Он даже немного пофоткался, но лица старался не снимать – фотографировал ленты, плетущиеся от края стрипов к коленям, чулки, вылезающие из-за того же края, топ с островатыми в верхней части чашечками и вырезом, в который так удачно опускалась подвеска-сердечко с чокера. А ведь так и не скажешь, что за всем этим лоском относительно простой уфимский парень, а не бимбо-девочка не по желанию, а по рождению.

– То есть, ты хочешь сказать, что ты профессионал, потому что «папа так сказал»? – Хэл приподнимает бровь с явным возмущением. – А когда тебе девочки в классе отказывали, ты говорил, что они не правы, потому что мама тебя самым красивым называла? – Неправда, – Серега выравнивает колеса, прокатываясь по большому кругу парковки, – мне не отказывали.

Анатольев выдумывает какую-то дурацкую строчку, что и в троице все были разными. Откидывает ее, когда перебирается на кровать так, чтобы удобнее устроиться и для Алфы, тянущего руки к узкой заднице, и для Дани, внимательно смотрящего в его глаза.

Жене нравилось. Бесило так долго ждать и мучаться, но чувствовать целых четыре руки на себе, свободно гладящих и скользящих по распаленной коже… Ему казалось, что именно так ощущалось слово «свой» – так ощущалось быть «своим», Принадлежащим и, прости господи, любимым.

Как оказалось, с Даней было комфортно и физически – он не доебывал и обнимал каждого встречного. Может от того его дети и любили – он был добрый и похожий на плюшевого медведя. Если бы плюшевый медведь еще курил, играл на гитаре и любил джаз. Кириллу, с непривычки, странно было, но Киреев обнимал и на этом все – проблемы исчезали.