью или по несчастному случаю. Знал, что однажды он станет неудобным, его уберут. И неважно, свои или кто-то чужой, факт остается фактом. Но разве от этого становится легче? Осознание, что на тебя уже идёт скрытая охота, понимание, что ты уже успел кому-то перейти дорогу, что продолжительность твоей жизни уже сократилась до пары-тройки дней, быть может чуть больше, режет мозг острейшим лезвием, доставляя сильнейшую боль. Хёнджин никогда не боялся смерти. Ещё в 15 лет, когда тот лишь стал частью картеля, - группировки, держащей власть одной из фавел жаркого Рио-де-Жанейро, он говорил не только самому себе, но и остальным членам постарше и поопытнее, что в страхе при первой опасности не убежит. Ему не верили и любезно называли "соплей", "крольчонком", все в этом роде. Вот только время прошло, Хван не один раз доказывал свои смелость и бесстрашие на делах, порой даже удивляя своими поступками тех, кто многое видал, а смешные прозвища так и не смогли отмыться от загорелой кожи парня. Решительности хоть отбавляй, но статус чокнутого храбреца сразу испаряется, стоит только услышать "Эй, пушистый!" в свою сторону. Благо хоть некоторые ещё помнят его сложное имя. Наверное, Хёнджин может назвать себя сумасшедшим. Многие в картели его и правда характеризуют с поехавшим головой или сбежавшим из психбольницы убийцей. Конечно же, не только за безумный взгляд. За зверскую, пугающую улыбку, за отсутствие любых страхов, кроме одиночества, за то, что берётся за все подряд. Наоборот, временами бояться можно его, потому что крышу сносит конкретно, и это даже без веществ, на трезвую голову. Был ли таким он всегда? Конечно же нет. Возможно, если бы обстоятельства его неудачной и ужасно бедной жизни в трущобах не вынудили вступить в группировку, чтобы хоть кто-то мог поддержать, защитить и научить защите, да еще и чтобы подзаработать, пусть и не на особо законных вещах, он мог бы даже стать довольно успешным человеком где-то там, в низах, в цивилизации, в нормальной части Рио-де-Жанейро. Но жизнь с детства дала понять, что сладко будет только тогда, когда денег хватит на дешевые сладости, либо когда возможность украсть с прилавка пару-тройку конфет выдастся. Стремление Хёнджина стать таким же, как и те смелые парни из картеля, влиться в общество и стать "своим" вынудила наблюдать жестокость и преступления. Разве не пошатнется при таком раскладе хрупкая, неокрепшая детская психика? Хван с дикой ухмылкой всё валяется на сером диване, что-то ищет в телефоне. Их мораль не позволяет обращаться в правоохранительные органы, искать у них защиты. Нет ничего хуже для жителей фавел, чем позвонить в полицию. Что-то случилось? Ты звонишь своей семье, будь то кровной или названной. Семья - вот те, кто тебя никогда не предаст. Те, кто всегда будет на твоей стороне. Но что делать, когда даже твои близкие люди объявили собачью гонку? Может ли теперь Хван вообще кому-то верить? Хороший вопрос. Но пальцы быстрее, чем мозг сообразит хоть что-то, набирают на клавиатуре нужный номер и нажимают на кнопку вызова. Парень вынужден приложить телефон к уху и выслушать ровно четыре гудка, пока на том конце послышится чужое усталое "Алло?" - Меня хотят прикончить. - Что? Хван, ты в своем уме? - Не строй дурачка, хотя бы ты, прошу. Хёнджин больно кусает губы и сжимает пальцами устройство в своих руках. Голова уже начинает болеть, и парень пытается унять нытьё своего мозга, потирая пальцамт свободной руки переносицу. - Ты же знаешь, что я уже давно стал неудобным для Лукаса. - Хёнджин переходит на шёпот. - Сам говорил, что он с тобой сплетничал обо мне. На том конце трубки молчат. Хёнджин ждет лишь какое-то время, уделив немного. Потом понимает, что так можно и умереть раньше, чем должен. - Я приду. - Хёнджин, нет, я сейчас не... - Что?! - Хван почти кричит в свой телефон, не понимая, какой может быть причина отказа. - Меня хотят прирезать, что значит нет?! - Ко мне должны привезти вес, Хёнджин. - А ты мне не доверяешь? Опять тишина. Парень резко соскакивает со своего дивана и начинает наворачивать круги по крыше, шагая по самому краю. - Я приду, и мы поговорим. Я не принимаю отказов, понимаешь? Я не хочу сейчас умирать. - А потом? Что потом? Ты будешь бежать до конца своей жизни? - Поговорим. Хёнджин сбрасывает трубку. Ему нужно было просто предупредить. Телефон летит в задний карман слегка рваных джинс. Он поправляет свою футболку и накидывает старую ветровку поверх. Даже не заходит в свой небольшой дом, просто направляется к жилищу того, с кем он действительно мог бы надеяться на спасение. Последняя надежда в его смешной, комичной, драматичной жизни. Фавелы Бразилии совсем не то место, куда хотелось бы попасть. Куда хотелось бы возвращаться из раза в раз, считать минуты до новой встречи. Хёнджин и сам больной, но уверен, что нет никого хуже, чем те, кто по-настоящему любит эти трущобы. Это высшая степень сумасшествия. Вокруг старые, едва держащиеся на честном слове дома, над головой серое небо. В воздухе запах чего-то острого и жареного, ужасно вредного для организма, но уже привычного для местных. А дым сигарет и тлеющих косяков уже даже не воспринимается рецепторами как новый аромат. Он знаком уже с рождения. Хёнджин знает множество людей в их фавеле Маре, которые мечтали или даже пытались покинуть эти места навсегда, оставив страшную, бедную жизнь за спиной. Бежали, падали и разбивали колени. Голыми руками хватались за горящие, обжигающие надежды. Кому-то удавалось сбежать в тени угасающего на этот день солнца. Кто-то сгорал в пепел, так и не повидав иной жизни. Другие же просто мирятся со своей участью, не лелея и надежды на несбыточное. Все разные. Но всех их объединяет ужасающий страх невинной гибели в бедности и ненависть к тому, где им угораздило родиться. Те ненормальные, кто благодарит всех богов за рождение в фавелах, группируются в картели. Именно на них держится район, именно они здесь заменяют полицию. Они определяют всё, их не волнует наличие действующей власти и уже установленные кем-либо другим законы. Для них есть только они и семья, правительство не значит ровно ничего. Логично подумать, что наверняка они в силу своей неприкосновенности перед вышестоящими устраивают беспредел. Ведь это привычная практика для множества других группировок, независимо от локации. От хорошей жизни в бандиты не идут, так в чем же исключение для опасной и жгучей Бразилии? На удивление, картели Рио-де-Жанейро отличаются особой справедливостью. Да, конечно, нельзя отрицать то, что статистика преступлений строится именно на них, составляя ее бóльшую часть, но важно учитывать факт того, что по вине самого картеля не погиб ещё ни один мирный житель трущоб. По крайней мере, так говорят в кругах. И так происходит в картели Хвана. Они не трогают детей и женщин, бедных, больных и нуждающихся в поддержке. Они обеспечивают им безопасность, помогают, чем могут, и являются главной опорой для собственной фавелы. Они тёмные стражи, которые из раза в раз отстаивают права тех, на кого правительство успешно наплевало. Кражи мирных случаются лишь по вине затерявшихся бандитов или врагов с соседних фавел, с которыми, вообще-то, стоило бы вести мирный диалог. Убивают тех, кто заслуживает этого. Будь то свой решивший подставить всех союзник, будь то любой другой человек, сотворивший гадость. На слуху у Хвана с детства всегда была простая фраза: "Не делай того, что вызывает внимание. Ничего хорошего, ничего плохого. И будешь в безопасности". В ней есть доля логики, но сейчас, когда вопреки надеждам всех их родных, он является частью группировки, не ко всей ситуации применима эта мудрость. Хёнджин оглядывается по сторонам, начиная видеть более знакомую местность, нежели вся остальная. Конечно, за двадцать с тележкой лет он перебродил Маре вдоль и поперек, и так раз так семьдесят, но все же некоторые места кажутся более... родными, чтоли? Если хоть что-то и способно вызвать улыбку и теплые чувства в остатках пепла души, то это именно эти места. - Я говорил, что долго это не протянется. Хёнджин по-свойски растягивается на стареньком, но довольно крепком диване, вытягивает сложенные на подлокотник ноги, с благодарностью кивает, принимая стакан газировки со льдом. Самое то, когда ощущаешь огонь опасности, подпаляющий твою задницу. - Ты так говоришь, будто сам в безопасности. На тебя тоже охота идёт, Сынмин. Ким устало вздыхает и осторожно садится на спинку дивана, прямо возле головы Хвана. Тот накрывает широкой ладонью колено парня, прямо там, где ткань штанов уже протёрлась до большой дырки. Забирается под нее, особенно нежно касается кожи, и вот уже его рука покоится на бедре Сынмина под джинсами. Тот лишь слабо улыбается на это. - У меня хотя бы есть какая-то защита. На пальцах двух рук можно посчитать тех, кто в группировках не употребляет наркотики. Какая-то антистатистика, и Ким сам до конца не понимает, на чем же все таки строится эта обсессия. Сначала думал, что, возможно, это некий "обряд посвящения", но Хёнджин подсел по своему желанию. Теория рушится. Наркобизнес в подобных местах довольно денежное дело. Несомненно, если речь идёт о крупных делах, а не мелких обменах таблетками на пару-другую сотню реалов. Не больше, чем временный заработок между делом, не держащийся долгое время. Наверное, Сынмину просто повезло в своё время успеть набрать столько знакомых и полезных связей, сколько ему потребовалось в будущем для организации слаженного снабжения аж нескольких картелей веществами. Раньше Сынмин и сам был частью немаленького картеля Синалоа, своими корнями проползшего от Мексики в США и Бразилию. Большая часть их занятости зациклена на незаконном обороте веществ, и Ким, в отличие от всей остальной серой массы, бездумно выполняя указы сверху, начал подмечать мелкие моменты, на которые никто не обращает внимания. Записывать себе контакты и договариваться о личных делах. Сынмин долго числился в рядах Синалоа, пока ему не надоело быть чьей-то собачкой на поводке. Ушел по-тихому, оставив после себя огромнюю зияющую дыру, требующую заполнения кем-то таким же опытным и способным, смышлённым. Он с усмешкой вспоминает это время. Для обычного рядового преступника он слишком умный. Ким никогда не любил то, чем он занимается. Да, его уважают и защищают аж с нескольких фавел. За неплохие цены на товар и большой, разнообразный ассортимент, за лояльность и полную анонимность тогда, когда это необходимо, да даже за статус бывшего Синалоавца. Да, нужды в деньгах на банальное выживание он не нуждается. Не вынужден думать и мечтать о близлежайшем Рио-де-Жанейро как о несбыточной, роскошной мечте. Не носит обноски десятки лет, не голодает, не боится за свою жизнь... Но на душу род его деятельности все равно наседает противным известняковым осадком. Улыбается с шуток о том, что с таким количеством наркоты в его доме на его месте уже давно пребывали в неадекватном трипе, а на самом деле его тошнит от одного только запаха этих старых пакетов и мешков, в которых ему привозят товары. А денег у него намного больше, чем кто либо однажды представлял его заработки. С такими деньгами можно не то что бы без сожалений свалить в цивилизацию. Там на переезд заграницу хватило бы. На хороший дом, счастливую жизнь, где можно забыть о грязном, пыльном прошлом. И Хёнджин действительно не понимает, почему парень и правда просто не сделал так. Язвительно высмеивает за то, что вместо этого через год после начала стабильности в работе вывез своих родителей в Рио, купил им квартиру в обеспеченном районе, начал отсылать средства... Сынмин просто шлет его в такие моменты подальше. Напоминает, что нет ничего важнее семьи. То, что у Хвана её нет, не значит, что можно осуждать других. Сынмина все устраивает. Те небольшие проценты денег, которые он усердно откладывал все это время, постепенно стали неплохой суммой, и теперь он мог бы правда закончить этот этап жизни. Оставить этот сезон нетфликсовского сериала позади. - Сегодня мне привезут товар, и больше я не буду заказывать ничего. - Вообще ничего? - Вообще ничего. Продам остатки в Жакарезиньо, соберу монатки и растворюсь. Сынмин чувствует, как пальцы Хвана на его собственном бедре сжимают кожу чуть сильнее, когда на лице отражается грусть. Он поджимает губы и смотрит в окно, из которого открывается серый пейзаж на нижние дома. - И куда ты пойдешь? - Пока что понятия не имею. Ким глупо улыбается. Обычно эта улыбка значит, что он без стыда и совести врёт, что на самом деле он прекрасно знает свои планы. Но не в этот раз. Хёнджин чётко видит в чужих глазах потерянность и страх реальности. - Наверное, сначала доберусь до Сан-Паулу, какое-то время обоснуюсь там... Сынмин затыкается, когда чувствует вибрацию телефона в кармане. Отвечает на звонок и быстро тараторит на испанском, заметно злясь. - Слушай, будь хорошим, свали куда-нибудь в шкаф, спрячься за штору, но чтобы тебя не видели, ага? Вопросительный тон Кима лишь для показухи. На деле Хёнджин знает, что не выполни он сейчас его просьбу-указание, влетит по самое не-хочу. Не то чтобы он боится парня. Просто не хочется срывать его дела. Честно-честно. Он с ухмылкой, но все же прячется в полупустой шкаф, не оставляя ни малейшей щёлочки, чтобы не дай бог не заметили самозванца. Забивается в самый-самый уголок, закрывается за висящей на множестве вешалок одеждой, да так, что в лицо упирается в ткань, совсем не пропускающая кислород. Он с усилием втягивает носом воздух и ощущает аромат парфюма, которым буквально пропитана вся одежда Кима. Уже знакомый и привычный, приятный настолько, что невозможно сдержать слегка довольную улыбку. Приходится серьёзно навострить уши и напрячь слух, чтобы расслышать хотя бы половину разговора. Кто вообще не грешит любопытством, пусть и излишним? Тем более учитывая то, что за спиной парня гораздо больше причин после своей грустной смерти попасть в адское пламя, эта маленькая шалость не сильно испортит ему жизнь. - Что там? - Как обычно, ты же знаешь. Тяжелый и явно прокуренный голос здорового, взрослого мужчины звучит довольно смешно с этим неумелым акцентом. Сразу чувствуется, что португальский - не родной для него язык. - Нет, не знаю. - Ну, что-что? Что... Как обычно. Экстази там, героин с метамфетамином, немного марихуаны... - Мефедрон? - В этот раз нет, но... - Что значит нет? Сука, Денилсон, я просил мефедрон. Сынмин процеживает каждое слово с особой злостью сквозь крепко сжатые челюсти и, судя по всему, хватается руками в плечи мужчины. Иначе Хван не может объяснить внезапный удар об стену и чужое удивлённое оханье. Ким не из тех, кто стал бы ехать кулаком в лицо. - Я так много прошу? Мне нужен ме-фед-рон. - Да чего ты так завёлся? Подумаешь, в следующий раз я... - Мефедрон, слышишь меня? Сейчас. Вслед за тишиной после слов Сынмина звучит шлепок чего-то увесистого, явно завернутого в добротный слой полиэтилена. Ким хмыкает. - Деньги в конверте. - Но я же не говорил сумму. - Я сказал, что деньги в конверте. Сынмин вновь цедит слова, едва сдерживая сильную агрессию. Через несколько мгновений дверь звонко захлопывается, после чего парень с тяжестью выдыхает. Хороший знак для Хёнджина, что можно выходить. - Я тебе когда-нибудь говорил, что ты пи-и-издецки сексуальный, когда злой? - Хван вновь занимает свое ранее нагретое место на диване. - Тебе сексуально по яйцам заехать? - Эй, таких плохих слов говорить не надо, успокойся. Усмехнувшись, он осторожно хватает рядом сидящего Кима за плечо и тянет на себя, заставляя лечь на собственные ноги. Он устало валится на спину, откинув голову и прикрыв глаза. В тёмных как ночь волосах сразу оказываются пальцы Хвана, в своём непонятном и неадекватном принципе перебирающие пряди и поглаживающие кожу головы. Рядом прямо на полу валяются несколько синих пакетов, набитых свёртками крафт-бумаги. Прямо возле них - чёрный пакетик поменьше, судя по всему тот самый скандальный мефедрон. А на ногах - уставший и всё ещё злой Сынмин. Его грудь ритмично и быстро поднимается и опускается вновь в попытках хотя бы дыханием успокоиться. Бразильская романтика. - На твоём месте я бы уже кинул всех, кого можно. - Зачем? Чтобы потом в страхе убегать без оглядки? - Ты бы мог не отдавать наркоту. Свалить с деньгами, словно ничего не бывало. - Больной? Там такая сумма, что даже Синалоа встала бы на уши. Половина ушла на оплату веса. - Подумаешь. - Я не хочу как у тебя. - После этих слов Хёнджин больно кусает щеку изнутри и затыкается. Хёнджин непробиваемый. Любые негативные воздействия на эмоциональный фон, любые происшествия, что угодно, что способно пошатнуть психику любого, идет ему "на пользу". Он не дает слабину, не страдает в свободное время, не чувствует душевной боли. Его невозможно сломать. Но Сынмину это волшебным, удивительным образом удаётся. Ему ничего не стоит пройти сквозь все барьеры и тупым мачете поранить душу и сердце, задеть за живое. Именно поэтому Хван и не любит никого к себе подпускать. Это делает его слабым. Он некоторое время молчит, а потом резко встаёт с дивана, направляясь к выходу. Молча. - Господи... Ну, хочешь вместе сбежим? И Хван в момент замирает. Не оборачивается, не отвечает, никак больше не реагирует. Всё стоит спиной к парню и выжидает. На лице не дёргается ни одна мышца, но внутри что-то явно екнуло. - Что ты там хочешь? Что-то украсть, забрать? Поджечь? Давай сделаем, что хочешь, и исчезнем. - Что с тобой? - Хёнджин всё же медленно поворачивает голову через плечо, с лёгким подозрением глядя на Кима. - Ты там успел что-то кольнуть себе? - Помолчи. Либо ты соглашаешься, как послушный дракончик, и мы вместе бежим, либо ты решаешь все сам. Но послезавтра меня здесь больше не будет. Хван молчит, обдумывает, размышляет. Это не похоже на типичного Сынмина. Он, конечно, резкий человек, но предложить такое? Быть может, ему послышалось? - Ты серьёзно готов сбежать со мной? - Да. Этого простого и короткого "Да" достаточно, чтобы вызвать широкую и слегка безумную улыбку, чтобы за один широкий шаг преодолеть всё расстояние между ним и Сынмином, чтобы обхватить его лицо руками и с радостью и особой, свойственной только ему нежностью посмотреть на парня. - Я тебя люблю, Сынмин, Господи, люблю! У природы есть плохой погоды. Бывает неудобная, нежеланная, срывающая как назло все планы, заставляя весь следующий после с Сынмином разговора день провести дома. Вчерашний яркий и знойный летний день сменился дождливым, пасмурным, сырым и противным, не позволяющим даже из дома выйти. Непрекращающийся стук капель дождя о железный лист на улице с каждым часом раздражает Хёнджина все сильнее и сильнее. Его бы воля, он бы оторвал эту несчастную железяку к собачьим чертям и выбросил подальше, с глаз долой. Но он так не может. Это не его вещь. И не его дом. Сынмин будет злиться. Вместо этого он откидывает голову назад, сидя на кресле, развёрнутом в сторону стены, да так, что удаётся увидеть расположившегося за столом Сынмина. Правда, в силу положения Хвана, перевёрнутого. Хёнджину два раза говорить одно и то же не приходится, он понимает с первого раза. Поэтому вчера после предложения Кима успешно остался у него дома на ночь, не желая после такого ни на секунду покидать свой "алмаз". Разрешения, естественно, никто ни у кого не спрашивал. Он просто делал вид, что не слышит вопросов Сынмина о том, как скоро он уйдёт. Киму пришлось пережить все стадии принятия около пяти раз. Но в конечном итоге понял, что от одного представления, что сейчас Хван уйдёт, становилось пусто в душе. Да, он беспардонный, наглый, но при этом важный и нужный. Эти черты в нём заполняют дыру внутри Сынмина. И он смирился. Сейчас Сынмин сидит за столом, сложив ноги по-турецки, и жуёт так и не зажжёную сигарету, постепенно чувствуя, как она во рту размокает все больше и больше. На экране небольшого ноутбука, интернет на который тот раздал с телефона, открыт браузер с множеством открытых вкладок. Карта Рио-де-Жанейро и близлежайшего Сан-Паулу, отели и мотели, транспорт, всякое прочее... На Хёнджина нет никакой надежды. Он спонтанный, резкий, сначала делает, а лишь потом думает. Ему непривычно планирование, рациональный взгляд на ситуацию его не интересует. Сынмина это совсем не устраивает, особенно учитывая, что дело не из легких. Оно требует подготовки, чёткого плана, скоординированных движений и ориентации в ситуации. Ожидать точности от Хвана - то же самое, что пытаться разговаривать с рекой в пещере. Однажды она ответит тебе, но лишь благодаря твоим усилиям. Со временем ты поймешь, что то был не ответ, а простое эхо твоего собственного голоса, которое твое сознание не восприняло как что-то обычное, ведь разговаривать с рекой на здравый ум вряд ли придётся. Хёнджин молча наблюдает за Сынмином со все еще откинутой назад головой. Постепенно он начинает чувствовать, как кровь медленно, но верно приливает к его мозгу, а лицо затекает. Не обращает на это внимания. Внутри что-то шубуршит и мучает, задевает внутренние органы и черствую душу. Не совсем таки привычные ощущения для него. То, что называют бабочками в животе. Наверное, ассоциировать обычную тревогу с насекомыми в своих внутренностях, довольно странно. И все же, осознание того, на что Ким готов пойти лишь для того, чтобы не подвергать его встрече с опасностью один на один, не может не вызвать укол в сердце. Сынмин прямым текстом сказал, что не даст пережить Хвану такое в одиночку. Хочет помочь разорвать цепи, что держат его тут. Нити, которые сжимают сердце. Хоть изначально и планировал уйти по тихому, он в момент поменял все свои планы. Ради него. И это угнетает Хвана. Он вновь чувствует непривычное ему угрызение совести за то, что подвергает ещё и Сынмина опасности. Сынмина, который заслужил спокойную жизнь. Он никому не сделал плохого, не отнял ничью жизнь. В рамках их места жизни. Хёнджин больно кусает губу. The next day. Неприятная сырость вчерашнего дождя, всё ещё стоящая в воздухе, щекочет нос и забирается поглубже, вызывает желание выйти к океану, надышаться действительно свежим воздухом, бодрящим бризом. Почувствовать, как лёгкий ветерок проскользает мимо тебя, задевая волосы, касаясь кожи, шевеля одежду. Но Хёнджин вынужден дышать отсыревшими досками старого, брошеного дома, пока Сынмин занимается подготовкой их плана. Их плана, который составялся в одиночку самим Кимом под непонятный бубнёж уже уставшего, сонного Хвана. И всё же оба считают, что заслуга общая, ведь ещё стоит пережить будущее. И пусть Хёнджин действительно радуется, не может усидеть спокойно на месте и трёх минут, ждёт не дождётся того момента, когда его новая жизнь вспыхнет ярким пламенем горящих построек, в душе ему не на шутку неспокойно. И он даже сам не может понять до конца причин. Неуверенность в том, правильно ли он вообще всё решил? Действительно ли здраво взвесил все "за" и "против"? Не будет ли он жалеть о своём решении, об их поступках? Что, если он будет скучать по такой жизни? Бытие в постоянном тонусе, интерес перед неопределённым будущим, возможность поиграться с оружием? Ведь этого всего не будет в цивилизованном городе. Нет. Это всё ерунда, которая в идеале не может встревожить парня. Мелочи, не более. Накручивает. Делает из мухи слона. И все прочие ассоциации, которые идеально подходят к ситуации. А что на деле? На полу валяются два рюкзака. Один приличного размера, набитый множеством вещей вплоть до маленьких кармашек снаружи, увесистый, рядом второй - маленький, наполовину пустой, больше походящий на сумку для похода в магазин. Несложно догадаться, кому принадлежит каждый рюкзак. Сынмин собрал лишь часть вещей, взяв с собой лишь самые необходимые, дорогие как материально, так и душевно. Вот только их оказалось больше, чем он думал, так что пришлось брать с собой два рюкзака. Хёнджин же взял всё, что у него было. Абсолютно всё, вплоть до мелочей, без которых можно было бы и обойтись. Должен ли он нести ответственность за это всё? Виноват ли он в том, что вынудил Кима принять решение свалить к чертям из этих мест намного раньше, чем хотел он сам? И да, и нет. Но от этого легче не становится совсем. Сынмин не хотел подвергать опасности Хёнджина. В итоге они оба на прицеле, обоим грозит позорная смерть. Организм просит никотина, хочет заглушить напряжение, которое сейчас совсем некстати. Почему он вообще переживает? Зачем нервничает, если это совсем не в его стиле? До добра такое явно не доведёт, не поможет выжить и начать наконец-то жить, а не существовать. Время уже постепенно близится к завершению солнечного дня. Из старого окна виднеется начинающее розоветь небо, играющее своими красками в дуэте с солнечными лучами на битых осколках стекла. А Сынмина, обещавшего вернуться совсем скоро, всё нет и нет. Повод ли это переживать? Ведь наверняка что угодно могло пойти по наклонной, пусть и не так серьёзно. Ведь так? Почему он думает об этом? Почему не может просто расслабиться, надеясь на светлое будущее? Наверное, просто напросто его былые тревожность и страх, убитые ранее в юношестве, возрождаются из пепла в переломный момент. Ему не хочется об этом думать. Ему не хочется принимать то, что не будь в его жизни Кима, он не испытывал бы этих эмоций. Хорошо ли то, плохо ли? Вопрос, ответ на который ему ещё предстоит откопать. Сынмин поменял его жизнь, но нравятся ли ему перемены? Карие глаза уже давно не отражают никаких эмоций, а вот пухлые губы по-кошачьи тянутся в слегка чокнутой улыбке, оголяя желтоватые зубы, когда виднеется слабый, не совсем чёткий, но явно силуэт Сынмина. Наконец он вернулся. Наконец он тут. - Ты долго. - Хван тянет слова, слегка наклоняясь верхней частью тела, пока спина прижата к холодной стене. Смотрит сверху вниз на едва копошного парня. - Думал, как удачнее всё провернуть. В голосе Сынмина чувствуется оттенок горькой тревоги. Движения его резкие, кажется, еще немного, и он что-то явно обронит. И тогда точно будет взрыв... - А ещё немного не хватило бензина. Мне пришлось идти в другую фавелу к заправке, чтобы набрать канистру. - В другую? - А ты хочешь, чтобы у людей с нашей появились подозрения? Взгляд Кима напрочь отбивает любые желания задать другой, более глупый вопрос. Он довольно кивает и продолжает копаться в вещах. - Прошёлся по периметру дома, облил окна и дверь, мог бы еще забраться на крышу соседнего, но было бы уже совсем тяжело... - На момент замолкает. - У меня голова уже кружится от этого запаха бензина, мне надо надышаться чем-то другим... Несколько секунд Сынмин озирается по сторонам, ищет что-то ароматное, что может в его носу перебить стойкую вонь топлива. И находит. Его взгляд задерживается на Хёнджине, но лишь на мгновение, тут же отводя глаза. Не позволяет себе излишеств, но парень вопросительно мычит. - У тебя сильный парфюм. Можно я...? - Будешь дышать моей шеей? Хёнджин спрашивает с долей сарказма и насмешки, но все же разводит руки в стороны и наклоняет голову, открывая для парня участок кожи, на который ранее он добротно нанёс стойкий парфюм. Дешёвый, наверняка странно звучащий, он полностью устраивает Хвана. И Сынмина, видимо, тоже. Он садится на корточки прямо перед парнем и утыкается носом в ямочку между шеей и ключицами. Глубоко вдыхает, прикрывая глаза, и едва не теряет равновесие, почувствовав что-то кроме запаха бензина. Он не касается руками Хёнджина, но тот всё равно осторожно обнимает Сынмина, чувствуя приятное тепло. - Хочешь курить? - Шёпотом спрашивает Хван. Осторожно, словно бы тот мог бы уже уснуть на чужом плече. - Нет. - Ладно. Даже если бы у Хёнджина были часы, он бы не хотел знать, сколько времени они провели в таком положении. Он просто ценит каждую секунду, в течение которой Ким вынюхивал каждую молекулу аромата. Чувствовать тёплое и слегка сбитое от нервов дыхание Сынмина на своей коже - ради этого он бы мог сжечь хоть весь город. С таким планом, какой Сынмин, оказывается, составил для их скромного побега, его можно было бы спокойно отправлять на войну в командиры. Его чёткость и продуманность превзошла все ожидания Хвана. А ожидал он совсем немного. Его, а точнее, их план можно поделить на три этапа. И первый Ким уже успешно выполнил. Хван всей своей сущностью ненавидит верхушку их группировки. Ненавидит, терпеть просто не может. Возможно, проблема бы потеряла свою актуальность, сменись главари, однако ждать он этого не собирается. А ещё Хван безумно любит огонь. Обожает наблюдать за красивыми языками пламени, сжигающими и уничтожающими на своём пути всё. Абсолютно всё, что способно гореть. Несложно сложить два плюс два, чтобы понять, какие сценарии зародились в дурной голове. Сынмин сразу понял идею парня, выстроил ход действий. Основным инструментом первой фазы стал бензин. Он предложил облить им дом, а также периметр прилежащей территории. Сделать это всё исключительно днём, чтобы не вызывать подозрений. Тогда Ким получил первый поцелуй в лоб от Хвана за свою гениальность. Второй этап Сынмин без зазрения совести полностью свалил на Хвана. Просто потому, что это единственное, что он смог бы выполнить сам без каких либо недочётов. Было бы опрометчиво совершать поджог самостоятельно. Нужны чьи-то руки, которыми можно было управлять, чужой силой делать то, что самим не под силу. И тут выступает Хёнджин, которого, как участника картеля, боится вся детвора фавелы. Разве не идеальный способ? На плечи Хвана легла ответственность напугать мелочь, убедить хаотичной толпой пробежать мимо необходимого дома в нужное время, сбросив по пути целую пачку подожжёных спичек. И пусть это ерунда, Ким почему-то переживает, что даже это Хёнджин мог бы организовать неправильно. Но ему он этого, естественно, не скажет. Просто надеется, что все будет хорошо. Третий, заключительный, уже предстоит им выполнить вместе. Под яркий, горящий смертельным пламенем пожар в ночной тени сбежать в сторону Сан-Паулу, бежать не озираясь, путая возможный хвост и теряясь в грудах трущоб. Спрятаться хоть где, переждать утихающий шум, а затем раствориться в неизвестном направлении. Время близится к вечеру, когда второй этап и должен по строгому указанию Хёнджина прийти в дело. Сынмин кусает губы, унимает легкую дрожь. Он действительно не верит, что это происходит наяву, что наконец он может начать новую жизнь... - Что будет потом? - Свобода. Хёнджин смеётся в чужую макушку. Хёнджин в жизни ничего ярче не видел, чем этот дом, загоревшийся ярким пламенем горящей прежней жизни, бывшими потайными страхами и несбыточнымти мечтами. Яркие, мерцающие разными оттенками красного, оранжевого и жёлтого, завораживающие, гипнотизирующие... Языки пламени забрали всё внимание Хвана на себя. Кажется, никакие посторонние звуки не могли бы вырвать его обратно, вернуть в наш мир, заставить очнуться. Вокруг крики прохожих и мольбы вызвать полицию, скорую, пожарных, кого только угодно. Детский плач испуга, истерики. А глаза Хёнджина прикованы к огромному костру, к огненному буйству, а на лице вновь расцветает дикая улыбка. Неизвестно, сколько бы Хёнджин мог ещё так стоять. Стоять и наслаждаться этим зрелищем, чувствовать, каков же заразителен этот огонь. Маленькая искра, тлеющая молекула попадает в его грудь, зажигает маленький, но стойкий, сильный огонёк в его сердце, вызывает тепло, азарт, адреналин. Неизвестно, когда его бы заметили, если бы Сынмин вовремя не заметил его ступор, не схватил бы его за руку так крепко, как только позволило его тело, не потянул бы так сильно, чтобы заставить парня сместиться с места. Пусть и опрокинуться, испугаться и громко выругаться, но вернуться в настоящее. Схватить свой лёгкий полупустой рюкзак и сверкая пятки побежать вслед за Кимом, прочь, подальше, лишь бы убраться отсюда. За спиной чувствуется горящий ветер, обжигающий спину. И ни один из них не осознаёт сразу, что их руки крепко сжаты, пальцы сцеплены, как самый надёжный замок. Они просто бегут. Через боль и усталость, сопротивляясь встречному сильному ветру, не обращая внимания на то, как пересохли горло и глаза. А когда Хёнджин чувствует ну слишком сильную боль от сжимающей его ладонь руки Сынмина, пытающегося, судя по всему, раздавить её, просто хмыкает, почти заплетаясь в собственных ногах. Он едва успевает за парнем, путающим следы и бегущим окольными путями, через миллионы поворотов, оббегая тупики, словно в голове у него онлайн карта. Оба знают, что их будут искать. Долго, упорно, пока весь картель не свалится без сил. Не успокоятся, в надежде отыскать предателя или наглеца, что позволил себе такое. Возможно, сразу догадаются по внезапному исчезновению Хвана. О Киме спохватятся не сразу, он не так важен, учитывая, что последний заказ веществ он уже отдал. Чем дальше они убегут, тем больше у них будет времени. Время прийти в себя, понять до конца произошедшее, немного отдохнуть и бежать дальше, уже в сторону Сан-Паулу. Поэтому сейчас они выкладываются на всю, не жалеют себя, свои ноги, выносливость, дыхалку. Несутся, как две ночные фурии, слившиеся в один единый поток. Время уже близится к полуночи, а на небе всё ещё красуются отчетливые мазки тёплых оттенков. Непонятно, солнце ли это продолжает подсвечивать перистые облака, или это до сих пор виднеются последствия нешуточного поджога. Почти все дома в том округе сделаны из довольно легко горящих материалов, значит огонь с огромной вероятностью мог перекинуться и на другие постройки. В целом, учитывая это, не удивительно, что небо красное, словно на него разлили алую краску. Стыдно ли это осознавать? То, что из-за их собственных прихотей и глуповатых решений люди, что итак не знают достатка, живущие в бедности, могут потерять своё единственное жилье? Наверное, нет. Совсем не стыдно. С течением обстоятельств и времени границы "хорошего" и "плохого" стираются, вымываются волнами собственного эгоизма. Стоит ли вообще что-то говорить о совести? Наверное, какие-то запоздалые, слабые отголоски этого странного явления все таки слышатся в голове, но как таковой её давным давно нет ни в чьей здравой, осознающей положение всех вещей голове. На словах мы все супергерои, готовые пожертвовать одной своей грешной жизнью ради спасения множества других. На деле же любой будет печься исключительно за свою пятую точку, в момент напряженный и не думая даже о какой-то там совести, о долге перед кем-то, об общественном признании. И это норма. - А если подробнее, то чем вы с Лукасом так не угодили друг другу? Казалось бы, парни уже давно покинули границы своего города, остановившись где-то в пригородном мотеле, что первый попался на глаза, когда ноги начали уже конкретно отказывать передвигать тело, а Хёнджин все ещё не может восстановить дыхание. На старенькое, явно повидавшее многое, кресле самого дешёвого номера мотеля, Хван забрался аж с ногами, не удосужившись даже разуться. Его голова откинута назад, а грудь быстро поднимается и опускается обратно, губы приоткрыты в попытках добрать в лёгкие необходимый объём нормального кислорода, пусть воздух в помещении и не кажется свежим. Он отвечает не сразу. Обдумывает вопрос, словно обрабатывает сложнейший запрос в голове. Затем быстро пробегается мысленно по всем воспоминаниям, связанным с картелем и самим этим самым Лукасом, который пусть и не является главным в группировке, но вес и уважение всё равно имеет. Хван улыбается в своей привычной слегка сумасшедшей манере и кидает ленивый взгляд на Сынмина. - По мелочи, знаешь. - С лёгкой горечью в голосе произносит Хёнджин, кончиком языка медленно проводя по нижней губе. - Сначала ему не понравилось, что я волосы отрастил. Видите ли, на пидораса похож. Я же потом побрился. - Он касается ладонью своей головы и пальцами щупает торчащие ёжиком короткие тёмные волосы. - А ему это тоже не понравилось. Теперь он сказал, что я слишком послушненький и ведомый. Хван ухмыляется. - Потом... Потом понеслось. Я слишком тупой, слишком умный. Слишком тихий, слишком громкий. Дохуя участвую в их делах, а через пару дней меня, видите ли, уже след простыл. Ну ты понимаешь же, да? Просто доебаться надо человеку. А я, извините, может и не из городских, не интеллигент, но и не на свалке себя нашёл. А разве ему нужны такие? Нет. Последнее слово он произносит с такой интонацией, словно бы это так элементарно просто, как ни что другое в этом мире, четко выговаривая каждую букву. Сынмин слабо улыбается на это. - Подожди, а ты не знал? В ответ на вопрос Хёнджин получает лишь отрицательное покачивание головой. Его глаза тут же расширяются так, что, кажется, для такого разреза глаз это вовсе неестественно. - Ты не знал, но все равно согласился на эту чокнутую авантюру? - Хёнджин громко смеётся. - Дело могло быть в простых двух неподеленных между друг другом реалах, а ты все равно пошел на это? Ким Сынмин, да ты сам тоже поехавший! - Наверное, я просто верил, что ты не такой уж дурачок. - Сынми-и-ин, мне верить вообще нельзя. - Но мне ты, видимо, тоже поверил, разве нет? - Поверил. - Так почему? - Потому, что я тебя лю-блю! - Чёртов дурак... Сынмин потирает пальцами переносицу и пытается спрятать слегка смущённую улыбку. //// - Как думаешь, сколько нас еще будут искать? Спустя час-второй идеальной тишины, прерываемой лишь усердным постукиванием Сынмина пальцами по клавишам, он разрывает их затяжное молчание. Кажется, Хёнждин за это время и вовсе успел уснуть, но на хриплый голос Сынмина тут же поворачивает голову. - Долго, наверное. Не пару кроссовок украли, все таки. Хотя... Хуй знает. - Чей? - Что? - Сынмин саркастично приподнимает бровь. - Чей хуй знает? - Твой. Ты у нас тут умняшка. На это Ким ничего не отвечает, лишь несколько раз с очевидным непониманием и глупым видом моргает, глядя на парня, а затем вновь отворачивается, возвращаясь к усердному поиску чего-то в интернете. Однако. Хёнджин встаёт со своего пригретого пятой точкой места и медленными, размеренными шагами, словно каждый он долгое время обдумывает, начинает наматывать круги по маленькой комнате, больше похожей на клетку для хорьков. Ходит с наиумнейшим видом, прямо таки всем своим существом показывает, что занят важнейшей умственной деятельностью. Проще говоря, всеми силами привлекает чужое внимание, вынуждает спросить, чем это таким он занят. Задумчиво хмыкает и что-то невнятное бубнит себе под нос. Дитё. Но Сынмин ни одной мышцей своего лица не ведёт, не обращает внимания на парня. Так неинтересно. Ноги уже устали мотать круги по помещению. Тогда Хёнждин всё же ломается и медленно подходит к Киму со спины, наклоняется к нему и укладывает свой подбородок на его плечо, губами едва не касается мочки уха, а руками аккуратно накрывает чужие локти. - И всё же. Зачем ты пошёл со мной? Хриплый шёпот Хёнджина вызывает холодок по спине и мурашки, вынуждает на мгновение прикрыть глаза. - Слова о любви тебе уже действительно ни о чем не говорят? - Нет смысла обманывать меня, Сынмин. Если бы всё дело было в одной только любви, ты бы не пошёл на такое. Я же знаю тебя уже несколько лет, синдромом спасателя ты уж точно не страдаешь. Действует на нервы, и хочется послать подальше, попросить оставить в покое, да не станешь же ругаться на человека за простое любопытство. Ким с оттенком недовольства закатывает глаза и поворачивает лицо к Хвану, почти сталкиваясь губами с ним все ещё покоящим свою головушку на чужом плече. - Задавай поменьше глупых вопросов, и тогда жить станет легче. - Боже. Хван усмехается. - Ты же прекрасно сам знаешь, что мне подобная жизнь уже по горло. Я хочу спокойно спать, а не с оружием под подушкой. - Сынмин щурится. - Ты ведь знаешь, зачем придуряешься? - Может, хочу получше узнать тебя. Хёнджин протягивает эту фразу почти шёпотом, поднимает свои руки к чужим плечам, кончиками пальцев проводя по коже рук, а затем накрывает ладонями шею парня. Он ни за что не скажет, что просто напросто хочет убедиться, что не из-за него Сынмин пошел на такой шаг. Он был лишь побочной причиной, и это значит, что ему нет поводов себя винить. Он разрушил множество чужих жизней, так что хотелось бы хотя бы жизнь своего близкого человека сохранить в целости. - Что ты делаешь? - Сынмин так и не отрывает своего серьёзного взгляда от Хёнджина, когда его руки осторожно обхватывают тонкую шею и несильно сжимают её, но его брови всё равно подрагивают. - А что, мне прекратить? На эти слова Ким хватается за запястья и удерживает их на месте, когда парень начинает медленно убирать свои руки. Хёнджин же лишь широко улыбается. Пухлые губы Хвана оставляют влажные поцелуи на подбородке и ниже, спускаясь до ключиц, перекладывая ладони с места на место, чтобы каждый сантиметр кожи точно был отмечен касанием. Сынмин едва прикрывает глаза, откидывая голову назад, открывая тем самым больше места для поцелуев. Буквально плавится от них. И всё же удивительно, как в таком резком и временами грубоватом парне может уживаться осторожность и нежность. Наверное, она живёт в нём как раз лишь для таких моментов. Его руки медленно спускаются вниз, поглаживая кожу шеи, постепенно накрывая широкими ладонями грудь, потом живот, замирая, когда они оказываются едва выше пряжки ремня. - Чего ты хочешь? - Я? - Хёнджин строит удивление. - О-о-о, это же элементарно просто. Тебя. - Но не здесь же. - Почему это? - Здесь грязно, и... бог знает, какие тут стены. Хочешь, чтобы все услышали нас? - Это всё, что смущает тебя? - Сынмин слабо кивает головой. - Тогда не трынди и расслабься, балбес. Хван слабо прикусывает губами мочку уха, несильно оттягивая её. Руки медленно расстёгивают ремень, затем и сами брюки, а Сынмин и не сопротивляется. Всего через пару мгновений его постепенно твердеющий член оказывается в чужих прохладных руках, и парень не сдерживает тяжёлого вздоха. Пока одной ладонью Хёнджин исследует тело Кима под одеждой, водя пальцами по нечёткому очертанию мышц пресса, поднимаясь выше к груди, задевая один за другим соски, большим пальцем другой руки он медленно поглаживает чувствительную головку, размазывая естественную смазку по всему члену, слабо обхватывая его всей ладонью и несильно сжимая. Очередной тихий, приглушённый стон слетает с губ. - И какое будет стоп-слово? - Хрипло шепчет Хван на ухо Сынмину, возбуждая ещё больше. Маленькие пучки вен на члене набухают всё больше, и он не упускает возможности провести по ним пальцем. - Зачем? Что ты вообще задумал? - А я первый спросил. Хёнджин по-дьявольски улыбается и носом касается изгиба шеи, после чего проводит по коже языком, поднимаясь к уху, оставляя после себя влажную дорожку и чувствуя на языке солоноватый вкус. - Не знаю... Марципан? - Серьёзно? Марципан? Хёнджин усмехается и в момент убирает руки с тела парня, отстраняется и уходит куда-то в сторону, оставляя после себя ужасное ощущение холода и пустоты на себе. Шуршит в своём всё еще не разобранном рюкзаке, достает что-то нужное, и уже через пару мгновений вновь возвращается к Сынмину, "извиняясь" парой влажных поцелуев в области ключиц. - Марципан так марципан. Другие мольбы остановиться принимать, к твоему сожалению, я не буду. Тихо хмычет и укладывает чужие руки на подлокотниках старого офисного стула. Оборачивает запястья плоским и тонким, но прочным шнуром, уводя верёвку вниз, к основанию подлокотников, и завязывает крепким узлом. Сынмин ради интереса тянет руки, но не может сместить их даже на сантиметр. Завязаны крепко, но не так сильно, чтобы пальцы посинели от остановившегося кровотока. - Хёнджин, ты чокнутый. - Да, я чокнутый. Произнеся с самодовольной улыбкой, с какой-то долей гордости, Хван кладёт ладони на щёки парня, касается своими губами чужих, оставляет невесомый поцелуй, но в ответ поцеловать не даёт, дразнит и злит. Одна ладонь долгожданно скользит вниз и обхватывает слегка пульсирующий член, проводит рукой до основания мучительно медленно. Вновь возвращается к головке и накрывает её всей ладонью, слегка поглаживая, да так, что Сынмин невольно толкается бёдрами навстречу. Это маленькое, совсем, кажется, незначительное движение вырывает из уст парня протяжный стон. - Так ты мучить меня решил? - шепчет Сынмин. - А ты только понял? - Хёнджин отвечает тихо прямо в чужие губы и быстро целует их. Ладонь двигается медленно, невозможно медленно, издеваясь и изнуряя, от чего Сынмин начинает выгибаться в пояснице, стараясь увести бёдра назад, подальше от парня, но никаких успехов это не приносит. Он закатывает глаза и впивается пальцами в пластиковые подлокотники настолько сильно, что костяшки заметно белеют, а Хёнджина такое зрелище лишь радует. Лёгким движением он проворачивает офисный стул вокруг своей оси так, чтобы Сынмин сидел спиной к столу, а сам усаживается на пол. Обхватывает пальцами свободной руки член у основания, сжимает так, чтобы парень не смог кончить, а другой рукой продолжает водить по краснеющей головке, то наращивая темп, то вновь замедляясь, иногда и вовсе полностью останавливаясь, давая парню хоть какой-то передышки. Ему нравится наблюдать, как Ким мечется на этом маленьком, не совсем устойчивом сидении. Нравится видеть то, как от его действий, от его прикосновений глаза Сынмина вновь и вновь закатываются, а брови вскидываются наверх. Нравится чувствовать то, как бёдра под его руками двигаются, нравится то, как член твердеет, а вены набухают. Ему нравится Сынмин. Нравится его тело, поэтому Хван медленно задирает его футболку до самой груди и губами проводит дорожку по ней, по прессу, по косым мышцам. Нравится всё в нем, поэтому он наклоняется к его ногам и губами едва касается головки. Языком проводит по ней, слизывая выделившуюся смазку, и кончиком вырисовывает причудливые узоры, всё также заставляя выгибаться в спине. - Хёнджин... - Что? Он поднимает глаза снизу вверх, самым невинным взглядом смотря на Кима, от чего у того узел в животе завязывается всё туже и туже. Он толкается навстречу чужим губам, желая и требуя большего, и его член проезжается по влажным, пухлым губам. - Мне что, остановиться? Но Сынмин отрицательно качает головой. Хван ухмыляется и начинает водить губами по всей длине, слабо покусывая ими член, размазывая стекающие по нему слюни. Так грязно, так мокро, но обоим нравится. Он даже не берёт член полностью в рот, просто водит языком, лишь головку посасывает губами и кончиком языка играется с ней, а этого уже достаточно, чтобы с губ Кима один за другим срывались стоны. Сначала тихие, сдавленные, затем сильнее, протяжнее, умоляющие... Он бы мог уже пару-тройку раз кончить от таких издевательств над ним, но Хёнджин так крепко сжимает основание члена, что тот просто не может. Контролирует его и явно наслаждается этим. Сводит с ума и не стесняется этого. - Господи, дай хотя бы кончить, ебучий Хван... Слова Сынмина мешаются со стонами, и парню не сразу даже удаётся с первого раза понять, о чём он там бормочет. Затем вновь поднимает глаза, не прекращая языком обводить каждую венку, не отвечая, пока не закончит своё важное дело. - С чего бы это? - Я уже не могу... - Да что ты? Хёнджин, конечно, убирает свои руки прочь, но с мгновение обдумывает что-то в своей наиумнейшей голове. Ухмыляется, да так, как редко это делает, что даже пугает немного Сынмина. - Тогда заставишь меня прекратить? Хёнджин забирается на это небольшое кресло, усаживается на колени Сынмина, свои колени располагая так, что они буквально сжимают чужие ноги, прижимают друг к другу вплотную. Снимает с себя лёгким движением бесполезную майку и своим телом касается чужого, губами припадает к шее парня, зубами цепляя тонкую кожу, оставляя следы и слабые засосы, влажные дорожки от языка. А руками продолжает играться с пульсирующим членом. Широкой ладонью гладить головку, ногтями царапать кожу чуть ниже пресса, пока губы оставляют отметины на шее и ключицах одну за другой. - Пожалуйста, хватит... - Что? Я не расслышал, извини, ты так сладко стонешь... - Хёнджин, хватит, прошу, Хёнджин... Хёнджину ужасно нравится слушать такого Сынмина. Всегда серьёзный, злой, пусть и в шутку, не позволяющий себе даже расслабиться и дать волю моменту, умоляющий он нравится Хвану больше. Такой беззащитный и открытый, совсем плавящийся и растекающийся в лужицу от его действий и касаний... Возможно, у него просто напросто кинк на мольбу, но разве это что-то меняет? Он слегка увеличивает темп, двигает ладонью быстрее, и наслаждается тем, как сладко Ким стонет на ухо, почти срываясь на нытьё и мычание. - Умоляю, сука, Хёнджин, хватит... - Тогда ты трахнешь меня? - Да что угодно, господи блять... И Хёнджин слушается. Убирает пальцы с основания члена, но продолжает медленно надрачивать, пока Сынмин под ним протяжно стонет, а по ладони течёт белёсая дорожка. - Видишь, ничего сложного. Издёвка в голосе Хвана не обещает ничего хорошего, но сейчас он действительно кажется добрым. Он осторожно развязывает свой крепкий узел, которым завязал чужие руки, и Сынмин наконец потирает пальцами следы на запястьях. Его тело, кажется, полностью размякло, но это не мешает кинуть слегка недовольный взгляд на парня. - Что? - И опять дьявольская улыбка Хвана, словно ничего и не было. - Псина. Нравится, когда тебя умоляют, да? Нравится мучить? - Нравится. А тебе, что, не понравилось? - Вот ты и сука... Сынмин откидывает голову назад, переводя своё напряжённое дыхание, и Хёнджин нависает над чужим лицом. Слегка наклоняет голову набок и медленно целует губы парня, нежно сминая их. Злится ли Ким? Возможно, немного, но лишь из привычки. Но на поцелуй все же отвечает, касаясь руками бёдер Хвана, несильно сжимая их, прижимая к себе. - Трахни меня, Ким Сынмин. Ты обещал. Шёпот парня звучит в ушах Сынмина оглушающе. Он смотрит на Хвана, не отрывая глаз, а руки медленно перебираются на ширинку чужих джинсовых шорт. Без спроса и церемоний он расстёгивает элемент одежды, скользит ладонью сначала к твёрдому члену, поглаживая его сквозь ткань намокшего от возбуждения белья, затем свободной рукой надавливает на поясницу, заставляя выгнуться. - Ты же не растягивал себя? - Хёнджин отрицательно мотает головой. - Очень плохо. Сынмин проводит языком по двум пальцам правой руки, а затем возвращается к ягодицам, поглаживает между ними и надавливает, легко проскальзывая средним пальцем в парня. Тихий стон вызывает первую слабую ухмылку, и через небольшое время он добавляет второй палец. Он прямолинейный. Как в словах, так и в действиях. Не говорит лишнего, не делает то, что тратит его время впустую. В своем собственном темпе он поглаживает пальцам стенки изнутри, растягивая их, позволяя парню привыкнуть к ощущениям внутри себя, параллельно посасывая кожу у основания шеи. Теперь его очередь оставлять автографы на чужом теле. Момент, и вот уже третий палец проскальзывает в Хёнджина. Тот протяжно стонет, почти рычит, когда кончики пальцев задевают чувствительный комочек простаты. - Спасибо за подсказку. Сынмин язвит и намеренно чаще касается нужного места, от чего Хван то и дело ёрзает, мычит в изгиб чужой шеи, выгибается сильнее, да так, что пальцы наоборот входят в него глубже. Делает хуже сам себе. Или лучше? А одежда давит на твёрдый, словно камень, член всё неприятнее и неприятнее. Кажется, бельё и вовсе насквозь промокло, и Хёнджин невольно опускает руку к промежности, пытается помочь сам себе. Это не ускользает от чужого внимания. - Что, уже невтерпёж? - Хёнджин кивает, слабо жмурясь. - Ну не тут же мы, наверное, будем?.. - Нет? Не знаю, как хочешь? Но вопрос, кажется, был риторическим. Стоит Сынмину едва убрать пальцы, как Хван, словно ошпаренный, соскакивает с чужих колен и снимает с себя остатки одежды. Шорты летят на грязный пол, мокрые боксеры оказываются сверху. Кучу дополняет футболка Кима. - Что, влюбленный волк уже не хищник? Сынмин подходит к парню со спины и осторожно проводит пальцами по бёдрам, поднимаясь к талии и прижимая тело к себе. Член упирается прямо между ягодиц, и Хёнджин словно инстинктивно двигает ими, от чего Ким тихо выдыхает. На слова парня Хёнджин, конечно, недовольно скалится, но послушно ложится на кровать и приподнимает бёдра, когда на его поясницу убедительно давит ладонь. Краем глаза Сынмин замечает выглядывающий из чужой сумки бутылёк смазки, и он не упускает возможности прихватить и его. Открывает крышку и неаккуратно, совсем не стараясь льёт на ягодицы Хвана. Грязно. Ложится на парня всем телом, упираясь рукой в матрас возле чужой головы, и сперва медленно водит членом у входа. Его естественная смазка мешается с аптечной, головка едва упирается в анал, а этого уже достаточно для Хёнджина, чтобы с протяжным мычанием выгнуться в пояснице так, что член невольно сам проскальзывает в него. Сынмин входит медленно, даёт привыкнуть, вот только не Хвану, а себе, потому что член сжимает ужасно. Через время он хватает парня за бёдра и двигает к себе, заставляет устроиться прямо у края кровати, одной рукой берёт за шею и приподнимает голову, слегка душит его. Не спрашивает разрешения, но знает, что тот не против, ведь обоим нравится. - Побудь хорошим дурачком. Чужой кивок, и Сынмин начинает медленно двигать бёдрами. Давит на поясницу и чувствует, как головка касается простаты. Он бы мог подумать, что ему показалось, но стоны Хвана выдают его с потрохами. Ким наращивает темп, тянет чужую шею наверх сильнее, а Хёнджин мычит лишь громче, закатывает глаза от приятного удушения и большого члена в себе. Сынмин и в сексе грубоват. Не старается ускоряться постепенно, вместо этого он сначала резко вбивается в Хвана, словно выбивает из него всю душу. Затем замедляется, смакует каждый толчок, наслаждается каждым шлепком чужих ягодиц о собственное тело, каждым громким стоном. Переведя ладонь с шеи к подбородку, он поворачивает его голову и, наклонившись, целует влажные, приоткрытые губы, посасывает нижнюю пухлую губу, и не думает даже на это мгновение перестать в своем темпе двигаться в парне. Тот стонет ему прямо в губы, когда тело под Кимом уже дрожит, а на покрывало не первой свежести капает сперма с члена Хвана. Сынмин с громким стоном быстро выходит из него и кончает на спину. Затем валится рядом, без сил, но довольный. Хёнджин убирает прилипшие от пота пряди волос с чужого лица, тяжело дышит. Пытается игнорировать просьбы, почти указы Сынмина пойти в душ, и всё же слушается его. Сегодня он послушный. В последний раз. Ким быстро засыпает, обещая себе с утра обязательно отмыться от пота и... прочего. После душа Хёнджин заботливо накрывает парня одеялом, а сам спать даже и не собирается. С горькой улыбкой следит за сопящим Сынмином. В последний раз. Пятый час утра. Сынмин тяжело поднимает веки, чувствуя, что сна ему ещё было недостаточно, но шум с внешнего мира его заставляет вернуться из царства Морфея. Копошащийся Хёнджин, бегающий туда-сюда на цыпочках с вещами - явно не то, что хотелось бы увидеть по пробуждению. - Ты чего? Сонный голос Кима явно пугает его. Он застывает на месте и недовольно мычит себе под нос, на мгновение закатывая глаза. Это не входило в его планы. Медленно развернувшись, он пытается в момент подобрать нужные слова. Он не планировал разговаривать с парнем. Явно не планировал... - Слушай, я... - Хван проводит ладонью по лицу, стараясь стереть, убрать с него прочь свою тревогу. - Думаю, будет лучше, если сейчас я действительно исчезну. Из жизни всех, даже из твоей. Будет лучше всем. Сынмин сперва моргает, удивленно потирает глаза. Даже хочет попросить ущипнуть. Это наяву? Ему не снится? Едва пару минут назад он видел счастливый сон, песок, пляж, море и тепло, а сейчас ему в лицо прилетает такое? Действительно нежного пробуждения. - Ты серьёзно? То есть, после всего этого, ты просто.. - Я знаю! - Голос Хвана срывается на крик. - Знаю, блять, но я не думал, что дойдёт до такого. Я не думал, сука, что ты действительно готов свалить со мной, но... Но вся хуйня началась из-за меня. И за мной будут гнаться, как за вором государственных бумаг, так что это опасно. Для тебя. Ты ничего плохого не сделал, Сынмин, и я не хочу, чтобы ты пострадал. Хёнджин тараторит, едва успевая делать маленькие вдохи, и в конечном итоге затыкается, дабы перевести дыхалку. Глаза Сынмина похожи на два мандарина. - Ты больной? - Нет, Сынмин, я серьёзно. Будет проще, если я уйду сейчас, так что... Извини. Хван берет свой незастегнутый рюкзак, вешает на плечо и уже направляется к выходу. - Ты сука, блять! - Резкий крик Кима сотрясает воздух. Он давно не слышал, чтобы парень так кричал. Истошно, с явным разочарованием в голосе. - Не смей, блять, этого делать, мразь! Когда я говорил, что мы вместе всё решим, я, сука, это и имел ввиду! - Извини, Сынмин, я уже всё решил, и... Он вновь затыкается. Не может вымолвить больше и слова, ведь противный ком подступает к горлу, а к глазам - слёзы. Самое ненавистное. Сынмин молчит также. Его мозг от таких новостей тут же приходит в тонус, да так резко, что начинает болеть. - Не смей. - Голос Кима уже не приказывает, не просит. Умоляет. Тихо, почти шёпотом, он словно просит не Хвана, а вселенную. А Хёнджин лишь покачивает головой. Ему больно, им обоим больно. Но не станет же Ким удерживать насильно парня? Хёнджин всегда был кот сам по себе. Приходил, когда ему было это нужно. Уходил, когда хотел. А насильно мил, к сожалению, или к счастью, не будешь. И Сынмин вынужден тяжело вздохнуть. - Я тебя, сука, все равно найду. Хёнджин горько улыбается. Не усмехается, даже не ухмыляется в своей привычной манере, оголяя зубы, словно дикий зверь. Просто улыбается, поджимая губы. - Знаешь, я верю в судьбу. И если я останусь жив, то она обязательно сведёт нас. - Останешься. - Тебе виднее, ты умный. - Хёнджин на момент упирается спиной в дверь их номера и смотрит в потолок. То ли думает, то ли справляется с подступающими слезами. - Удачи в Сан-Паулу, уверен, там красиво. - Куда пойдешь ты? - Я не знаю. Куда глаза глядят. - Еще мгновение молчит. - Я и дальше буду любить тебя. Но в одиночестве. Увидимся, наверное. Хван не дает и слова вставить. Быстро выходит в коридор и захлопывает за собой дверь. Оставляет Сынмина одного. Наедине с собой, с мыслями. Со слезами. Оба не могут сдержать слёзы. Один в своей постели, другой по пути к выходу из мотеля. Скорее всего, судьба существует. И если она милостива, они обязательно встретятся. Наверное, тогда, когда их жизни станут лучше. Когда им не придется сражаться за жизнь, за право на счастье. Хёнджин верит в это. И верит в то, что Сынмин быстрее обретёт это самое ваше счастье без него.