Остаться рядом

Стол завален книгами, тетрадями и каким-то мусором. Люмьер всегда так работает — с кучей заметок, на вырванных хер пойми откуда листочках, с закладками и всей литературой сразу. Они должны были учиться, готовить курсовую, в планах было к вечеру хотя бы в общих чертах накидать список литературы, главы и раскрыть общую тему. Винить здесь некого; сначала хотелось свалить всё на безумный график, не предусматривающий свободного времени в целом. Потом решили не перекладывать ответственность. Люмьер заговорщически ухмыляется, внося в комнату спустя три с лишним часа сидения над учебными материалами бутылку холодного вина и бокалы. Ставит на край стола хрусталь, закатывает рукава домашней кофты и снимает с горлышка проволоку, добираясь до пробки. Смотря на наполняющиеся бокалы, Хитклиф понимает, что ни о каких рамках и паре капель речи не идёт. Он молча, принимая это как толчок к перерыву, аккуратно складывает лишние листы на другой конец стола и тянется за пачкой, доставая две последние сигареты. — У тебя есть ещё пачка? — Приходится порыться на столе, поднимая тетради, чтобы найти зажигалку. У Люмьера она красивая, в металлическом корпусе, с гербом. Скорее всего, подарили в Пажеском, он не уточнял. — Нужно купить. — Люмьер опускается рядом и заворожённо смотрит, как любимые губы осторожно сжимают фильтр. Гедеон щёлкает зажигалкой, втягивая воздух, и делает пробную затяжку, передавая дымящуюся сигарету ухмыляющемуся Люмьеру, раскуривает вторую для себя и принимает бокал, в котором вина примерно половина. Это больше, чем «для блеска глаз», даже больше, чем «для настроения». Там столько, что после этого перерыва не захочется возвращаться за стол — только мягкие подушки и здоровый сон в горячих руках. Люмьер, по мнению Гедеона, совершенно не умеет наслаждаться хорошим вином и пьёт его всегда в пару глотков. А он умеет — просто хорошее вино всегда слаще чужих губ. Кажется, он совсем сошёл с ума, окончательно, только смотря на эти пальцы, худые запястья с часами, ключицы, игриво показывающиеся из-под ворота рубашки. Его хочется сожрать. А Гедеон, сука, знает, что творит. Смотрит в серые глаза напротив и показушно тушит сигарету о пепельницу, оставляя среди прочих окурков, и поднимается с кресла. — Предлагаю закончить завтра. Вильгельм Дильтей и так будет сниться мне в кошмарах, — ложась поперёк чужой кровати и свешивая ноги с её края, он прикрывает глаза с расслабленной улыбкой. Пальцы ловко, насколько это возможно после вина, расстёгивают пуговицы на рубашке, облегчая Люмьеру задачу. Платиновые кудри на белых простынях выглядят шикарно. Уолдин делает затяжки глубже, наблюдая с кресла, как полы тёмно-синей рубашки оголяют сначала чужую грудь, потом слегка очерченный пресс. Он видит, как серебряная бляшка ремня касается голой кожи и как от этого Гедеон слегка втягивает живот, стараясь уйти от холодного прикосновения. Кажется, кровь закипает. Пальцы дрожат, роняя на пол сорвавшийся с кончика сигареты пепел. В животе всё сжимается, потому что Люмьер отлично знает этого человека, возможно, дольше, чем им обоим бы хотелось. Сегодня Гедеон уставший, пьяный и распутный. Желающий, готовый и открытый для него одного. Поэтому, когда в воздух поднимается чужая рука, мягко подзывающая к себе — как пса, ей-богу, но ему можно, — Люмьер срывается сиюсекундно. Прихватывает с собой почти пустую бутылку, осушая по дороге до кровати, потому что во рту пустыня Сахара, казалось бы, с чего вдруг? Он смотрит в хитрые и пьяные серые глаза напротив, опускается на колени перед собственной постелью, забирается между чужих ног и, наконец, делает то, что, кажется, возвращает в лёгкие кислород. Вжимается носом в чужой бледный живот и целует. Мокро и грязно, желая оставить как можно больше следов. — Что ты со мной творишь? — где-то сверху хрипло посмеиваются, и Люмьеру кажется, что они оба перепили. — Предлагаю винить вино. — Гедеон чувствует чужие губы на солнечном сплетении, под грудью, вздрагивает от мокрого касания к соскам, и, наконец, кровать прогибается под ещё одним телом. Люмьер упирается коленом совсем рядом с чужим пахом и облизывает губы. — Ты же останешься сегодня? — Он до дрожи в коленях обожает такой секс. Вообще, любой секс с Гедеоном доводит до бешеных скачков адреналина. Грубый — когда бьёшься затылком обо все поверхности, когда приходится держать, где укусы до крови и следы от ногтей по всему телу. Когда приходится зажимать чужой рот, хотя хочешь каждый звук слышать и впитывать как губка. Такой — медленный и ленивый, который окутывает будто пламенем, когда всё вокруг становится совершенно незначительным и бессмысленным. Когда, кажется, конца нет совсем — только прикосновения, толчки, губы, стоны и желание. Гедеон пару секунд мучается с застёжкой на часах, снимает их, запихивая под подушки, чтобы не мешали и не царапались. Он тянет мужчину к себе за волосы, а второй рукой тянет вверх край чужой кофты. Люмьер целует, грубовато прикусывая нижнюю губу, тянется одной рукой к собственным штанам, желая, наконец, тоже раздеться. Оставленный на столе телефон начинает вибрировать. И они оба вздрагивают. Гедеон закатывает глаза: хочется швырнуть чудо техники в ближайшую стену. — Ты не выключил звук, — разочарованно тянет Люмьер, целует под челюстью, ведёт языком по ключицам и надеется, что звонящий поймёт, что ему здесь нахуй не рады. — Я никогда не выключаю звук. Если звонят, значит что-то важное. Пусти. — Попытка встать — совершенно бессмысленное усилие. Потому что эту скотину просто так с себя сбросить, кажется, невозможно. — Блядь, я убью человека на другом конце трубки, — совершенно серьёзно заявляет Люмьер, поднимаясь с кровати. Сразу становится холодно и противно. Гедеон приподнимается на локтях и, нормально сев, тянется за телефоном. — Тебе звонит «дом». Ëмко, — заключает Уолдин, передавая гаджет в чужие руки. — Это значит, звонят со стационарного в доме, — тут же напрягается Гедеон. Ничего хорошего такие звонки в, мать его, полпервого ночи не сулят. — Господин Гедеон! — нервный женский голос на том конце окончательно сгоняет томную атмосферу. — У нас окна побили, кто-то расписал ворота из баллончика и закидал двор мусором. Гедеон весь подбирается — расслабленный и мягкий секунду назад, сейчас он выглядит будто на экзамене. Плечи напряжены, брови сведены к переносице, руки начинают подрагивать. «Ну пиздец», — думает Люмьер, уже поправляющий одежду, и клянётся, что, когда нарушителей спокойствия поймают, он им отдельно пару раз заедет в челюсть за сорванный секс. — Извините, что так поздно звоню, ваш отец в другом городе, а я не знаю… — Кажется, на том конце кто-то начинает впадать в панику. И не только там. Гедеон зажимает телефон между плечом и ухом, застёгивая пуговицы. И быстро заправляется. — Кто-нибудь пострадал? — прерывает женскую истерику тот. — Нет. Люмьеру кажется, что его плечи опускаются. — Я еду. — Сбрасывая вызов, он запихивает телефон в карман брюк и мечется — между тем, чтобы вылететь из комнаты, и тем, чтобы хотя бы ещё секунду побыть здесь. — Мне нужно уехать. — Вставая на ноги, он слегка пошатывается, отходит в сторону и кидает на уже натягивающего первые попавшиеся штаны Люмьера удивлённый взгляд. — Не смотри так. У тебя там пиздец: вандалы, бессонная ночь и дохуя проблем в перспективе. — Затягивая ремень на чёрных военных штанах, он выглядит решительным и серьёзным. Будто не мечтал уснуть, как только доберётся до подушки. — Ты не обязан. — На самом деле, Гедеон сейчас благодарен этому человеку как никогда. Потому что страшно, непонятно, и проблемы наваливаются одна за другой. — Там Киллиан, — делает ещё одну попытку Люмьер. Будто предыдущих аргументов недостаточно. Это правда. Там тот, за кого Уолдин клялся погибнуть при необходимости. И этот кто-то, возможно, в опасности. Бегом спускаясь по лестнице, они поднимают на уши весь дом. — Блядь, у меня сегодня колесо сдуло, — бессильно выдыхает Гедеон. Всё через задницу. — Едем на моей. — Заканчивая шнуровать берцы и забирая у горничной их верхнюю одежду, Люмьер уже открывает двери. — Ты выпил. — На самом деле, хуйня аргумент. Если бы не колесо, он бы тоже сейчас сел за руль. В итоге, пролетая все светофоры на скорости под сто, Люмьер останавливается рядом с их домом через двенадцать минут. Он тормозит нос к носу с полицейской машиной. И тут же вылезает из авто, даже не глуша мотор. Во всём доме горит свет. Вся прислуга стоит, опустив головы перед работниками правоохранительных органов; маленькая Габи всё ещё рыдает, обнимая гувернантку за талию и утыкаясь носом ей в платье. Готье о чём-то говорит с максимально недовольным майором. А в доме уже явно кто-то ходит. Они вообще имеют право проводить осмотр дома без взрослых? — Здравствуйте, Мистер Хитклиф. — Со стороны дома к ним идёт кто-то из сотрудников. Ну, в лицо Гедеон его точно не знает, значит, не кто-то важный. Они жмут руки на ходу, потому что он, не останавливаясь, подходит к домашним. Внутри поднимается настоящий смерч. Почему все стоят на улице? На маленькой Габриэлле, стоящей на холодной и мокрой траве одни носочки и ночная рубашка. — Почему нельзя проводить допросы в доме? — он даже не пытается быть любезнее. Габи, увидев брата, начинает рыдать активнее, а когда тот берёт её на руки, кутая в свой плащ, обнимает за шею, предпочитая теперь вытирать слёзы об него. Стоящий со сложенными на груди руками Готье выдыхает и отходит к брату, сваливая на него общение с представителями закона. Ну хотя бы все живы. — Это меры безопасности. Произошло проникновение на частную территорию, сработала сигнализация — мы обязаны были отреагировать. Люмьер подходит сзади, осматривая вакханалию, которую здесь устроили, и устало наблюдает за Гедеоном. Не лезет, себе дороже, но стоит рядом. Готье, подходящий почти вплотную, кажется, всё это время держал оборону один. Это и понятно. Полукровок никто слушать бы не стал. Габи маленькая, а в доме нет ни отца, ни старшего брата. — Ты как? — добродушно интересуется Уолдин, наконец переводя взгляд на подопечного. — Главные вандалы приехали на машинах с мигалками, — шипит тот сквозь зубы, но осекается. — Без обид, — всё же старается загладить несуществующую вину тот. — Мы с ними не коллеги. — Ему всё это сборище тоже очень не нравится. И не коллеги они — от слова совсем. Полиция и военные — совершенно разные вещи. — Да мне плевать. Не было никакой опасности для жизни. Выводить людей из дома — это полное свинство. И отзовите людей. Кто вам дал право осматривать дом? Здесь только двое несовершеннолетних и прислуга. Для осмотра без разрешения нет оснований, — кажется, тот разошёлся не на шутку. Но держится ведь. Удивительно. — Всё не так страшно, как выглядит, — убрав руки в карманы делится Готье. — Выбили три окна — камнями, скорее всего. До этого расписали забор и забросали двор мусором. Приехала полиция, всех вывели, даже одеться нормально не дали. Лора только успела позвонить брату. Кстати, у меня забрали телефон. «Пиздец», — думает Люмьер, когда видит, что девочку тот держит уже одной рукой, а вокруг свободного кулака начинает искрами появляться материя. — Всё уже нормально, мы же здесь. — Отходя к искрящемуся от напряжения Гедеону, он думает, что безопаснее не лезть, но не может. — Давайте сначала вернёмся в дом. Отпустим детей спать и будем решать проблемы по мере их поступления. Угрозы для жизни я здесь уже не вижу, поэтому все могут спокойно вернуться ко сну. Конечно, не все. Может, младшие члены семьи и частично прислуга. Им самим сон не светит, похоже, до приезда Уильяма Хитклифа. Раз оставить дом нельзя. Желающих возразить не находится. Гедеон настойчивее просит убрать лишних людей с территории и заходит в дом только с тремя мужчинами в форме. Те выглядят глубоко оскорблёнными тем, в каком тоне с ними общается двадцатилетний Гедеон. Но прислушиваться приходится. — Фанни, в каких комнатах разбиты окна? — осторожно покачивая сестру, уточняет тот. — Коридор на втором этаже, комната господина Готье и уборная, — оперативно перечисляет та. — Тогда положите Габриэллу дальше спать, перед этим горячее молоко, чтобы не простыла, и пусть завтра побудет дома. Никакой школы. Та берёт девочку на руки, хотя Габи, выныривая из полудрёмы, снова собирается удариться в слёзы и требует брата. — Я скоро зайду к тебе, — целуя малышку в ворох лохматых светлых волос, обещает Гедеон. На то, чтобы выпроводить всех лишних, уходит ещё почти два часа. Они отвечают на вопросы, заполняют бумаги. Гедеон устало ищет в отцовском офисе бумаги на дом. Они должны явиться в отдел, как только приедет Уильям Хитклиф. И наконец, закрывая за людьми в форме двери, Гедеон возвращается в гостиную. За столом, устало смотря на чашки с чаем, сидят Готье, Люмьер и Фанни. — Фанни, — обращает на себя внимание тот и устало потирает виски. — Вы и вся прислуга можете идти спать. Вы правильно поступили, что позвонили мне. Теперь всё будет в порядке. Завтра решим вопрос с окнами и территорией. А сейчас идите. Я проверю Габи. Прислуга и вправду уходит в свой домик, оставляя дом в полной тишине. Гедеон поднимается к сестре, как и обещал. Пусть та и давно спит. А Люмьер ловит на себе странный взгляд. — Со мной что-то не так? — всё же решается внести ясность. Потому что Готье выглядит подозрительно. — Почему ты приехал с Гедеоном? — ставя локти на стол, интересуется тот. Выглядит уж как-то слишком серьёзно, хотя, возможно, сказывается весёлая ночка. — Потому что у него проколото колесо, и я вызвался помочь. — Ни капли лжи. — Он был у тебя. Опять, — продолжает что-то выпытывать Готье, принимая какую-то совсем закрытую позу. — Мы вместе готовили курсовую, а потом отдыхали, я думал, он тебе сказал, что поедет учиться. — Конечно, Гедеон никогда не отчитывался перед братом. С чего бы. А вот куда тот ведёт — это уже совсем другой и ещё более интересный вопрос. — От вас пахнет вином и сигаретами. — Наивный малыш, куда ты лезешь. Это Гедеон ещё не знает, сколько раз ты ночевал у своего полукровки и что тот нелегально в этом доме. — Мы взрослые люди — отдыхаем, где и как хотим. Почему тебя вдруг начал интересовать досуг старшего брата? — Люмьер поудобнее откидывается на спинку стула и зачёсывает волосы назад, продолжая рыться в телефоне. — Он мне не брат. Ты же знаешь. — Тем более. — Кажется, этот разговор утекает в странное русло. — Тогда что у него с шеей? — А вот и тот вопрос, который, оказывается, ходя вокруг да около, тот так хотел задать. Конечно, у них не было времени озаботиться внешним видом. — Для того, кто частенько бывает в глубокой яме, шляется по запретным землям и у кого дома постоянно ночует полукровка, ты многовато обращаешь внимание на мелочи. Если интересно — сам спроси. Гедеон просил не распространяться о его личной жизни. Кажется, больше тупых вопросов быть не должно. Но Уолдин искренне рад, что с ними пацан пришёл к нему, а не к брату. — А у тебя? У тебя что с шеей? — А, нет. Марафон тупых вопросов продолжается. — А вот это совсем не твоё дело. Шёл бы ты спать, Готье. Почти утро, а тебя завтра ждёт академия и лекции. — Чашка тихо ставится на стол, поближе к чайничку из сервиза. Обычно весёлый и вечно иронизирующий Люмьер становится серьёзным, хотя улыбка остаётся на лице, такая приторно сладкая, что аж подташнивает. — Ещё есть вопросы? — звучит как насмешка. А по лестнице со второго этажа спускается, потирая виски, Гедеон. Всё ещё в бежевом плаще и начищенных туфлях. — Вопросов нет. — Он осматривает последний раз чашку и поднимается из-за стола, проходя мимо брата наверх. — Что уже случилось? Меня не было минут пять, — в серых глазах, таких родных, вселенская усталость. — Поболтали по душам, — потягивая руку, он осторожно сжимает чужой локоть. Хотя хочется поцеловать, обнять, прижать к себе. Но получить по рукам неохота. Гедеон никогда не позволяет проявлять хоть какие-то чувства там, где их могут увидеть. — Так, я вызову уборщиков, мастера, чтобы решить проблему с забором, и закажу окна. — Даже от мыслей о такой куче дел силы автоматически покидают тело. Хочется лечь и просто выспаться. Кажется, вино выветривается окончательно, оставляя только пустую голову и усталость. — Пойдём купим сигарет? — хлопая себя по карманам, Гедеон поворачивается на каблуках и расслабленно идёт в сторону двери. — Когда там приезжает мистер Хитклиф? — Он только сейчас понимает, что теперь сон Гедеону не светит как минимум до возвращения отца. — Завтра утром, — звучит как приговор. — Ты же не собираешься до его приезда неусыпно следить за домом? Вряд ли кто-то вернётся, тем более днём — уже светает. Небо уже приобретает светло-серый оттенок, ночной туман оседает в волосах и на всех поверхностях конденсатом. Ветра нет, а на улицах тихо-тихо. Иногда проезжает какое-нибудь такси или непонятные машины, но город как будто спит. Гедеон ёжится, вжимает голову в плечи, прячась от зябкой прохлады, и убирает руки в карманы. Люмьер только сейчас замечает голые щиколотки, выглядывающие между концами штанин и краями лакированных туфель при ходьбе. Он залипает. Может, сказывается недосып, может, просто Гедеон сам по себе настоящее произведение искусства. А может, это просто смертельное комбо. Заходя в ближайший круглосуточный табачный, Гедеон выбирает что-то шоколадное с кнопкой. И просит сразу три пачки. И Уолдин надеется, что никто не собирается выкурить это за день. Очень надеется. — А мне классические, без кнопки, — вытягивая из внутреннего кармана паспорт, просит тот. Распихивая по карманам пачки, Гедеон уже ищет в телефонной книге компанию, которая ставила им забор. — Подожди, может, хоть позавтракаем? — он выглядит как побитый щенок, держа Гедеона за край рукава и кивая на какое-то круглосуточное заведение. А тот не может отказать, смотрит, правда, как на врага народа. Но тот прав: работать, курить и решать проблемы стоит на полный желудок. Девушка-менеджер, конечно, немного удивляется таким гостям рано утром, но на удивление приветствует их по имени. — Вы можете присесть за любой свободный столик, официант сейчас подойдёт. Мистер Хитклиф, — тот аж дёргается, — вам принести винную карту? Они отказываются хором, хотя Люмьера и не спрашивали. Гедеон сидит за столом всё в той же тёмно-синей рубашке и почти не глядя указывает на кофе, какие-то биточки с овощами и отпускает официантку. — Тебя все официанты в Ромусе знают? — Вопрос кажется смешным, но он, скорее, чтобы разбавить тишину. — Моя семья здесь живёт не в первом поколении. Нас знают почти все. — Шутить шутки уже неохота. Дальше сидят молча. Смотрят то в окно, то друг на друга. Гедеон расслабленно покачивает ногой под столом, иногда встречаясь там с чужими берцами. — Ты не обязан сидеть здесь и не спать, ты же в курсе? Если хочешь, езжай домой. Я разберусь с делами и приеду, доделаю свою часть работы, — звучит почти разбито. Но грудь каждый раз болезненно сжимается от мыслей. Люмьер здесь из-за него, не спит, даже не учится, просто приехал, чтобы поддержать. И Гедеон благодарен ему, потому что он тоже испугался, потому что ему тоже сейчас нужна поддержка и крепкое плечо рядом. — Ты же здесь, а я не знаю такого места, где предпочёл бы оказаться, если есть возможность гулять с тобой по утреннему Ромусу. — Улыбка выходит уставшей, но искренней, Люмьер смотрит с какой-то запредельной нежностью и любовью. Только сердечек в глазах не хватает. Гедеон устало опускает голову, перекрывая лицо руками. А на самом деле, не может сдержать дурацкую улыбку и румянец. Перед ними ставят еду и кофе. Люмьер, не глядя в чашку, вливает в эспрессо сливки из малюсенького кувшинчика. — Спасибо, что поехал со мной, — пушащиеся из-за влажности кудряшки, выбившиеся из причёски, падают на лоб и вниз, пряча чужой взгляд. — Конечно. — Да он бы с другого конца страны прилетел, если бы было нужно, но то, как Гедеон это говорит, ломает что-то внутри Люмьера — кажется, это сердце пытается разорваться, будучи не в состоянии вместить все те чувства, которые он испытывает сейчас. Под столом замечтавшегося Уолдина слегка пинают по голени, обращая на себя внимание. Иногда он так делал, потому что словами через рот мы не умеем — нужно тянуть за рукав, тыкать локтями в рёбра, лишь бы не произнести лишнюю пару слов. — Я люблю тебя, — не отрывая взгляда от тарелки с разрезанным на множество кусочков блюдом, шепчет Гедеон. Теперь очередь Люмьера умирать от смущения. Он смотрит в чужие ресницы, потому что поднять глаза — это уже будет слишком, и они умрут здесь, рядом, зато навсегда вместе. Это второй раз на памяти Уолдина, когда он слышит подобные слова из этих уст. И сейчас он, кажется, положит хер на персонал, чужие загоны и нормы поведения. — Блядь, Mein Schatz, я хочу тебя поцеловать, сейчас, — от силы, с которой он сейчас сжимает бедную чашку с кофе, та грозит разлететься на мелкие кусочки, и Люмьер предусмотрительно ставит её на стол. Почти начиная вставать. — Не смей, Уолдин, — звучит как приговор. А попытки сделать серьëзный голос с треском проваливаются. Дальше едят в тишине; за огромным панорамным окном, перед которым они сидят, понемногу светает — солнце едва показывается над крышами домов и рисует на облаках золотые каёмки — красиво до безумия. А они смотрят друг на друга. Идя домой и раскуривая шоколадную сигарету на двоих, они крепко прижимаются друг к другу плечами. Люмьер — всегда горячий, как печка, даже сквозь слои одежды, и, ещё раз оглядев полупустую улицу, Гедеон всё же прижимается ближе. Они выглядят как товарищи, только вышедшие из ближайшего бара. Но за руками всё равно стоит следить. Докуривая сигарету, Люмьер тушит догорающий фильтр о ближайший мусорный бак и потягивается, вальяжно обнимая спутника за плечи. Тот вздрагивает, но жмётся ближе. И холод сейчас — не главная причина. В тишине утра в частном закрытом секторе слышны их шаги и низкий смех Уолдина. Он останавливается у машины, хлопает себя по карманам и достаёт ключ, залезая через переднюю пассажирскую дверь. Гедеон заглядывает заинтересованно и наблюдает за чужими руками. Из бардачка появляются документы, какие-то конфеты, таблетки, и наконец, заговорщически улыбаясь, тот достаёт тюбик без особых опознавательных знаков, как от крема, но Гедеон его знает и тут же вымученно закатывает глаза, а внутри сладко сжимается. — И откуда у тебя силы на такие мысли? — сам он едва ли в состоянии сейчас даже думать о сексе — слишком энергозатратно, но кажется, он встречается с животным. — Mein Schatz, пока ты рядом, я всегда буду думать о подобном, — с невинной улыбкой констатирует тот. И хлопает дверью машины. И как можно постоянно говорить бесстыдные вещи с таким невинным лицом? Стукаясь затылком о стену собственной комнаты, Гедеон едва успевает захлопнуть двери. Им уже не по шестнадцать лет, чтобы прятаться от родителей и зажиматься по углам. Но они продолжают это делать, и это возбуждает. Чужая ладонь под рубашкой, холодная после улицы, грубая, давит на грудь, впечатывая в стену. Он зажимает себе рот ладонью и вспоминает все известные молитвы, чтобы никто из прислуги не решил вдруг прогуляться по этому этажу. — Убери руку, — Люмьер наваливается сверху окончательно и тут же целует, получив доступ к губам. Им горячо, кажется, ожидание сказалось. Потому что руки трясутся, стягивая одежду, ноги едва ли держат, подкашиваясь от каждого касания кожи к коже. Им душно, хотя в комнате открыто окно, и, чувствуя ладонь на собственном паху, Гедеон с силой прикусывает кожу на чужой груди. — Блядь… сначала в душ. — Говорить связно — задача со звёздочкой, потому что, блядь. Чужие губы касаются под челюстью, мокрые поцелуи спускаются к плечам и ниже. А им всё-таки придётся дойти до ванной. — Совместный душ, очень романтично, — едва справляясь с собственным возбуждением, шепчет Люмьер. Руки замирают. Пара секунд, чтобы отдышаться и не сойти с ума. Гедеон чувствует, как с ним переплетают пальцы, и позволяет утянуть себя в душ. Брюки он снимает сам, кидает к корзине с грязным бельём и зачем-то поворачивается к зеркалу. Пиздец. Красный, с почти алыми губами, красивые платиновые кудри выглядят как воронье гнездо — становится стыдно. В процессе, когда почти плачешь и стонешь чужое имя, когда тела так близко, что свои от чужих рук отличить невозможно, когда, целуясь на пике, кусаешь до крови губы — не стыдно. А смотреть он не может. Сухие губы и горячие, нагретые его же телом, руки не становятся неожиданностью. За спиной появляется чужая блондинистая голова, плечи и наглая ухмылка. Ладони оглаживают впалый живот, талию, узкую грудь. — Блядь, какой ты красивый. Неужели мне повезло влюбиться в бога? — Такие речи не должны заводить, но Люмьер умеет это делать. Язык бы вырвать, чтобы больше не шептал на ухо про запретный плод, чтобы не было так стыдно и горячо. Белоснежные кудри пропускают сквозь пальцы, Гедеон наслаждается мягкими касаниями к коже головы и откидывается на чужое плечо. Взрослые люди, а сдержанность… Они никогда не знали, что это такое. Вставая под воду, Гедеон старается смотреть в стену — куда угодно, только не в глаза. Люмьер шепчет свои невыносимые пошлости, лапает нагло и на гране грубости. Это первый раз, когда его вжимают лицом в кафель собственной душевой. Он прикрывает глаза, стараясь совладать с дрожью в ногах, и слегка оседает, чувствуя чужое бедро между своих ног. Руки тянутся назад, чтобы в ответ потрогать, царапнуть за лишнюю грубость, просто потому что хочется касаться. — Давай-ка я подержу. — Кажется, у него фетиш, и его олицетворение стоит прямо за спиной. Люмьер одной ладонью собирает чужие запястья за спиной и держит их так крепко, что не дёрнуться. У него впечатляющая физподготовка и охуенное тело. Самому Уолдину это знать совершенно не обязательно. — Заебал, хватит тянуть… — Сил не хватает даже на то, чтобы устойчиво держаться на ногах. — Как скажешь, Mein Schatz. — Он отлипает на секунду — просто чтобы дотянуться до оставленной рядом с зеркалом смазки. Как можно отказать, когда Гедеон просит «так»? Он локтем выключает воду, потому что та начинает попадать в глаза, нос и мешать. Пальцы у Люмьера длинные и, сука, умелые. Поэтому, когда внутрь толкается третий палец, не справившись с собственными ватными ногами, Гедеон начинает уверенно заваливаться в сторону. — Блядь… — Он едва успевает разобраться с собственными руками и отпустить чужие, чтобы перехватить своё чудо за поясницу. Вздыхает, уткнувшись ему в волосы, и целует мокрый затылок. — Пугаешь. Гедеон осторожно поворачивается в чужих объятьях, обнимает за шею и проводит ногтями по напряжённым мышцам, вызывая дрожь. Явно мстит. Дальше тянуть смысла они не видят. Люмьер осторожно наклоняется и заводит руки под чужие колени. Ухмыляется, слушая чужой удивлённый, больше похожий на мат, выдох и забрасывает Гедеона к себе на руки, вжимая в стену. Тот вцепляется ему в шею, и кажется, это их самые крепкие объятия на памяти Уолдина. — Поставь, ты меня уронишь. — Внутри всё горит — от желания, от мысли, что его мужчина буквально может держать на руках такой вес. Но страшно до чёртиков. Достойная патрициев академии святых и великих смерть — разбить головы о кафель во время безумного секса. — Не уроню. — Поцелуй выходит безумно долгим, настолько, что лёгкие горят, потому что первые толчки выходят тугими и неудобными. С непривычки Гедеон сильнее вцепляется ногтями в сильную спину и прикусывает чужую губу на слишком чувствительных толчках. Дальше поцелуй выходит совершенно диким и слегка кровавым. Люмьер не затыкается, рассказывая между ними, на ухо, как ему хорошо, и, если бы не поза, его бы давно пнули по рёбрам. «Нужно быть тише», — едва ли находя в себе силы думать, вспоминает Хитклиф. Он оттаскивает Уолдина за волосы от своих губ и утыкается в его шею. Просто ложится на сильное плечо и окончательно отключается от реальности. Стонет на одной ноте, сжимаясь во время оргазма, и выпадает из реальности. Блядский боже, держать себя в руках тяжелее, чем держать Гедеона на своих. Люмьер почти молится, толкаясь последние разы в чужое тело, и, прикусив собственную губу ещё раз, заканчивает внутрь. В реальность возвращают трясущиеся от напряжения ноги. Это было пиздец как опасно. Если бы руки или ноги не выдержали, это могло кончиться чем угодно. Кажется, что-то ударило в голову. Взрослый, блядь, мужик. — Mein Schatz, — мурлычет в чужое ушко Люмьер, втягивая в рот тонкое колечко серебряной серёжки. — Ты псих. Он со всей осторожностью ставит на пол сначала одну ногу, потом другую, и отказавшееся хоть немного напрягаться тело скатывается вниз по стенке. Люмьер включает почти горячую воду и опускается на колени рядом. Улыбается, как придурок, и поднимает чужое лицо за подбородок для поцелуя. — Я же говорил, что удержу. — Довольный до жопы. Раздражает. — Ты всё ещё псих. А меня теперь не держат ноги. Идя до своей кровати не без чужой помощи, Гедеон уверен: забор покрасят, окна заменят — и всё это без его личного присутствия.