Рамлоу: рождённый кусаться

Последняя ночь. Треск разбитого стекла разорвал ночную тишину. Брок замер под тонким одеялом, чувствуя, как звук разливается по квартире, словно ядовитая лужа. Где-то в гостиной отец в очередной раз уронил бутылку, и теперь пьяный бред, перемежающийся нечленораздельным бормотанием, просачивался сквозь стену вместе с запахом дешевого виски. "Опять. Каждый чертов день одно и то же", — подумал Брок, прижимая ладонь к уху. Его пальцы наткнулись на шрам над бровью — подарок отца двухнедельной давности, когда тот промахнулся бутылкой. В доме стоял тяжелый запах плесени, прогорклой еды и чего-то еще — чего-то гниющего, будто сама эта квартира медленно разлагалась вместе с их семьей. Брок зажмурился, пытаясь вызвать в памяти другой запах —свежескошенной травы с газона у старого дома в Дирборне, до переезда сюда, до Вьетнама, до бутылки. Но всплыл только запах гари от подгоревшей фасоли вчера вечером. Он повернулся на бок, и пружины кровати завизжали, словно предупреждая: "Не двигайся. Не дыши". Он уже собирался натянуть одеяло на голову, когда услышал шорох в коридоре. Тихие, торопливые шаги. Не отцовские. Сердце Брока неожиданно заколотилось, ударив раз, другой о ребра, как кулак в грудь. Он прижал ладонь к грудной клетке, словно пытаясь удержать его его на месте. Приподнялся на локте, прислушиваясь. Сквозь щель под дверью видел полоску желтого света из кухни, мелькнувшую тень. Шаги остановились у двери в спальню родителей, затем раздался скрип открывающегося шкафа. "Мать", — понял он, и это слово отозвалось в горле комом, который он тут же проглотил.

***

Бегство. Лизу Рамлоу можно было узнать по одному звуку — по тому, как она дышала. Мелко, часто, будто боялась потревожить воздух вокруг. Сейчас она двигалась так же осторожно, но в ее движениях была странная решимость, несвойственная ей. Брок слез с кровати. Босые ноги коснулись холодного линолеума — липкого от чего-то сладкого, пролитого неделю назад. Он приоткрыл дверь, царапая пальцами облупившуюся краску, и замер на пороге. Мать стояла на коленях перед стареньким чемоданом, запихивая внутрь сложенные платья. На кухонном столе горела одна-единственная лампочка, и ее желтый свет падал на Лизу косыми полосами, будто тюремная решетка. В углу валялась разбитая тарелка — следы вчерашнего "ужина". — Уходишь? — спросил он. Она вздрогнула так сильно, что выронила из рук синюю блузку — ту самую, в которой ходила на работу. Обернулась. Лицо Лизы было мокрым. Глаза — красными, но в них не было слез. Только пустота. — Я так больше не могу, — прошептала она. Голос звучал хрипло, будто она неделю не пила воды. Брок не удивился. Вчера вечером он видел, как отец толкнул ее — не сильно, просто швырнул в стену, но в ее глазах тогда было что-то новое. Не страх. Усталость. Та самая, что копилась годами, капля за каплей, пока не переполнила чашу. Он сделал шаг вперед. — Возьми меня с собой. Слова вышли ровными, без мольбы. Без дрожи. Просто констатация факта, будто он говорил о погоде. Он ждал. Не надеялся, а именно ждал. Как ждал, когда отец закончит "урок" ремнем. Как ждет, когда кончится эта ночь. Внутри было пусто и холодно, будто его вывернули наизнанку и выставили на ноябрьский ветер. Лиза покачала головой. Ее пальцы дрожали, когда она сунула руку в карман старого кардигана и вытащила смятые двадцатидолларовые купюры. — Я не могу, — она протянула деньги. — Это все, что есть. Брок не взял. Он смотрел, как мать застегивает чемодан — пальцы скользили по замку, никак не попадая в паз. Как поправляет платок на шее — тот самый, с выцветшими ромашками, подарок на день рождения пять лет назад. Она даже не обняла его на прощание. — Ты вернешься? Лиза остановилась у двери. На секунду ему показалось, что она обернется. Скажет что-нибудь. Но она просто вышла. Дверь захлопнулась. Тишина, наступившая после щелчка замка, была оглушительной. Громче храпа отца, громче собственного дыхания. Брок стоял, вцепившись пальцами в косяк двери, пока ногти не побелели. Он ждал стука в дверь, шагов на лестнице, чего угодно — признака, что это ошибка, кошмар. Но слышал только скрип половиц под своими ногами да далекий гул поезда где-то за городом.

***

Разрушение. Где-то в гостиной отец захрапел, уронив голову на стол. Брок подошел к окну, отодвинул занавеску — грязный тюль, который мать когда-то называла "вуалью". Внизу, на улице, Лиза шла к автобусной остановке. Не оглядывалась. Не замедляла шаг. "Иди. Просто иди. Как будто здесь ничего не осталось", — подумал он, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Брок схватил первую попавшуюся бутылку со стола — пустую, с остатками коричневой жидкости на дне — и швырнул ее в стену. Стекло разлетелось осколками, брызнув коричневыми каплями на обои, но отец даже не пошевелился. Брок схватил вторую бутылку, пустую пивную, и запустил ее в стену напротив. Третью — в дверь спальни. Каждый удар стекла о стену был выстрелом в ту пустоту внутри. Он хотел кричать, но горло сжалось спазмом. Вместо крика из груди вырвался лишь хриплый, бессильный звук, похожий на смех. Так он понял главное. Привязанности — это слабость. Любовь — это боль. А доверять можно только себе.

***

Двадцать долларов. Часа два он сидел на краю кровати, держа в руках смятые купюры. Лунный свет пробивался через грязное окно, освещая цифру "20" на банкноте. На одной из купюр было ржавое пятно — возможно, чай. Или кровь. "На эти деньги можно купить: - 10 пачек дешевых макарон - Билет до Кливленда - Бутылку того самого виски, от которого отец превращается в животное. Он перебирал купюры, ощущая их шероховатую поверхность. Вспомнил, как мать прятала их в жестяную банку из-под кофе на верхней полке, как воровала по доллару из отцовских карманов, когда тот спал. "На черный день", — шептала она. Этот день настал, чернее сажи в трубе. Подошел к зеркалу в прихожей — треснутому, с пятнами. Его отражение казалось чужим: слишком большие глаза, острые скулы, тонкие губы, сжатые в ниточку. Брок приложил купюру к стеклу, закрыв половину лица. "Какая часть меня стоит этих денег? Положи на весы — сколько?" Из кухни донесся кашель отца — хриплый, с кровавыми прожилками. Брок быстро спрятал деньги, сделав надрыв в ткани матраса. На следующее утро он нашел одну купюру на полу. Оставил ее там. Через три дня отец, пьяный, наступил на нее грязным ботинком.

***

Пробуждение. Брок проснулся от грохота. Его веки слипались, будто кто-то склеил их за ночь. В комнате стоял знакомый запах — смесь табака, перегара и чего-то кислого. "Опять. Каждый чертов день одно и то же. Когда же он наконец сдохнет", — подумал он, слушая, как отец шатается по квартире. Дверь распахнулась без стука. Джейкоб Рамлоу стоял на пороге: глаза красные, лицо в трехдневной щетине, рубашка в пятнах. Одна половинка воротника торчала вверх. В его мутных глазах плавала не просто ярость, а животная растерянность зверя, загнанного в угол. Он обвел взглядом комнату, будто ища Лизу под кроватью, в шкафу. — Где твоя мать? — голос хриплый, но в нем уже слышалась ярость. Брок медленно сел. Его спина была мокрой от пота, хотя в комнате стоял ноябрьский холод. "Скажи. Скажи ему правду. Пусть знает, как это — когда тебя бросают" — Уехала, — ответил он, глядя отцу прямо в глаза. Брок ждал удара. Ждал, что отец вцепится ему в горло или швырнет об стену. Вместо этого он увидел, как по лицу Джейкоба пробежала судорога, как будто его ударили током. Глаза на миг потеряли фокус, уставившись куда-то в пространство за спиной Брока. В них мелькнуло что-то неуловимое — не страх, а скорее ошеломление, как у человека, внезапно обнаружившего, что земля под ногами исчезла. Джейкоб замер. Его пальцы сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Брок видел, как по лицу отца пробежала тень — сначала недоверие, потом злость, и наконец... страх? Нет, Джейкоб Рамлоу никогда не боялся. На стене за его спиной висел календарь с рекламой виски. Листок за прошлый месяц был изорван по краям — мать всегда аккуратно их отрывала. Сегодняшняя дата оставалась нетронутой. Джейкоб внезапно развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки упала фарфоровая собачка — подарок матери на семилетие . Брок услышал, как в гостиной начался погром. Звук бьющегося стекла, треск дерева, глухие удары. Брок не вышел посмотреть. Он знал эти звуки наизусть. Вместо этого он опустился на корточки и поднял осколки фарфоровой собачки. Один кусок, с уцелевшей улыбающейся мордой, он зажал в кулаке, пока острые края не впились в ладонь. Боль была ясной, понятной, знакомой. "Пусть ломает. Все равно это дерьмо никому не нужно." Он подошел к окну. На подоконнике лежала мамина заколка — простая, пластмассовая. Брок взял ее в руки, ощущая ребристую поверхность. Потом резко сжал в кулаке, пока острые края не впились в ладонь. Капля крови упала на подоконник, смешавшись с пылью — его первая осознанная жертва детству.

***

Первая драка после ухода матери. Школьный двор пах мокрым асфальтом и жареной картошкой из столовой. Брок сидел на скамейке, разминая в руках бутерброд — два куска черствого хлеба с тонкой полоской масла. Вокруг него образовалось пустое пространство — дети инстинктивно обходили стороной. Его кроссовки были развязаны. Мать всегда напоминала завязать шнурки. Теперь некому. Томми подошел с компанией. Его новые кроссовки ярко белели на фоне грязного асфальта. — Эй, сирота! — Томми пнул портфель Брока. — Твоя мамаша тебя бросила, потому что ты урод? "Пять шагов. Четыре. Три... Сейчас он скажет про отца." — Наверное, твой отец ее так избивал, что она сбежала от вас обоих, — пацан широко улыбнулся, показывая кривые зубы. Брок встал. В ушах зазвенело, как будто кто-то ударил в колокол у него в черепе. Весь мир сузился до кривой ухмылки Томми. Он больше не слышал смешков его дружков, не видел школьного двора. Только это лицо. И пульсацию крови в висках, горячую и быструю, как паровоз. Первый удар пришелся в солнечное сплетение. Брок почувствовал, как кулак утонул в мягком животе Томми. Второй — в челюсть. Что-то хрустнуло. "Так вот каково это — решать, когда остановиться." Кровь. Крики. Чьи-то руки, тянущие его назад. Брок дышал часто, через рот. На его костяшках остались следы зубов. Когда его повели в кабинет директора, Брок заметил, что один шнурок окончательно развязался, волочась по грязному полу. Он посмотрел на болтающийся шнурок, на грязь, прилипшую к белой тесьме. Раньше мать ворчала, завязывала, вытирала. Теперь он намеренно шагнул на него, вдавив в сырую грязь на полу коридора. Ощущение было мелким, но значимым. Шаг через что-то. Он не стал наклоняться, чтобы подвязать.

***

На следующее утро Брок нашел под дверью конверт. Внутри — фотография, где они с матерью в парке. Он порвал ее пополам, но не выбросил. Спустя три года он впервые дрался на деньги. Спустя четыре — перестал вспоминать ее лицо. Сначала оно всплывало во сне — неясное, расплывчатое, с глазами полными той же пустоты, что и в последнюю ночь. Потом и сны стали реже. Он выбросил ее расческу, старую помаду. Вытер пыль с рамки, где была их общая фотография, и поставил туда значок с черепом, найденный на свалке. Когда много лет спустя Александр Пирс спросил его, есть ли у него семья, Брок просто усмехнулся: — Нет. И это была правда. Она ушла. Он остался. И мир стал проще.