madness.

Палмдропов пахнет коленками, разбитыми о мокрый после дождя асфальт. Пахнет сигаретами и пивом. Пахнет пластырями и простым мятным шампунем с нижней полки придомового магазинчика. В нем столько разбитых надежд и неприкрытой злобы, в нем столько непосредственности и легкости, что это сбивает с ног, когда встречаешься с этим лицом к лицу впервые. Летай же пахнет чем-то домашним. Свежей печатью конспектов к демографии, которые забираешь на бегу от метро до корпуса, кофе и солнцем. Он – уверенно стоящий на обоих ногах человек в вечно крутящемся мире. Он – вечный студент, вальяжно разбирающий противников на части, словно это не битва в скорости, а лишь любительское соревнование по сборке-разборке конструктора. Однако два мира часто пересекаются. Кирилл прижимается в алкогольном полубреду к Дане; свет уличных фонарей лежит где-то у их ног, прямо поверх серого одеяла. Даня пытается уснуть, не концентрируясь на чужих вдохах и выдохах. От этого он замирает, пропуская уже свои вдохи и выдохи, жмурясь и надеясь, что хотя бы так на него сойдет сон. – Даня, Даня, Даня… – хрипловато повторяет десятки раз Кирилл, словно молясь, и тянется ладонями к кудряшкам на чужой голове. Киреев успевает понять, что происходит, лишь когда пальцы вплетаются в волосы, слегка то стягивая их, то перебирая. Сложно ли сказать, пьяная ли это распущенность, или же это действие идет от самого сердца, но так действительно становится проще – вскоре Кирилл начинает сопеть, дыханием обжигая Дане плечо, но тот уже и сам быстро засыпает. На утро, когда Палмдропов просыпается, в квартире пусто. Он знает – не первый и не последний раз. Он притягивает к себе чужую теплую от солнца подушку, обнимая ее и утыкаясь в нее носом, с намерением отрубиться на еще минуток десять. Голова гудит, но домашний запах Дани, кажется, ослабляет любой шум вокруг. Следующим вечером они встречаются в баре. Кирилл не приходит к чужой двери, а лишь пересекается взглядом на тусовке. Ехидно улыбается и вливает в себя еще пару глотков пива, пытаясь вычитать в чужих глазах намек на что-то. Ненависть, злобу, раздражение, обожание, любовь – что-либо. Даня отворачивается. Это ранит сильнее всего – Кирилл неохотно идет играть роль донжуана, заигрывая с первой попавшейся девушкой, то и дело кидая взгляды в сторону кудрявой головы в толпе. Хочется залить все в себе спиртом, заставить это гореть и выгорать. Вечер течет дальше – люди перемещаются по бару туда и сюда. Девушка вешается на Кирилла – он, обнимая ее, смотрит в толпу, где только что видел Даню. Она говорит, что он какой-то рассеянный, а он смеется и делает вид, что это его так взял алкоголь. Она тащит его к туалетам, а он за пару метров до заветной двери оставляет ей после себя лишь короткий поцелуй на шее, перед тем как раствориться в людях и пойти искать его. Ни номера, ни контактов. – Пошли покурим, – бесцеремонно вторгается в чужой диалог. Свет софитов – сейчас красивого насыщенного синего цвета – играет в кудрях Летая. Палмдропов едва ли успевает оторвать взгляд, перед тем как аккуратно провести мизинцем по чужой руке, утекая дальше в толпу. Нежно, до скрипа на зубах нежно, словно это не случайный образ, а химозные сигареты со вкусом малины. В узкой подворотне он делится этой сладостью. Вжимается в мягкие губы и подрагивающими пальцами гуляет по чужой футболке. Надеется спастись. Ухватывается за все, до чего может дотянуться. Плечи, щеки, шея, волосы. Даня не принимает его с распростертыми объятиями. Он отстраняется и откидывает голову, затылком утыкаясь в грязную от городской пыли стену. На мгновение Кирилл жалеет, что тому приходится пачкать яркую гавайскую рубашку из-за него – из-за его желания быть ближе и избавиться от идиотского сладкого скрипа на зубах, от чувства, напоминающего и костер, и гниение, где-то в глубине его реберной клетки. – Нет, Кир, – выдыхает Даня, качая головой. Свет уличного фонаря течет по его щекам, путается в волосах и щетине. Он на него даже не смотрит. – Ты заебешь лизаться с девочками у бара, а потом тащить меня «курить». – голос тихий и хриплый, и Палмдропову правда становится стыдно. Сколько усталости таится в чужой груди? Сколько прячется за светлым взглядом боли? И Кирилл даже знает, что Даня скажет. Он надеется это услышать. Мол, эй, Палм, я все понимаю, но я не про это. Уебывай, просто исчезни и сделай вид, что меня не было. Не было ничего ни позади, ни впереди. Не ищи меня в маленьком городе, названном столицей. Просто оставь меня, мое сердце и мою жизнь. Прошу, просто испарись и дай мне быть счастливым. Но Даня этого не говорит. Он не прогоняет Палмдропова. Он не пытается ему вмазать и он не пытается сгладить углы. Он наконец смотрит на него. Опускает взгляд таких родных глаз на Кирилла, и тот хочет провалиться под землю. Ему до безумия страшно разглядеть там ненависть или любовь. Но он видит лишь усталость и нежность. Словно на него смотрит не здоровый лоб, который готов приютить его, а после отшить за баром. Словно на него смотрит тот юный Даня, в домофон которого Палмдропов боялся скулить, но лишь ему мог довериться. Словно на него смотрит тот же самый родной человек на свете, которому можно было доверить сердце и точно быть уверенным, что с ним ничего не произойдет. – Разберись с собой, прошу, Кир. – выговаривает Даня и выдает свою утешительную улыбку. – Я не хочу быть одним из вариантов на пьяную ночь. Я устал впускать тебя в постель, а следующим вечером видеть, как тебя очередная девушка чуть ли не на барной стойке разложить готова. – Он хочет сказать что-то еще и даже открывает для этого рот, но проглатывает слова. Кирилл читает его слова по одному выражению лица. «Хочешь быть со мной – не будь с другими». А как не быть с другими, когда то и дело есть ощущение, что будь он с Даней, он наверняка проебет еще и его жизнь? Как не пытаться выбить признание, когда ты так жаждешь его, но просить не способен? Палмдропов не отводит взгляд. Он чувствует себя маленьким – чувствует себя избитым уличным псом, которому сейчас предлагают остаться с добрым хозяином, но он еще не уверен в том, заслуживает ли настолько хорошего отношения к себе. Даня вздыхает, держа взгляд еще пару мгновений, а после отводя его в сторону, готовясь к тому, чтобы уйти и оставить Кирилла. Он читает во взгляде Палмдропова «нет». Читает неуверенность и нежелание сделать шаг. Ему тоже нужно признание, даже если оно не будет облечено в стандартную дурацкую форму из трех слов, одного глагола и двух местоимений. Кирилл не позволяет этого сделать. Он снова целует Летая, не давая ему уйти. Он снова тянется к чужим губам, снова пытается передать хоть что-то этим бессмысленным и пустым некогда жестом. – Не уходи, – просит он, когда наконец позволяет воздуху заполнить легкие, – прошу тебя, – он утыкается в чужое плечо, крепко обнимая Летая и пытаясь побороть подступающую к горлу тошноту. – Я не смогу быть один. – И, замерев в чужих руках, он добавляет тихое «без тебя». Даня прижимает его к себе и снова вздыхает. Палмдропов слышит, как быстро бьется его сердце где-то под ребрами, и аккуратно начинает гладить его по спине кончиками пальцев. Однако через какое-то время Даня выскальзывает из его подрагивающих от алкоголя рук. Кирилл хочет зацепиться за его руку, но тот не уходит. Он вытягивает пачку из кармана штанов, доставая сигарету и прикуривая. – Ты же курить звал, да? – изгиб знакомой улыбки освещается огоньком на кончике сигареты. Кирилл вздыхает и даже не тянется за своей пачкой. Протягивает ладонь, осторожно вытягивает чужую сигарету из губ и целует, не давая выдохнуть за мгновение до. После отстраняется и сигаретным дымом окутывает Даню, перед тем как затянуться его же сигаретой и упереться бедрами в стену рядом, после передав огонек дальше Летаю. – Прости, – чувствует ошейник на шее Кирилл и трет абсолютно открытую, холодную в вечернем воздухе кожу. Он, кажется, даже не противится такой потери свободы – с заботливыми руками и ласковыми потрепываниями по голове. Он и так со своей верностью песьей блевать от себя хотел каждый раз, когда его касались руки других людей. – Да ладно тебе, – Даня затягивается и выдыхает сладкий дым в воздух. – Первый раз живем, – он затягивается вновь и целует Палмдропова, осторожно оттягивая ворот его худи теплыми пальцами и, кажется, забираясь к нему прямо в душу этими короткими касаниями, напоминающими мазки кисти художника.