Hold my hand

Джисону три, когда они с отцом остаются одни. Он уже достаточно большой и осмысленный, чтобы понять, что мама уже никогда не придет домой, что не будет дома запаха свежеиспеченного хлеба, который она испекла специально для своего милого сыночка, не будет аромата цветов - маттиолы, сладкого, ванильного, с примесью специй, который заполнял дом особенно вечером и ночью, как и у самих цветов. Джисон достаточно храбрый, когда обнимает у выхода из больницы отца, позволяя уткнуться в свою шею, заглушая тихие рыдания, когда у самого все внутри обрывается. В ушах лишь звон, блокирующий любые потусторонние звуки - перешептывания медработников, писк приборов, шум подъезжающей скорой машины; перед глазами мушки, но на веках лишь запечатленный навсегда образ мамы. Джисон достаточно растерянный, чтобы рассматривать ее белоснежное лицо на подушке сухого льда и не задавать больше вопросов. Ее темные длинные волосы, карие глубокие глаза, которые уже не откроются и не заблестят в лучах закатного солнца, высокие скулы. Отец гладит его по голове и беспрестанно просит прощения у них обоих, и Джисон не может выразить, но тоже скорбит, и заказанные маттиолы вместо хризантем как нарочно ничем не пахнут и роняют лепестки на дощечку. Джисону три, когда он остается без матери в бескрайнем мире, с точно таким же напуганным и одиноким отцом и без грамма уверенности в чем-либо. На светлом могильном камне над ним возвышается выгравированное «Пак Чевон», и он кажется себе невероятно маленьким на фоне этого горя, и отец трудно всхлипывает и вытирается о рукава костюма, и Джисон окончательно запечатывает его боль в себе. Дома они пытаются утешить друг друга, но в крошечных ладошках Джисона не помещаются эти слезы. Горе переполняет их, плещет через край, рвется из груди, и он никогда не видел, чтобы взрослые рыдали так сильно и громко, никогда не видел такого отчаяния вживую. Осторожные прикосновения матери он помнит тоже слишком хорошо и поэтому дает обещание — клянется молча, что больше никогда не позволит отцу плакать так горько. Сворачивается с ним в клубок на полу и наконец-то позволяет себе присоединиться. - Ты - все, что у меня есть, - тихо шепчет отец в темноволосую вихрастую макушку, и Джисону еще тяжелее от осознания, какую боль теперь всю жизнь будет испытывать отец, только взглянув на него. Джисон похож на нее больше, чем другие сыновья походят на своих матерей, и всю жизнь она будет жить в нем на дне его карих глаз, путаться в кудрях мягких волос, улыбаться вместо него, обнажая передние зубы. Отца накрывает новой волной этого страдания, стоит Джисону забраться к нему на колени и неумело смахнуть мокрое с его щек, позвать его по имени, звеня детским голоском, будто переливы птичек, таким ее голосом. Смятые маттиолы пускают сок в его кулачках, валятся на порог. У Джисона тоже никого больше нет. Они переезжают в Сеул спустя три дня после похорон, будто все время были к этому готовы, будто не было нужды искать новый дом, билеты, готовить документы. Джисону страшно от того, как быстро они покидают то место, в котором он родился, в котором они провели столько лет. Джисону боязно от того, как быстро и стремительно они бегут от всего, что их связывало с жизнью, что была до. Отец бежит, и Джисон бежит с ним. Джисон лишний раз убеждается, насколько ж все огромное напротив него одного. И речь не только про новый дом. Ему удается немножко заблудиться где-то меж кладовой и спальней для гостей, но гости редко водились в доме Ханов еще до всей трагедии, и он смертельно боится расстраивать немного отвлекшегося на переезд отца и кивает в ответ на любой вопрос. Конечно, ему нравится его комната, потому что все светлое, в пастельных тонах, такое взрослое, и обстановка как со страниц каталогов Ikea, конечно, дом замечательный, и нет, ему не страшно одному забираться по лестнице и спать так далеко от отцовской спальни. Джисон раньше много чего боялся - темноты в глубине шкафа, быстрых машин на нерегулируемых пешеходных переходах, высоких полок в магазине, на которые всегда ставили все самое вкусное и нужное, но сейчас весь страх Джисона сконцентрировался на одном - подпустить кого-то так близко, что в груди все сожмется и все мысли будут только об этом человеке, и потерять. Засыпать в холодной постели - неприятно, в гостиной перед телевизором - скучно, жевать одному готовый завтрак на кухне - одиноко. В новом детском саду тоже заняться особо нечем — все окружают его, давят своим вниманием, восторгаются только начинающим пробиваться запахом - душистого табака и ванили, воспитательницы наперебой качают головами, перешептываются при его появлении у песочницы. Он не хочет подслушивать, но получается само — его почему-то жалеют, но он не в силах осознать причину, называют сиротой и бедным мальчиком, но у него же есть отец, и вообще. Джисон сконфуженно ковыряет остатки песка в формочке, лепит кривые куличики и перестает размышлять над тем, что обсуждают эти странные тетеньки. Не хватало ему самому еще озадачиваться сложными взрослыми темами. — Привет, — звонко, словно рядом где-то взорвали петарду, раздается сверху одним весенним вечером. До этого момента Джисон, как обычно, ковырялся палочкой в песке на площадке неподалеку от торгового центра, и отец в паре метров от него на парковке все еще что-то смотрит под капотом их арендованной машины, и Джисон резко поднимает голову и щурится, как от теплых солнечных лучей, хотя на небе ни намека на солнце. У песочницы на корточках сидит девушка — нет, даже молодая женщина, Джисон уже умеет различать тонкости с одного взгляда. Она мягко по-кошачьи улыбается ему, и почему-то от этой улыбки у Джисона вдруг начинает часто биться сердце. — Здравствуйте, тетя, — коротко отвечает он, притупляет взор на носки своих сандалей. Отец оборачивается на них, и Джисон чувствует его волнение по воздуху, его сразу окутывает запах лимонного пирога, будто отец пытается скрыть его от всех. — Я тебя раньше не видела. Вы недавно переехали или гостите? — она кивает отцу и вообще ведет себя крайне доброжелательно, и Джисон решает больше на него не оглядываться. Он сам вполне может разговаривать, хоть и предпочитает не взаимодействовать с незнакомыми людьми. С ней ему вдруг хочется познакомиться. — Две недели назад. Моя мама умерла, и мы с папой перебрались сюда из Малайзии, — как на духу выдает он, и от озвученной голой, ничем не прикрытой и резкой правды одновременно происходит три вещи — к горлу Джисона подкатывает горький ком, отец резко дергается, хлопая капотом, женщина сворачивает свою волшебную волнующую улыбку. То, что не произносилось вслух никогда, так шустро и легко сорвалось с уст Джисона, что он и сам не верит, что действительно сказал это. Противоречивое чувство заставляет его замолчать. Женщина чуть нахмуривается и залазит к нему в песочницу. Джисон немного двигается на нагретом деревянном бортике, но это выглядит так, словно он нарочно от нее отсел, а не дал свободного места. Ему внезапно стыдно от того, какой он неуклюже-неприспособленный. — Как тебя зовут? Я Наын, — просто говорит она, тоже берет рядом лежащую веточку и выводит буквы на песке, — “прекрасная грация”. — Джисон, — представляется он. Ему чуточку легче от ее деликатного запаха, и он робко разглядывает ее вблизи — она очень красивая, мелированные волосы, водопадом обрамляющие ее мягкие плечи, и слегка загорелая кожа, с приятным румянцем, с ровным прямым носом, глазами цвета леса после дождя. — Мы тоже недалеко живем, часто сюда приходим, — госпожа Наын раскапывает песок глубже до влажного, и носки ее туфель немного намокают. Джисон не может отвести от нее глаз, но слова застряли где-то в груди, ему так страшно сделать что-то не так и спугнуть ее. Отец приходит ему на помощь как раз вовремя, здоровается с ней и спрашивает, где в окрестностях лучший кимчхиччигэ, но Джисон уже не слушает. Он убегает в машину, смущенный донельзя и красный до заостренных кончиков ушей, наблюдает за ними с задних сидений — госпожа Наын усмехается ему вслед, что-то показывает отцу на пальцах. Джисону не привычно видеть отца таким, веселым, активно жестикулирующим, участвующим, живым. С соседями они познакомились, но ни разу на глаза Джисона не попадалось, чтобы отец с ними перебросился хотя бы парой фраз. Это все госпожа Наын. Даже ему с ней было просто, вот он и сбежал с перепугу. Укрытие из детского кресла такое себе, но лучше ничего нет. — Чего застеснялся-то? — спрашивает отец уже на пути домой. Джисону нечего ответить, он и сам не еще не понимает как интерпретировать свои чувства. Будто действительно за столько времени над ними наконец показалось солнце, будто серый туман, густой и удушающий, наконец начал расходится, будто нескончаемый ливень заканчивается и на небе появляется радуга. Джисону страшно. Отец вроде не сердится — смотрит на него в зеркало заднего вида, как-то особенно ласково окликает его. За ужином он узнает, что госпожа Наын— Саконг, и что она с семьей - мужем и сыном - живет в соседнем районе чуть западнее и держит небольшую кафешку, и что сын ее чуть постарше Джисона, и что они обязательно встретятся снова и познакомятся как следует. Джисону все еще страшно, он дико хочет увидеть ее снова, просто пригреться бочком о теплое бедро, почувствовать аромат парного молока ее волос, утонуть в зелени ее глаз, уютно молчать рядом, слушая переливы ее голоса, но в тоже время боязно вылазить из уютного полумрака своей комнаты, но он не сообщает об этом отцу. Его не отчитывают за сегодняшние сложные слова, и он наказывает себя сам — выключает мультики и уходит спать один в восемь. Потом ему совестно еще и за то, что он всегда оставляет отца одного. Встреча с госпожой Наын номер два случается уже на следующей неделе — отец забирает его с сада, сухо клюет в лоб в знак приветствия. Джисон все же соглашается поехать к ним в кафе на поздний обед - ранний ужин. У отца в последнее время необычайное спокойствие во взгляде, и Джисону ни в коем случае не хочется, чтобы отец потерял это состояние. — Господин Хан! — она машет им из-за прилавка, похожая на белую птицу в просторном ханбоке и с повязкой на голове. Джисон жмурится под лучами ее солнца, мягко дует щечки, когда ее ласковая рука треплет отросшие кудряшки его темноволосой головы. В кафе шумно и людно, и всюду столько запахов и криков, Джисону некомфортно в таком количестве людей, небольшая паника подкатывает к горлу, они кое-как находят свободное место у окна, и он впервые в жизни отпускает свою паничку, чувствуя доселе неизвестный голод. Это отнюдь не физическая потребность, на такое он бы с легкостью не обратил внимание, это то, от чего Джисон не может удержать себя, чтобы не мурлыкнуть, стоит госпоже Наын протолкнуться к ним и мягенько погладить его по спине, это он скучает по женским рукам и пудровой отдушке одежды. С отцом ему хорошо, безопасно и привычно, но ему все еще три, и память его не отпускает. Как шлейф выдуманного им аромата маттиолы. Госпожа Наын каким-то чудесным образом раскручивает его точно такого же в принципе неразговорчивого отца на оживленную беседу, приносит им лимонад и чай, столько закусок, что Джисон не питает надежд попробовать все. От специй он чихает, и госпожа Наын суетится вокруг него, вконец добивает ворохом салфеток сверху и своей искристой заботой — отец не вмешивается, только наблюдает за ним, посмеиваясь. — Буду ждать снова, Джисон, — на прощание она щекочет Джисона за ухом, от чего он вновь не удерживает в себе тихое мурлыканье, собирает отцу с собой полменю коробочек на пробу. Джисону вдруг так отчаянно хочется остаться здесь жить, не в кафе, но на краешке ее расшитого ветками одеяния, у подошв ее лакированных сандаль, где-нибудь в длинных рукавах из шелка, в прозрачной глубине стаканчика с пудингом в ее руках. Им с отцом хорошо вдвоем, дома даже почти уютно, отец делает все, чтобы Джисон не нуждался ни в чем. Но он не может дать ему действительно всего. Джисон взрослый, осмысленный и осознанный, у него за плечами столько, сколько ни каждый по возрасту старший вынес бы. Он сам готовит завтраки, стирает вещи, будит отца, когда тот не слышит будильник, составляет список покупок, не слушает воспитательниц в саду, потому что они говорят ерунду, но госпожу Наын он бы слушал, отдал бы поводок от его жизни. Почему-то все, что есть в госпоже Наын, все это ему нужно. Все в госпоже Наын - от чересчур порой громкого голоса до нежных подушечек пальцев. Отец проводит с ним почти все свободное время, хоть он и один справляется весьма недурно — на выходных отправляются в океанариум. Джисон долго крутится у каждого аквариума, с замиранием сердца рассматривает особо больших обитателей. Он не пищит от ужаса, когда прямо над ним проплывает китовая акула, но вполне себе трусит, вообще не шевелится, ждет, пока та отплывет подальше. Отец тихо посмеивается над ним, но не рушит момент замечанием, что это был всего лишь робот-муляж, и таких больших акул не держат в аквариумах. После они с отцом бегают друг за другом по торговому центру, докупают мелочи типа чайных ситечек, создают видимость бурной деятельности в почти пустом доме. Весна кончается. У Джисона ощущение, что они смогут прижиться в Сеуле, слиться с соседями, привыкнуть к новой, давно забытой обстановке, что оправятся от потери со временем. Он правда верит, что сможет не вздрагивать всякий раз, когда где-то на периферии обоняния попадается запах маттиол, что сможет без накатывающих слез смотреть на баночку из-под крема, что спрятал в шкафу. Не сразу. Может, на следующий год, как снег сойдет, если в Сеуле вообще бывает снегопад. Лето здесь совершенно точно жаркое — Джисон отказывается от горячей еды, вывертывается, стоит отцу попытаться потрепать его по волосам. Он не любит пекло, но собирается махом, когда отец предлагает съездить в кафе к госпоже Наын. Джисон поглядывает в окошко со своего кресла на дорогу, и ему правда кажется, что асфальт плавится под колесами их нового хендая - отец купил себе на день рождения, когда достало чинить каждую неделю арендованный автомобиль. Джисон, не смотря на жару, жмется отцу подмышку, думает, попросить ли мороженого или так купят. В саду говорят, что он вообще слишком много думает для своего возраста, но иначе он уже не может. Отец заказывает ему охлажденный чай и обмахивается веерком, чинно усаживается беседовать с господином Ли, мужем госпожи Наын, и Джисон под шумок убегает к прилавку, чтобы попялиться на ее румяные от жары щеки и цветочные заколки в растрепанной прическе. И тут госпожа Наын ловит его взгляд. Улыбается как-то по-плутовски. — Минхо! — кричит она, чуть повернувшись в сторону лестницы на балконный второй этаж, — иди-ка сюда! Джисон ожидает услышать хоть что-то на крик госпожи Наын, ответ или хотя бы чужой топот. Но со второго этажа ни раздается никакого лишнего шума. Поэтому он даже неловко вздрагивает, чуть заваливаясь в бок, когда из-за поворота с лестницы, выходит мальчик примерно его роста. У него футболка с вышитыми котами и почему-то поцарапанный подбородок, и он так же мягко, будто левитируя, оказывается у прилавка, натурально пугает Джисона — он пахнет почти резко, но и сладко одновременно, такой же запах бывает у отца в рюмке, когда он отдыхает с господином Ли, мальчик приближается вплотную к Джисону, заводя краешек носа ему за шею, и Джисон забывает человеческую речь, потому что это слишком близко. Народу немного, но от него сразу становится громче и ярче в сто раз, будто в час-пик. До Джисона, ясное дело, быстро доходит, что это сын госпожи Наын. Они раньше не виделись, но тут и так все понятно. — Привет, как тебя зовут? Я - Минхо, — он звучит будто во всех местах одновременно, но не из-за громкого голоса, как госпожа Наын, а наоборот и вопреки, его голос обволакивает все рецепторы, проникает под кожу, гипнотизирует. Он все еще стоит вплотную, и Джисон опять почти падает, пытаясь восстановить дистанцию. Обычно никто не отваживается приблизиться к нему. Госпожа Наын была первой. — Эй, отойди хоть немного! Не пугай мне Джисона, — прикрикивает она, шлепает Минхо свернутым полотенцем, будто отгоняет прибившегося бродячего котенка, не дает стащить пудинг из холодильника под прилавком. Джисон вдруг разом теряет свой самолично врученный титул самого похожего сына на свете, потому что Минхо просто гениально похож на госпожу Наын — такая причудливая смесь ее мягких кошачьих черт лица и темные волосы, тот же цвет глаз, но движения и речь еще более лениво-тягучие, и все это завораживает Джисона и вгоняет в такой ступор, что он так и стоит молча, ждет, когда можно будет выдохнуть. Прижученный Минхо отшагивает от него на безопасное расстояние, но стоит госпоже Наын отвернуться к покупателю, хватает Джисона за руку и тянет за собой на задний дворик. Минхо резко останавливается, все еще удерживая в своей ладошке запястье Джисона, и шумно вдыхает, принюхивается, и его будто осеняет — лицо озаряет довольная улыбка: — Джисон, ты омега? — просто спрашивает он, и Джисон вдруг перестает нервничать. Его прежде никто так не называл, но это правда, и Джисон знает, и вообще ему странно что-то про себя не знать, и Минхо вообще не кажется сконфуженным этим простым фактом. Он знает, что сейчас мальчики-омеги редко встречаются, и многие отчего-то очень настороженно к ним относятся, будто к диковинкам. Вторичный гендер для Джисона никогда не имел особого значения, и, наверное, Минхо с ним на одной волне, и он кивает рассеянно. Минхо все еще держит его, ласково поглаживая большим пальцем, заискивающе смотрит прямо в глаза, а лица не покидает все та же мягкая улыбка. Он отпускает Джисона только в тот момент, как госпожа Наын велит отнести заказ. Но Джисон сбегает следом за ним, и никак не обосновывая для себя, даже не успев задуматься, сам берет его за руку уже на подходе к прилавку, где они почти спотыкаются и падают. Мороженое они все ж получают и даже сверх меры — за вечер Джисон узнает, что Минхо— альфа, что он вот только сегодня вернулся от бабушки из Японии, с Саппоро, что родители пообещали купить ему еще одного котенка, хотя уже одно милое существо у них живет, но пока ограничились новыми кроссовками, которые вот вообще ему не нужны, Джисон, ты не понимаешь. За вечер Джисон неимоверно устает и вместе с тем смеется больше, чем за все три года. Минхо успевает охрипнуть, показать ему всю свою коллекцию фигурок и плакатов и выпытать у него столько информации о себе, сколько он сам даже не осознавал до этого, бегает с ним от столика к столику и надоедает пожилым парам, заставляет его покраснеть примерно пятнадцать раз и снова пугает его свежим шрамом на коленке. Джисону три, когда он обзаводится лучшим другом. Ему начинает нравиться в Сеуле.