Рамлоу: рождённый кусаться

Детройт. Октябрь 1979 года. 15:47. Город дышал осенней тоской. Над районом Кэсси Корридор висело небо цвета оловянной крыши, а ветер, пропитанный запахом горячего масла из закусочной "Джоуи", гнал по потрескавшемуся асфальту школьного двора обертки от "Биг Маков" и пустые бутылки из-под "Пепси". Где-то вдалеке, со стороны промзоны, завывала сирена - то ли пожарная, то ли полицейская, обычный саундтрек конца дня. Воздух густел от выхлопов "Кадиллаков" и "Шеви", ковылявших по Кэсси Корридор. Брок Рамлоу, десятилетний щуплый пацан, знал каждую трещину на этом асфальте - особенно ту, что у дальнего забора, где бетон образовывал острый угол, идеальный для того, чтобы прижать к нему чью-то голову. Школьный двор пустел. Дети разбегались по домам, торопясь уйти до наступления сумерек, когда улицы становились территорией других законов. Брок задержался у ржавых качелей. Здесь, в тени заброшенного флигеля, где когда-то хранился спортивный инвентарь, теперь собирались те, кому некуда было спешить. Томми Ковальски, сын адвоката из Гросс-Пойнта, щелкнул кнопкой своего "Walkman" Sony TPS-L2 - той самой модели, что была у героя "Охотников за привидениями". — Слышал, Рамлоу? — его голос звенел, как монета, брошенная на стойку бара. — Мой отец говорит, твоего папашу выгнали из морпехов за то, что он мочился в штаны от страха. Брок почувствовал, как в висках застучало. Он помнил, как отец рассказывал про Сайгон - не словами, а ночными криками, которые разрывали тишину их квартиры. Помнил желтые таблетки в аптечке, которые мать прятала от отца. Помнил запах виски и пороха, что всегда витал вокруг Джейкоба. — Отдай наушники, — сказал Брок, протягивая руку. Его ладонь была исцарапана — вчера он чинил забор во дворе, чтобы мать не плакала из-за очередного штрафа от домовладельца. Томми засмеялся, и этот смех разрезал Брока, как стекло. В следующий момент его кулак уже врезался в солнечное сплетение обидчика. "Walkman" упал на асфальт с глухим стуком. — Ну давай же, жирный ублюдок! — прошипел Брок, чувствуя, как пальцы сами сжимаются в кулаки, будто живые существа. — Говорил, мой отец — пьяное дерьмо? Говорил?! Он пнул Томми в колено — тот жестокий удар, которому научил его отец прошлой зимой, — и старший мальчик рухнул на землю, как подкошенный теленок. Кровь из его разбитого носа растеклась по серому асфальту, образуя причудливые узоры, напоминающие те, что Брок видел на витражах в церкви Святого Иуды. — Брось его, Рамлоу! — засмеялся Дэнни "Костолом" Шейн, его единственный друг, вертя в руках украденные у Томми часы "Casio". — Ты его вообще убил что ли? Брок не ответил. Он смотрел на кровь на своих костяшках — на то, как алая жидкость медленно стекает вниз, смешиваясь с уличной грязью. Когда Томми рухнул на колени, Брок увидел в его глазах то, что будет преследовать его годами - животный страх. Кровь из разбитого носа Томми образовала на асфальте узор, напоминающий карту Вьетнама, которую отец показывал ему в пьяном угаре. В голове Брока звучал голос отца: "Удар должен быть как выстрел - один, точный, решающий". Но вместе с этим он слышал и другой голос — матери, читавшей ему перед сном "Где обитают чудовища". Эта книга теперь лежала под кроватью, порванная в одну из ночей, когда Джейкоб не смог уснуть. — Встань, — пробормотал Брок, но его голос звучал чужим даже для него самого. В горле стоял ком - тот самый, что появлялся каждый раз, когда отец поднимал ремень. Впервые в жизни он почувствовал что-то странное — не страх, не злость, а власть, горячую и сладкую, как запретная "Кока-Кола", которую отец иногда приносил из бара. — Рамлоу! Резкий голос миссис Дженкинс прорезал воздух, как нож консервную банку. Пожилая учительница в выцветшем синем платье, которое она носила уже третий год подряд, шла к ним, размахивая деревянной указкой, оставшейся еще со времен её работы в престижной школе Гросс-Пойнт. — Опять ты! Немедленно в кабинет директора! Брок даже не вздрогнул. Он вытер окровавленную руку о рваные джинсы, оставив алый след, и пошел за ней, не оглядываясь на хныкающего Томми.

***

Кабинет директора. 16:03. Школа Святого Иуды. Кабинет директора пахло старыми книгами, дешевым растворимым кофе "Folgers" и чем-то еще — детским страхом, наверное. Брок сидел на жестком деревянном стуле, который больно впивался в худые ягодицы, и смотрел в зарешеченное окно, где за свинцовыми прутьями качались голые ветки клена, будто пытаясь вырваться на свободу. Мистер Харрис, директор школы — мужчина лет пятидесяти с седеющими висками и вечной тенью усталости под глазами — тяжело вздохнул и набрал номер на старом дисковом телефоне "Western Electric", который, казалось, был здесь со времен основания школы. — Мистер Рамлоу? — сказал он, морщась, будто от зубной боли. — Это директор школы Святого Иуды. Ваш сын... — он бросил взгляд на Брока, — снова устроил драку. Брок сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он знал, что будет дальше. — Да, серьезную. Разбил нос Томми Ковальски. Нет, тот жив, но... — директор замолчал, слушая что-то на другом конце провода. Его брови поползли вверх. — Вы... вы уверены? Дверь кабинета с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что с полки свалилась пыльная статуэтка Девы Марии. В проеме стоял Джейкоб Рамлоу. Он был пьян. Это было видно сразу — мутные голубые глаза, шатающаяся походка моряка на палубе во время шторма, запах дешевого бурбона "Four Roses", въевшийся в кожу так глубоко, что, казалось, он исходил из самого нутра. Но даже в таком состоянии Джейкоб Рамлоу внушал страх. Бывший морпех, ветеран Вьетнама, он все еще носил армейские ботинки "Corcoran", выцветшие джинсы "Levi's" и старую кожаную куртку "Schott NYC", из-под которой виднелась татуировка на шее — "Death Before Dishonor", сделанная неровными буквами где-то в Сайгоне. — Он выиграл? — хрипло спросил Джейкоб, даже не поздоровавшись. Его голос звучал как скрип ржавой двери в заброшенном доме. Мистер Харрис замер, его пальцы сжали телефонную трубку так, что костяшки побелели. — Простите? — Я спросил, — Джейкоб шагнул вперед, и директор невольно откинулся в кресле, будто перед ним была не человек, а дикий зверь, — выиграл ли мой сын этот бой? Брок поднял глаза. В них не было ни страха, ни раскаяния — только холодная уверенность. — Выиграл, — тихо сказал он. Джейкоб усмехнулся, обнажив желтые от никотина зубы. — Тогда какой, блять, разговор? Он схватил Брока за руку — его ладонь была шершавой, как наждачная бумага, — и потащил к выходу, не обращая внимания на ошарашенного директора.

***

16:47. Улицы Детройта. Брок шел рядом с отцом, чувствуя, как тот время от времени пошатывается. Джейкоб молчал, но его молчание было громче любых слов. Они прошли мимо заброшенного завода, где когда-то собирали "Мустанги", мимо бара "Грязный Гарри", откуда доносились пьяные крики, мимо церкви Святого Иуды, где Брока однажды заставили отстоять целую службу за драку. — Пап... — начал Брок, но отец резко остановился и повернулся к нему. — Ты знаешь, почему я тебя не отлупил сразу? — спросил Джейкоб, и его голос был трезвее, чем можно было ожидать. Брок покачал головой. — Потому что ты выиграл. В этом мире есть только два типа людей — победители и лузеры. И я научу тебя быть первым. Они свернули с Кэсси на Lonyo Street, короткий переулок в Белмонте, где каждый второй дом зиял пустыми глазницами окон, а тротуар был усыпан битым стеклом от недавней разборки. Здесь, как шептались соседи, по ночам орудовали банды покруче школьных задир. Джейкоб не ускорил шаг, лишь сурово оглядел знакомый пейзаж упадка. Брок, шагая рядом, почувствовал, как по спине пробежали мурашки – не от страха перед отцом сейчас, а от чего-то иного, гнетущего, что витало в самом воздухе этого места. Он положил тяжелую руку на плечо сына, и Брок почувствовал, как что-то внутри него сжимается в комок. — Но запомни, — продолжал Джейкоб, — если ты проиграешь, я тебя отлуплю так, что ты забудешь, как тебя зовут.

***

17:20. Дорога домой, район "Кэсси Корридор". Они шли молча, отец и сын, по знакомым улицам, где каждый третий дом был заколочен досками. Джейкоб шагал впереди, его массивные армейские ботинки гулко стучали по потрескавшемуся тротуару. Брок едва поспевал за его широкими шагами, время от времени спотыкаясь о выбоины в асфальте — городские власти давно перестали ремонтировать дороги в их районе. "Паккард Моторс" — некогда гордость Детройта — теперь представлял собой лишь ржавый остов. Через разбитые окна цехов виднелись скелеты конвейеров, а на стене кто-то вывел баллончиком: "Welcome to Hell". — Видишь это? — Джейкоб внезапно остановился, указывая на граффити. Его голос звучал хрипло, пахло от него всё тем же "Four Roses". — Этот город как джунгли. Здесь либо ты, либо тебя. Брок кивнул, вспоминая, как в прошлом году на этом самом месте нашли тело подростка из соседнего квартала. Он тогда видел, как мать торопливо закрыла ему глаза рукой, но он все равно разглядел желтую полицейскую ленту, трепетавшую на ветру, как новогодний серпантин.

***

17:35. Дом Рамлоу. Трехэтажный кирпичный дом на углу 12-й улицы и Кэсси-авеню давно потерял былую гордость. Краска на подъездной двери облупилась, обнажив ржавое железо, а на ступенях крыльца кто-то выцарапал ножом слово "уходи". Джейкоб толкнул дверь плечом — она всегда заедала в дождливую погоду, — и шагнул в знакомый полумрак. — Заходи, — бросил он через плечо, и Брок послушно последовал за отцом вверх по скрипучей лестнице. Он медленно поднялся по скрипучей лестнице, считая ступени: тринадцать до первого пролета, еще пятнадцать до их этажа. Он знал каждую скрипучую доску, каждую трещину в штукатурке стен. Их квартира — две комнаты и кухня — располагалась в конце коридора третьего этажа. Дверь с номером 3Б висела криво на петлях. Джейкоб резко распахнул ее, и в нос ударил знакомый коктейль запахов: плесень, тушеная фасоль и вчерашний виски.

***

17:37. Гостиная. Гостиная была погружена в полумрак — шторы не открывали уже несколько дней. На диване с протертой обивкой валялась куча грязного белья, а на журнальном столике стояли три пустые бутылки и переполненная пепельница. На подоконнике, запыленном и липком, стояла кривая герань в жестяной банке из-под кофе – единственная попытка Лизы привнести что-то живое в этот мрак. Листья пожухли и покрылись серым налетом городской копоти. Брок поймал себя на мысли, что давно не видел, чтобы мать ее поливала. Джейкоб скинул кожаную куртку "Schott NYC" на диван, обнажив татуировки на руках — якорь на левом предплечье, даты службы на правом. — Раздевайся, — приказал он, расстегивая армейский ремень с латунной пряжкой "USMC". Брок медленно снял рубашку "Hanes" — ту самую, что мать купила на распродаже в "Kmart" две недели назад. Теперь на ней были пятна крови Томми. Его худое тело покрывали синяки разных оттенков, но больше всего выделялись белые полосы на спине — шрамы от прошлых "уроков". Первый удар ремня обжег кожу, оставив алую полосу. Брок впился взглядом в трещину в штукатурке над дверью — она напоминала очертания Мичигана. В школе он как раз проходили штаты, и миссис Дженкинс похвалила его за точный рисунок. "Странно, - подумал Брок, - как боль заставляет замечать такие мелочи". Он вдруг осознал, что знает каждую щель в этом доме, каждый скрип половиц — это было его королевство, его тюрьма. — Первое правило, — голос отца звучал методично, — никогда не дерись на их территории. Второй удар пересек первый, образуя кровавый крест. — Второе — если взялся бить, бей до конца. Третий удар. Четвертый. Брок сжал зубы, слушая, как на кухне звенят кастрюли — мать готовила ужин, стараясь делать вид, что ничего не происходит.

***

17:45. В дверях кухни появилась Лиза. Хрупкая женщина с темными кругами под глазами. Ее худенькая фигура в выцветшем синем платье казалась еще меньше на фоне массивного дверного косяка. Она сжала руки в кулаки так, что побелели костяшки, но не сделала ни шага вперед. — Джейк, хватит... — прошептала она, и её голос дрожал, как лист на ветру. Джейкоб обернулся медленно, как медведь, потревоженный зимней спячки. — Ты следующая? Лиза опустила глаза. Её руки разжались. Брок услышал, как за стеной, в квартире старика Милтона, включили телевизор. Доносились обрывки новостей про кризис заложников в Иране и рекламу 'Chevrolet Chevette'. Этот фоновый шум обыденности казался сейчас издевкой. Брок посмотрел на мать — и впервые в жизни почувствовал не просто обиду, а настоящее презрение, острое и жгучее, как желудочный сок, поднимающийся по пищеводу.

***

18:05. После "урока" Брок лежал на животе на своей койке, слушая, как отец храпит в соседней комнате. Его тело горело, но разум был странно ясен. Он вспомнил, как два года назад, в парке Руж, ловил с отцом (тогда еще трезвым) солнечных окуней. Как отец учил его завязывать крючок, и его большие, грубые пальцы вдруг становились удивительно ловкими. Запах речной воды, теплого дерева причала и жареной на костре рыбы – все это казалось теперь сном из другой жизни. Он знал, что через час мать осторожно зайдет с мазью, будет плакать и шептать "прости", как всегда. Но сейчас он смотрел на трещины в потолке, которые при лунном свете действительно напоминали карту неизвестной страны.

***

22:47. Комната Брока. Ночные мысли. Тишину ночи разорвал звук разбитого стекла где-то на улице. Брок лежал на узкой кровати, прислушиваясь к голосам за стеной: — Ты делаешь из него монстра, — говорила Лиза, и её голос звучал так, будто она вот-вот заплачет. — Я делаю из него мужика, — отвечал Джейкоб, и Брок представил, как отец наливает себе очередной стакан виски, его рука не дрожит ни на миллиметр. — Ему всего десять лет, Джейк! — На войне дети умирают как мужчины. За окном проехала полицейская машина, синий свет скользнул по потолку, осветив плакат со "Звездными войнами". Брок закрыл глаза и представил себя капитаном звездолета, улетающим далеко-далеко. Но даже в мечтах его корабль почему-то напоминал ржавый "Кадиллак" отца — тот самый, что стоял во дворе и давно не заводился. Сквозь сонную дремоту он уловил запах тушеной фасоли, доносившийся с кухни – мать оставила ему ужин. Голод сводил желудок, но вставать, идти туда, где еще витал гнев отца, он не мог. Лучше терпеть.

***

06:30 Утро после. На следующее утро Брок проснулся раньше всех. Он вышел на пожарную лестницу и смотрел, как город просыпается. Где-то вдалеке дымились трубы завода "Крайслер", а на соседней улице мусоровоз с грохотом подбирал очередную порцию отходов. Брок достал из кармана тот самый "Walkman". Он нажал кнопку воспроизведения — из наушников полилась "Highway to Hell". Томми, оказывается, любил AC/DC. Эта мысль показалась Броку странной — он никогда не задумывался, что у его врагов могут быть свои вкусы, свои мечты. Но когда песня дошла до соло, Брок вынул кассету и разломал ее. Пленка распуталась, как кишечник, и он швырнул ее на крышу соседнего дома, где уже лежали десятки таких же "жертв" прошлых драк.

***

07:45. Школа Святого Иуды. В школе его ждал Томми с перебинтованным носом. Они встретились взглядами, и Брок вдруг понял — он больше не боится. Но вместе со страхом ушло что-то еще, что-то важное, что он не мог назвать. На перемене Дэнни "Костолом" Шейн подошел к нему с широкой ухмылкой: — Слышал, Рамлоу? Теперь тебя все боятся. Круто, да? Брок посмотрел на свои руки. На костяшках уже образовались корочки — первые настоящие мозоли. Он вспомнил, как отец говорил: "Руки говорят о мужчине больше, чем лицо". Теперь его руки говорили на новом языке. Когда прозвенел звонок, Брок задержался в пустом классе. На доске еще были написаны вчерашние задания. Он подошел и аккуратно стер их влажной тряпкой. На чистой поверхности мелом он вывел: "Я существую". Потом так же быстро стер и это.