ranunculus

май врывается в открытые форточки тёплым ветром, слепит прохожих на улице ярким солнцем и чистым безоблачным небом. улицы и парки полнятся людьми, гуляющими до самого захода солнца, а рестораны и кабаки даже продлевают часы работы. несколько месяцев назад доёну казалось, что зима никогда не закончится ни в кристал лейк, ни в его собственном сердце, останется большой льдиной в груди. эта мысль выглядела правильной и удобной для понимания. но у одного конкретного человека, кажется, были на всё совершенно другие планы. они видятся в разы чаще, в большинстве случаев ведут себя как ни в чём не бывало, лишь в редкие случаи поддаваясь тяге и позволяя друг другу близость, о которой, в общем-то, не говорят после. всё это странно, ново и, скорее всего, нерационально, но доёну ничего не остаётся, кроме как жить, каждое утро благодаря господа за долгожданное тепло и облегчение. пустота в душе со временем рассасывается, заполняется чувствами, которым пока ещё очень страшно давать названия. джонни заполняет собой всё вокруг, но, в очередной раз слушая слова о том, что доён не взаимодействует с социумом, отчитывает его за это, говоря, что нельзя закрываться от всех, фиксируясь на одном человеке. доён кивает. через пару дней они всё-таки выбираются в свет вместе, приглашая пару коллег доёна на ужин. всё остальное время они по факту проводят дома друг у друга, сидя на диванах и в беседках, улыбаясь глупым шуткам, сказанным невпопад и смотря бесконечные фильмы со старого телевизора, который доён каждый раз грозится всё-таки выбросить – уж слишком мерзкий скрежет издают динамики, а для музыканта с двадцатилетним стажем это просто ужас и кошмар. джонни и тут умудряется схитрить, приносит из дома новые диски, и весь следующий вечер они смотрят немое кино, искусно озвученное только бубнежом доёна. случаются и дни, когда, закончив с работой пораньше, джонни выходит поработать в сад. своей любовью к растениям он прилично так шокирует доёна, который наблюдает за копошением в земле и удобрениях, выражая не столько интерес, сколько любопытство. смотрит с расстояния, только стряхивая пепел сигареты в консервную банку и раскачиваясь в гамаке между яблонь. – что сажаешь хоть? – лютики, – говорит джонни, не отвлекаясь от занятия, – кстати, на языке цветов они означают нежность и деликатность. – ох, я слышал от тёток с работы, что они в нашей земле не вырастут, – доён скептически качает головой, поджимает губы, изображая речь одной из коллег, – говорят, мол, почва не подходит для них. да и влажно тут слишком, сгниют раньше времени. джонни на этот нудёж только закатывает глаза и усмехается, не слушая. – для этого и нужны удобрения. да что там удобрения, я даже землю специальную на амазоне заказал, вон, смотри, пять пакетов лежит. так что всё у меня получится, вот увидишь. доён в ответ только посмеивается. ещё пара тёплых дней проходит, пока не наступает неделя дождей, которые размывают всё вокруг, оставляя в воздухе запах асфальта и сырой земли. цветы переезжают с клумбы под импровизированный навес, оказываются под чутким наблюдением и в итоге подают хорошие надежды на скорое цветение, что не может не радовать джонни. доён с головой погружается в работу, забываясь иногда слишком сильно – скоро экзамены в академии, осталось совсем немного времени, чтобы дети подтянули свои знания по сольфеджио, иначе молодому учителю придётся несладко. к счастью, и тут всё проходит отлично. очередным дождливым днём, перетекающим в вечер, доён остаётся дома, заваривает себе чай и открывает «зелёные холмы африки», предвкушая пару спокойных часов чтения, как вдруг слышит на улице велосипедный звонок. встав с места, чтобы взглянуть в окно, он видит у дороги джонни, светящегося будто бы изнутри, машущего рукой. – какого чёрта? – кричит доён сквозь шум мелкого дождя по крыше, открыв входную дверь. – вылезай из норы, бери велик и поехали! надо освежиться. ну, надо так надо. он мимолётом думает, что слишком много стал позволять то ли джону, то ли себе с его появлением в своей жизни. плохо ли это? вроде бы нет. они катаются по округе, не встречая вокруг ни души, лишь шериф картер, возвращающийся домой, сигналит им из полицейской машины, и кричит из окна, чтобы были осторожны в такую погоду. худи доёна промокает насквозь, как и спортивный костюм джонни. ким даже думает, как бы не заболеть после такой прогулки, но закатное солнце и счастливая улыбка на чужом лице отгоняют эти страхи. джонни в один момент плюёт на всё и съезжает в поле. ноги крутят педали и едва не застревают в высокой траве, которая мочит обувь до носков. доён всматривается вдаль, понимая, что их ждёт впереди, и внезапно бьёт по тормозам, соскакивая с велосипеда. – я туда не поеду! – кричит он вслед джонни. тот останавливается, смотрит с тревогой, но взглядом настаивает. доён качает головой, ему внезапно очень хочется вернуться домой. – да брось, погнали! – не сдаётся старший. он понимает, конечно же, но продолжает, – прошу, ради меня, доён. и тот соглашается, хоть и без особого рвения. самое южное из трёх южных озёр от дождя и туч кажется серым и холодным, песок на небольшом подобии пляжа раскис, превратившись в грязь, липнущую к ногам доёна, стоит ему слезть с велосипеда. он искренне не понимает, зачем они здесь. – поехали обратно, джон. – постой, – звучит в ответ твёрдо. лицо джонни, мокрое от капель, серьёзно как никогда. казалось, будто он хочет открыть тайну мироздания, стоя здесь, на берегу деревенского озера, похожего на лужу. – послушай меня... я знаю, что тебе не хочется здесь находиться. и я знаю почему. дело даже не в этом. мне тяжело видеть, как ты вцепился в своё прошлое, в свои неудачи и разочарования, как боишься раскрыться кому-то, довериться. мне жаль, правда. но я хочу, чтобы ты справился с этим. доёну больно. доёну много не надо, чтобы холодные капли смешались с его собственными горячими от обиды слезами. пелена застилает его глаза и он уводит взгляд, продолжая лишь слушать. – я не знаю, в какой момент для меня стало важным, чтобы ты перестал это делать. наверное, ещё в тот самый день, когда на парковке супермаркета я увидел старого друга, который хоть и был всегда тихоней, но никогда не был меланхоликом, погрязшим в хтони и одиночестве. доён, это всё не про тебя. ты не такой, я знаю. ты яркий и жизнерадостный, ты заслуживаешь любви, заслуживаешь счастья. так не противься же ему. – джонни... — сдавленно произносит доён, его голос от слёз изменился до неузнаваемости, что только сильнее бьёт джонни под дых. – я же вижу, как ты тянешься к свету, к теплу, к людям. но ты постоянно тревожишься из-за пустяков, раз за разом замыкаешься в себе. даже сейчас, когда смог открыться мне хотя бы немного, ты всё равно боишься. меня, или чего-то другого, я не знаю. чего ты боишься, доён? чего? – хватит, прошу! нервы не выдерживают. на душе становится насколько холодно, что он срывается, бросает велосипед прямо в грязь, которая пачкает штаны и обувь, и сам бросается вперёд, к берегу, где стоит джонни. тот смотрит с тревогой на душе, тут же отпуская свой собственный велик и шагает навстречу. на плече у старшего со слезами справляться в разы легче. истерика то набирает обороты, то стихает, пока доёна с силой и нежностью сжимают в объятиях, нашёптывая на ухо всякую бессмыслицу. он готов наобещать всё что угодно, если его будут держать так вечно. – почему ты это делаешь? зачем? джонни вздыхает, понимая, что пора понижать градус. с тенью улыбки на лице он произносит: – а ты сам как думаешь? я же не дурак, я всё понимаю. и ты не будь дураком, – гладит по голове ласково-ласково, стараясь передать всё, что чувствует сам, а в конце лишь добавляет: – просто будь моим. и доён шлёт к чёрту все страхи и опасения, ставит все точки над «i», плачет уже не от обиды, а от облегчения и избытка чувств, которые смело называет любовью. выплакав всё без остатка, он отстраняется, чтобы только заглянуть в глаза напротив. – а ты уж чего разревелся? – говорит он невпопад, замечая слёзы на щеках джонни, прижимаясь к ним губами осторожно. а потом смеётся бесстыдно. дождь прекращается, как только они возвращаются домой. на завтра обещают солнце, хотя доён знает, что его солнце больше не скроется никогда.

i stay alone, skipped a stone,

from the known to the unknown

feeding fires, spinning tires, getting even

and for a while, i made you smile,

saw the voodoo in you child

and you know you are the reason

it's been a wild season