Secret know

Хэнк — простой человек и радости у него простые. Холодное пиво после школы, сигарета чуть дороже Короны и редкий гундеж пацанов на фоне, в котором легко притвориться, что у него есть друзья. Безмолвный шум волн долгими, гнетущими вечерами, когда идти на очередной вписон нет сил, а идти домой нет смысла. Нынешний день не обещает ничего хорошего. Барса въебала, а Хэнк въебался сильнее. Надо умудриться со второго раза написать контрольную хуже. Но с Мормышкой и её тридцатью вариантами на каждую работу нет ничего невозможного. Остаток перемены он прогоняет в голове осточертевший диалог с родителями сегодня на ужине. Им неизменно интересно, как его никогда не меняющиеся дела в школе. Нет причин туда торопиться, и он тащится с Вадяном и остальными на фудкорт. Дома он бы заслужил что-то получше одной картошки фри на всех, но мать сегодня дома, и перехватить что-то и уйти не выйдет. С хлебом у них как всегда туговато, но быстро находится зрелище. Пацаны заметно оживляются, видя в конце зала толпу нефоров. Хэнк может только вздохнуть. Ну конечно. Его мало что в жизни интересует меньше, чем срачи за шмот и пирсу с наглыми и тупыми дрищами. Но тут он в меньшинстве — все парни уже весело перешучиваются, перемещаясь поближе к цветастой толпе. Если бы это не выглядело как ссыкливый побег — он ушёл бы прямо сейчас. Если бы он не заметил в толпе знакомый свитер и кудряшки. Ваня Кислов бесит его не так, как другие. Это не то глухое, монотонное раздражение, как от друзей с их вечными пустыми разговорами об одном и том же. Не скользкое, вертлявое как змея, от разговоров с мамой с её кринжовыми попытками сблизиться. Не мелочное к сестре, вечно недовольной и требовательной. Не закованное в цепи раздражение к отцу, которое никак нельзя выказывать. И не то, что с девушками и их бесконечными ожиданиями. Кислов поджигает мгновенно, приятно разгоняет кровь, лезет своими шипами во все мягкие и слабые места, невольно открываясь ударам в ответ. Хэнк начинает идти быстрее. Кислов картинно не замечает его до последнего. Уже смешались их толпы, выросла общая громкость, прозвучало не одно пидорское Киса, а он все притворяется, что ничего не происходит. Обтекает его взгляд, из-под своей ебланской челки глядя куда угодно, но не на него. Хэнк не собирается тратить их время. Два шага, один толчок в плечо очередного мешающегося дрища с паленым блондом, и Кислов прямо перед ним. Хэнк хватает его под локоть. Хэнку нравятся мало какие люди, но огрызаться на них нет ни смысла, ни повода. С Кисловым повод не нужен. — Руки убери, хуйлище ментовское, — оп, и готово. Кислов никогда не подводит. Рвётся из-под руки, будто Хэнк не слегка прихватывает, исключительно внимание привлечь, а вцепился клешнёй до самой кости. Сверкает глазами так, что опаляет. Орёт как резанный, как обычно. — Чё ты сказал, обдолбыш? Это самое яркое событие за день. Декорации смазаны. Мимо них проходит появление охраны, смена места с зала тц на улицу, за парковку и озоновский склад, где обычно никого нет. Вот бы и вокруг никого не было. Косинского, например, который вечно нарочито приглашает себя в их с Кисловым дела. Хэнк отпихивает его, не дождавшись, когда Ванёк проснётся. Хэнку не нужна ничья блядская помощь, чтобы разобраться с Кисловым. А у Косинского даже нет причин, чтобы залупаться конкретно на Кислова. Пускай выберёт себе любого другого нефора. У них с Кисловым есть история. Концепция. А этому еблану дважды один и тот же меф продали, потому что пить надо уметь. Тут не на Кислова надо злиться. Остальные — всего лишь фон. Хэнк краем уха ловит чьё-то нервное: да Киса, блять, куда..? и знакомое Вадянское: Хэнк, блять, не надо! Всё это не важно. Они начинают первыми, не размениваясь на пустой пассивно-агрессивный трёп, но остальные — что та сухая трава. Подхватываются и возгораются следом в считанные минуты. И вот уже обе стороны охвачены лесным пожаром. Им это не подходит. Кто-то так и норовит влезть, скользнуть между ними, растащить или добавить. А у Хэнка, вообще-то, личное. Если отделить его от толпы, Кислов меняется. От криков про мусорскую шваль в шипящее, тихое и провокационное. — Нравится, ментеныш? Ночами на меня дрочишь, а? Дрочишь? — Закрой пиздак со своей пидораснёй, — рявкает Хэнк в ответ, обтирая Кисловым стену склада. Ответ — да. Киса, подмятый под него, вдавленный в асфальт, в пыли и в крови, а он всё ухмылку тянет, даже когда Хэнк плюет ему в лицо. И Боря прекрасно отдаёт себе отчёт о том, что будет дрочить на эту картину. А Киса только пуще ухмыляется. Он тоже знает, что Боря будет дрочить на эту картину. Это единственный вопрос, по которому они согласны. Их еле отцепляют друг от друга, когда менты подъезжают. — Знакомство с родителями откладывается? — весело кричит Киса, ведомый за шкирку каким-то очередным своим подпевалой и дарит Хэнку последнюю яркую улыбку. А дальше — сплошная патетика. Дальше адреналиновый отходняк и скулящая боль в костяшках. Ебучий Кислов вертелся так, что Хэнк ненароком въебал со всей дури в стену. Боль в глотке от пробежки и нудеж Вадяна над ухом. Хэнк как от комара отмахивается от причитаний: ну вот чё ты опять начал, зачем вечно лезть, всё покоя тебе этот торчок не даёт, а я вытаскивай, сука. Как будто Хэнку не похуй. Как будто Хэнк его просит. Как будто кто-то кроме Кисы в силах его понять. Как и с комаром — от Вадяна просто так не избавишься. Хэнк коротает очередной погожий день в гараже, ковыряясь в мотоцикле. Увы, неудачное соседство в гаражном кооперативе обрекло Хэнка иметь друзей. Самого Вадяна пока нет, но зато на улице трётся его старший брат. Хэнк бегло кивает ему, проходя внутрь. Разумеется, Тимур прётся за ним. — Что. — Да что ты сразу так грубо? Ты же ещё ничем не занят! Хэнк спиной чувствует его взгляд и широченную улыбку. — У меня много причин, — если Вадян просто несколько ограниченный и сли-и-ишком повёрнут на бабах, то его брат Боре вообще не друг. Типичный отморозок, не видящий никаких границ. Кем-то таким пытается быть Кислов. Только у того и мутки пока помельче, и добрые дети с района до сих пор к нему бегают жаловаться на злых. Киса всегда рад дать ребенку пизды за ободранный кошачий хвост, а Тимурчик в детстве делал хуйню и похуже и не только кошкам. У Хэнка до сих пор шрам от швов на руке и фантомное ощущение детской обиды, что ему в своё время Кисе было не нажаловаться. — Ты ещё жаловаться начни, — хмыкает Тимур и прыгает на капот старой батиной тачки, которую Хэнк периодически пытается вернуть в строй. — Делать мне больше нехуй, — монотонно отзывается Хэнк, ставя на зарядку наушники. Вечно эти два куска залупы покидают его не вовремя. Вместо них он включает магнитолу и переодевается в дежурную футболку, склоняясь над мотиком. Хэнку скучно, и всю последнюю неделю его ничего не радует. Он не видел Кислова целую вечность. Успела прийти настоящая весна, а с ней и перспектива зарулить к бабке в Коктебель на очередное лето. Оценки его валятся с шаткой планки всё ниже. Стоит ему взяться за что-то одно — падает всё остальное. И даже слить своё бесконечное разочарование в себе некуда. Где вообще столько времени носит этого припадочного? Они учатся в разных школах: Хэнк в гимназии задорого, а как же иначе, а Кислов в нищей МБОУ СОШ. А должен бы в вечерней школе. Как и Хэнк, судя по его неутихающим успехам. Но несмотря на это, они пересекались на улице довольно часто. Может чаще, чем могли бы случайно. Наедине с собой Хэнк мог бы признать, что искал встречи специально. Конечно, не с благими помыслами. Без толпы всё пытается выловить, чтобы спросить наконец-то за всё, что накопилось за годы знакомства. Но Кислов вечно был то со своими педиковатыми дружками-нефорами, то с какими-то пацанами постарше и на машинах. Товар подгоняет или забирает, Хэнк знает. Но Хэнка не успокаивает. И нет, это не странно. И даже не сталкерство. Кислый сам его постоянно на мушке держит. Знает, что Хэнк сделать пытается, и не скрывает своего наслаждения от этой игры в кошки-мышки. Хэнк, опять же, по секрету с собой, может признать себя мышью. Собака бы Кису давно опиздюлила, а Хэнк бесконечно поддаётся. Но отсутствие Кислого на горизонте он терпеть и дальше не намерен. Ему, в конце-концов, интересно. Может, его матушка всё-таки не затерпела в очередной раз и сдала сыночка в рехаб? Ответ находится сам собой и внезапно. — Слушай, я чё зашел. Как раз тебя искал, а тебе ведь хуй где напишешь. Ты знаешь домашний адрес Кислого? — Какого Кислого? — нелепо спрашивает Хэнк, застигнутый врасплох. — Да хорош, ты знаешь. Твой парень. Хэнк не снисходит до ответа. Доведенное до автоматизма «Пошёл нахуй» не в счёт. — Да хорош, нормально ж спросил. Не знаешь разве? А где мать его щас работает все знают. Лучше ж его дома поймать побазарить, чем её просить, нет? — О чём? Конечно, у Кислова должны быть проблемы с отморозками. Конечно. — Всё тебе расскажи, — тянет Тимур. Хэнк лишь подёргивает плечами. Он не собирается разговаривать, если ему даже ничего не рассказывают. Надолго Тимура не хватает. А вскоре к доебкам присоединяется Вадян. Хэнк радуется ему, только потому, что самому разговаривать не обязательно. А информация сама плывет к нему. Кислова ищут. Слава богу, не серьёзные дяди, а всего лишь друзья Тимура. Проблема в том, что обиженных много. А Хэнк не уверен, вывезет ли Киса хотя бы двух дрыщливых наркоманов. Сам он всё-таки точно такой же. — Так че, поможешь? — тянет Тимур, раскуривая. Поможет. Дома Кисы не оказывается. Его мать, чуть испуганная настойчивым стуком в дверь, ограничивается лаконичным «У Жени». Хэнк знает Женю. Тощий, как шпала, с выбеленной шваброй волос на голове и анимешными татухами. Уродец, одним словом. Живёт уродец в частном секторе, и Хэнк, едва выйдя на нужную улицу, слышит басы. Ближе к дому они обрастают музыкой. Очередная дрисня для маленьких нефорят. Калитка открыта, окна светятся гирляндами. Хэнка никто не окликает по пути через двор. Кисы на улице нет. Киса внутри, на задымленной кухне. Возится с кальяном. — Ты че сделал, ебланище? — здоровается Боря, — Ты в курсе, что тебя спортики ищут, дилер хренов? Киса не в курсе. В глазах видно блаженную пустоту под поволокой и запоздалое узнавание. — Хенкин? Ты че тут? — Я тебе по десять раз разжевывать не буду, — раздражается Хэнк и тянет его за локоть. На них все пялятся. Надо найти место потише и вдолбить в эту тупую курчавую головку, что надо быть аккуратнее. — У-у-у, ты сегодня так? Ты такой гей, — хихикает Киса и дышит ему в плечо. Спотыкается, не в силах идти за ним. Хэнк проходит в коридор и дергает двери. Открытой оказывается только кладовка. Сойдёт. Хэнк толкает обдолбаное тело в полки с хламом. Дверь тут не закрыть, если только не вжаться в него всем телом. Хэнк недолго выбирает между брезгливостью и жаждой приватности. — Ты мне снишься? — выдыхает Кислов и медленно хлопает своими оленьими глазами, когда за Хэнком закрывается дверь. — Делать мне больше нехуй. Ещё раз говорю, а ты слушаешь. Слушаешь? — Ага. Даже слюнку поймал, — так же по-детски тянет Кислов, и продолжает странно на него смотреть. Ну блаженный. — Тебя ищут. Адрес у меня спрашивали. Из-за твоих барыжих дел. Ты еблан что ли левачить? Забыл, на кого работаешь? — Так я, — тянет ещё медленнее и икает, — И не левачу. А ты че пришёл вообще? — Маму твою жалко, долбоеб. Вот и предупредил. Информация усвоена? Я тогда пойду. — Пойдёшь, — хихикает Кислов, — А нахуй тебе уходить? Зря пришёл что ли? Отдохни. Его тонкие, голые руки вдруг оказываются у Хэнка на плечах. Кислов открывает дверь, когда сцепляет их у Хэнка за спиной, и льнёт ещё ближе. Опомнившись, он толкает его обратно. Не то чтобы есть куда. Но собственные ноги приросли к полу и отшатнуться невозможно. Тяжело и как-то нелепо. Не боится же он Кислова. Он и тараканов не боится. — Расслабься, — бормочет Кислов, будто ничего не случилось. Опять ближе лезет, губами к самому уху, — Возьми с меня что-нибудь, а то ж тебя так и потянет заказик взять. Игривый, смешливый. Не боится. Хэнк должен это исправить. Места для замаха нет, но Хэнк подходит к наказанию творчески. Киса подпрыгивает от безжалостного щипка и ударяется головой о ящик с инструментами на полке. Больно ему. Хэнку нравится. — Направление мысли верное, но можно не пытаться полжопы мне оторвать? — не слишком-то обиженно говорит Ваня, — Мне болит, погладь. Нагло так, нарочито жалобно. Играется, идиот. — Ты конченный, — отмечает он, не тая улыбки. Ему нравится. Киса гладится сам, елозя по руке, которую Хэнк не убрал. Он смотрит в его темные, блестящие в потемках глаза. Такие большие, наглые и по-детски (по накурке) наивные глаза. Они всегда были такими огромными? Или это Хэнк стоит слишком близко? Он вдруг давится слюной. Во рту пересыхает. Слишком близко. Они не должны заходить так далеко. Потому что... Потому... Киса сомнениями не мучается. Он лезет ещё ближе и размашисто лижет его по губам и носу. Горячо и со слюнями. Придурок. У Бори позвоночник в трусы сыпется сразу от испуга, восторга и возбуждения. Очень горячо. У Кисы что, жар? Он весь жжётся под руками, как саламандра. Киса же лезет дальше, глубже, очерчивает чуть остывшим языком ухо и на него же мурлычет, снова горячим до боли дыханием и низким голоском, от которого что-то в Хэнке всегда плавится. Он не различает слов. Киса не говорит долго. Прикусывает за хрящик, больно, до крови и вдруг толкается. Хэнк не успевает даже подумать, что он уйдёт, как Кислов скользит мимо и припечатывает его дверью. Сейчас в толпе растворится, как не было, если Хэнк не опомнится. Он не может этого допустить. Он перехватывает Кислова в том же коридоре, едва пройдя пару шагов. Не заморачивается, толкая его в ту же кладовку. — Отойди от меня, — шипит Ваня. Ненормальный. Хэнк, конечно, его не отпустит. Он ведь обещал, что Кислов доиграется. Он извивается в руках, кусается и царапается, но не с той звериной злостью, что лезет из него при свете дня. Он флиртует. Хихикает, как шлюшка, пока рвётся из-под рук. Сразу видно, как поддаётся. Хэнк — нет. Сжимает курчавые волосы в кулак и вдавливает в стену посильнее. Полки должны впиваться Кислову в спину. Пусть, пусть ему больно. Пусть психанёт. Иначе слишком легко. Уже мало кошачьего шипения, коготков бы побольше. — Не трогай меня блять, ебанутый, — слишком по-человечески цедит Ваня. — Не строй целочку, Кис, — он сам кривится от гадости, но на Кису не работает. Он только больше притихает. Вот когда не надо, хрен уймёшь, а когда надо... — Хенкин, блять, ты под чем? Под чарами. — Кис. Это начинает утомлять. И он сам кусает Кислова за уголок челюсти. — Слышь бля! — он чуть оживляется. Будто бы по паху ударить коленом хочет, но больше елозит Хэнку по бедрам. Это хорошо. Значит, Хэнк не оставил между ними лишнего пространства. Но Кислов не сдаётся. Хочет ударить, но вместо боли Хэнк чувствует острое, худенькое колено между бедер. Киса тоже это чувствует, но скользит глубже. Поднимает ногу выше. Молодец. Сла-а-адкий. Пиздит всё не прекращая, что Хэнк пидор, и как ему перед братушками не стыдно. Будто не видит, как Хэнку сейчас плевать. Смотрит ведь прямо в глаза, явно сейчас ничуть не пристыженные. — А перед папой с мамой? — хрипит так красиво, как Хэнк любит, — Слишком сильно хочется, что уже ничего не страшно? Нет, ему не страшно. И ему похуй на открытую дверь. Киса не замолкает, всё давит и давит, пытается поймать на трусости. Только подкидывает дров в топку. Хэнку хочется его до одури. Заставить стонать и кричать. Сказать этим красивым голосом что-нибудь хорошее. Киса думает, что Хэнк симпатичный? Кисе нравится, когда его так трогают? Хэнк ни о чём его не спрашивает. О том, можно ли задрать его свитер — тоже. Хэнк ему только хрипит в ответ да заткнись ты, заткнись, заткнись, всё больше распаляясь. Широко лижет шею, горчащую от духов. Прикусывает кадык, наслаждаясь тем, как Киса подскакивает. Запястья тоненькие сжимает, сам жмётся коленкой к паху. У Кисы алмазно стоит. И Киса, очевидно, ахуенно большой. — Тебе телки не дают, или это принципиальная позиция? Хочешь папу, который похвалит? — язвит Кислов. — Заткнись нахуй, завали. Но нельзя молчать, Киса должен это знать. Даже если Киса говорит ужасные вещи — Хэнку слишком хорошо от его голоса, от нахальных интонаций, от того, как Кислов задыхается на каждом слове. От его возбуждения и безраздельного внимания. Киса сорванно стонет, когда Хэнк сжимает его стояк сквозь штаны. Обрывает себя, выдыхает со свистом, подозрительно похоже на писк, и совсем затихает. Хэнк продолжает его раздевать. Он не знает, какой у него план. Главное, что у него есть потребность. Киса молчит, даже когда Хэнк раздевается сам. Слишком давит бельё и штаны на собственный член. Они почти соприкасаются. Хэнк почти ощущает ожог. Но тишина подозрительна. Киса че, боится? — И чё замолчал? Неужели выпиздился и нечего сказать? — издевается Хэнк. А глазки напротив какие испуганные! Конечно, у Кисы за шестнадцать лет такое должно быть впервые. Не зажиматься в кладовке, а молчать больше тридцати секунд. Глаза Кисы вдруг загораются пониманием. Так. Ещё подозрительней. — Нррааавится как я говоррю? — тянет он пуще прежнего с дурацким акцентом на свою мягкую ррр. Хэнку нравится. Он возвращается к чужой истерзанной шее. Кисе больше не больно. Он только напевает себе под нос в ответ на укусы. — Скажи мне, чего ты на самом деле хочешь, и может, у тебя это будет, — сладко обещает (требует) он. Это ложь. Хэнк ни на миг не сомневается, что Кисе всё нравится. Он только строит из себя недотрогу. Но когда... — Ебать, вы чё в проходе-то? — пьяно мямлит смутно знакомый голос у Хэнка за спиной. — Занято! — рявкает Киса в один голос с Хэнком. ...И тени сомнений не остаётся. Киса рвётся из рук, но хочет остаться. Так же раскалён и жаждет, как Хэнк. Он сам понимает, что проебался, и прекращает ломать комедию. Хватает Хэнка за член. Рука холодная, сука, но член Кисы горячий, а Киса немедленно прижимает их друг к другу в своей руке. Кровь вскипает, когда Хэнк замечает, что они там не помещаются. Это запускает очередной виток подъебов и пиздежа, но пиздеть и сосаться одновременно неудобно, поэтому приходится выбирать. Хэнк никогда не был любителем разговоров. А вот Киса не сдаётся даже когда Хэнк вжимает его глубже в полки своим напором. Иначе и быть не могло. Киса будет пиздеть всё время, пока он не ртом на члене. Не терпится проверить. Пока они идут точно по его фантазиям. Он всегда знал, что Киса будет по-дурацки шутить, фырчать и выебываться в отрицании. В рот ему что-то нашептывать, пока Хэнк норовит влезть туда языком, но зубов боится. А Кисе нравятся укусы. Хэнк ему всю шею изгрызет, как и хотел. Пусть будет в его отметинах. А потом, спустя целую вечность суетливой прелюдии, развернёт спиной к себе и перехватит запястья. Их можно удержать одной рукой. Хэнк это знал. Он многократно это проверил. А Киса все не затыкается со своим: — Думаешь, так на телку больше будет похоже? Едкий, как щёлочь, а сам задницей ёрзает Хэнку по бедрам, дра-а-азнит. Нарывается всё, чтобы Хэнк признал, что хочет вот именно прям его. Но получает только: — Да тебя блять ни с кем не перепутаешь. Киса как захочет, так и услышит, он не гордый. Пусть берёт, что дают. Пусть возьмёт больше. Киса понимает его даже лучше, чем сам Хэнк. — Гондон и смазка в рюкзаке у меня. Без этого нахуй иди. — Хочешь здесь, в рандомном углу на вписке? — Ну ты сходи до рюкзачка, проверь, — хмыкает Кислов, — Он где-то на кухне. Хэнк не хочет его отпускать. Но он хочет ему поверить. Кухня, благо, недалеко. В рюкзаке он копается уже на обратном пути. Портативка, неопознанный моток проводов, пустая и мятая банка энергетика, какая-то бумага с остатками скотча, пачка какой-то явно дорогой корейской лапши, валяющаяся в крошках на самом дне жвачка, пустой зиплок, баночки с краской. Чувствуется наёб. Где нужное? Он хмуро глядит на дождавшегося его Кису. Нашёл себе мальчика на побегушках. И зачем он вообще оделся? Он-то никуда не ходил. — Чёта нет тут ничё. Истратил уже сегодня? — Есть там всё, — недовольно и почти расстроенно отвечает Киса и забирает у него рюкзак. Выуживает целую ленту презиков и довольно объемную банку из того же отделения, где только что рылся Хэнк, — Ручки-то чего так дрожат? Нервничаешь? Проблема совершенно не в этом. Просто Киса — свин. В его мусоре хрен что найдёшь. Хэнк молча отнимает всё нужное. Рюкзак тоже забирает, скидывая лямки с тонких запястий. Внутри что-то звонко бряцает об пол, но Киса не обращает внимания. Хэнк следит, чтобы ему было не до этого. Кое-как пристроив смазку и презики на полку, он ногой отпихивает рюкзак и снова льнёт к Ване. Тот не сопротивляется, когда Хэнк разворачивает его к себе спиной. Чего-то во всем этом не достаёт. Если подумать, Хэнк ведь его не целовал? Как ледяной водой окатывает. Он не помнит, но надеется, что нет. Это совершенно точно лишнее. Нечего даже думать об этом. Гадость. Вместо этого он перехватывает Кислова, Кису, тут иначе никак, с такой талией, поперёк живота. Киса ойкает, будто от холода. Хэнк не нежничает с ним из принципа. Давит на поясницу, вынуждая прогнуться навстречу. Он поддаётся. Даже слишком охотно. Как будто происходит что-то хорошее. Даже нормальное. Это совсем не должно быть так. — Неужели девки ваще с тобой не текут, что аж смазка нужна? — ответ не заставляет себя долго ждать. Киса со всей дури ударяет его затылком по носу. Хэнку чудится хруст, и не чудится кровь. На секунду боль ослепительна и оглушительна. Киса выпрямляется и взмахивает кудрями, оборачиваясь. — Не говори со мной так, — яростно чеканит Киса, — Как нормальный человек давай, я знаю, ты умеешь. Я не твои конченые кенты. Глаза Кисы горят праведным гневом. Сильнее, чем Хэнк ожидал. Его волосы, кажется, взмокли и растрепались от того, как Хэнк несколько минут назад их таскал. Свет тут едва есть, то ли грязный желтый, то ли выцветший красный. Кисе в любом случае идёт. Он красивый и в ярости, и в брезгливости. Хэнк обжигается его желчью, как кислотой, но адреналин шкалит, а грязь заводит. Грязь стекает к губам от разбитого носа и липнет к ним обоим, так, что не расцепиться. Хэнк никак не может сдержаться. Он позволяет себе влипнуть в Кису поглубже. Поцелуй неопознанного вкуса, болезненно горячий и несправедливо короткий. Киса не толкает, он кусается. Впивается зубами не жалея, опять до крови. Хэнк пытается укусить в ответ, но Киса быстрее, Киса больнее. Хэнк отталкивает его сам, в который раз прикладывая головой о полки. Киса громко дышит и весь поджимается в ожидании удара. Думает, наверное, что ударит в ответ. У него бы не получилось. Но Хэнк не бьёт его. Он здесь не за тем, чтобы выиграть. Он слизывает с зубов кровь и осознаёт, что улыбался. Гадость. Он улыбается шире. Киса опускает глаза, прячась за челкой и пушистыми ресницами. Милый в своих нелепых доспехах. Но Хэнк здесь не ради его глаз, правда ведь? Киса не прячется, когда с него снимаешь штаны сразу с трусами. Говорил же Хэнк, шлюха. Снова позволяет прогнуть себя в пояснице, скулит на укусе в загривок и бесконечно, бесконечно ерзает. Не помогает ни хлопок, от которого у Хэнка сводит запястье, ни сжатие, от которого немеют пальцы. — Ну чё, больно? Я пол банки уже добавил, — жалуется Хэнк. Время вязнет и скоро схватится в одной точке, как бетон. А они даже не на двух пальцах. — Тебя ебать не должно, — хрипит Киса. Какой же он всё-таки тупой. Хэнк добавляет ещё смазки и не добавляет ещё пальцев. Смазка воняет химозным бананом, а от Кисы одуряюще сладко тянет травкой, потом и очевидно женскими духами. Хэнк зарывается носом во взмокшие волосы и целует невесомо. Только потому, что тут не за что укусить. А потом кладёт руку на горло и сжимает, чтобы не ерзал. Помогает не сразу. Киса сразу начинает красивейше задыхаться, уже устало, севшим голосом шипеть и конечно лягаться. Совсем уж не серьёзно, подставляясь к Хэнку всё ближе. Вот бы и в его пиздливый рот пальцы сунуть, да откусит ведь. Может, позже, когда Киса будет плотно на члене. Ждать приходится целую вечность. Но Киса очаровательно хнычет на втором пальце и стонет в голос на третьем, и Хэнк не против провести так всю жизнь. Правда, кончить хочется в нём и не за десять секунд. Он старается отвлечься, чтобы себя придержать. Свериться с окружением, поразмыслить об общей неловкости их возни. Гадость на гадости. Вошкаются как два девственника в каком-то пыльнике, на чужой хате, не сказав друг другу и доброго слова. — Красиво, — неконтролируемо ляпает Хэнк. Теперь на двоих одно есть. Киса не отвечает. Может даже не слышит, поглощенный своими стонами. Губы грызет, и всё равно не получается тихо. Хэнк только ближе ластится, чтобы послушать. Выглядит в профиль Ваня так же красиво, как и звучит. Челюсть отвисла, на щеке блестит дорожка от слезы. Хэнк тянется попробовать её на вкус и сам не замечает как выдыхает в чужую щеку: — Красиво, Кис. Он стекает губами ниже, сутулится неловко и с трудом пролезая под ворот. Ему мерещатся румянец и мурашки на нежной коже, пусть в этом свете ничего и не видно. Слава богу, что не видно. Хэнк плохо контролирует себя и без них. Достаточно родинки у основания шеи, чтобы он едва не захлебнулся слюной. Он кусается и грезит, что заразит Кису собой. Сделает зависимым. Сделает слабым. Киса дергается, пытаясь его встряхнуть. А ещё... — Ну чего ты так сжался? Много? — Не много, — чеканит Киса, — Давай уже, заебешь. Хэнк по-детски перекатывается с мыска на пятку от радости. Пальцы поджимаются от острого укола влечения. Но он заставляет себя подождать. Это не должно выглядеть так, будто он ждал отмашки. Для начала он насаживает Кису на пальцы. Киса кричит. Хэнку болезненно его хочется. Ни одна девка, ни одна порнуха не могли его подготовить к такому. Киса на другом уровне. Он запредельный, неземной, он звонкий как стекло и нежный как шелка, мягче ваты в руках, и дрожит как струна. Хочется, если честно, на колени встать и посмотреть, как пальцы его растягивают, но отпускать, конечно, никак нельзя. Киса как туман. Божьим чудом получилось схватить, но упустишь — и он развеется без следа. Можно только любоваться его профилем, когда Киса забывает отворачиваться. А когда пытается спрятать лицо, в ход идёт рука на шее. Хэнк носом поддевает его влажную челку, желая увидеть глаза. — Ну скоро ты? — гаркает Киса, — Ты собрался на меня накончать? Гондон надень. Хэнк забывает ослушаться. — Готов? — Я тебе щас еблище расцарапаю, — Киса утыкается лбом в коробку на полке и не говорит — инфернально рычит и еле-еле слышно поскуливает. Вскрикивает стоит поддеть его головкой. Протяжно стонет, стоит немного войти. Всхлипывает, стоит остановиться. Вдыхает, сквозь зубы, и всем телом пытается вжаться в стенку. Хэнк обнимает его, уже не пытаясь держать. Хочется бормотать глупости. Извиняться, обещать, что будет не больно. Рассказать, как в нем хорошо и как хочется больше. Вместо слов он тянется к чужому лицу. Убирает, наконец, челку, расчесывает. И целует в висок. Не с нежностью, нет. Он давит, мечтая пролезть туда, внутрь, сверлом. В висок вжаться можно. Туда, куда больше всего сейчас хочется, нельзя. Но он пробует протолкнуться ещё немного. Киса ещё больше сжимается. В очередном гортанном стоне Хэнк с ужасом узнаёт себя. Киса открывает рот, явно собираясь это подчеркнуть. Или снова кричать. Хэнк не хочет узнать. Он пользуется чужими разжатыми зубами и пихает пальцы в чужой рот. Сразу глубоко, проводя по языку. Киса мычит и кусается. Хэнку нравится. Если бы Кислов с ним ещё и нежничал, он бы кончил в штаны минут пятнадцать назад. Он всё ещё опасно близко к краю. Гуляет по лезвию. Ждать дальше нельзя. Киса снова кричит. Пытается заткнуть себя рукой, но Хэнк перехватывает их снова. Сжимает по налившимся с первого раза синякам и заводит Кисе за спину. Пусть орёт, пусть все знают. Похуй на всех. Хэнк хочет послушать. Киса пытается себя контролировать, матерится сквозь зубы и хнычет. Даже что-то там требует, а Хэнку только хочется слышать его больше и громче, и чтобы все слышали: Киса наконец-то на своём месте. Такого Кису и в пыль страхать хочется, и нежно с ним тоже. Но нежностям он сейчас точно не дастся, вот и приходится их впихивать, куда влезут: чмокнуть в загривок, поддеть кончиком носа мочку уха, ласково боднуть в затылок. Киса замечает, когда Хэнк вновь останавливается. Полностью в нём, обнятый жаром и нежностью. Киса весь нежный, где ни коснись, за него даже грустно. Он-то явно хотел себе шипы. Киса замечает и шмыгает носом, облизывает губы и решительно смотрит Хэнку в глаза. Со стоячими в них слезами, глаза Кисы кажутся в два раза больше. — Я те че, собака что ли? — шипелку включил, значит с концами пришёл в себя. Можно по-настоящему трахать. — Скулишь как сучка, — не может не сказать Хэнк. — А ты ногу мою минут десять трахаешь, как псина с недоебом, — не было такого, — Тебе если так больше нравится ты иди, не мучай себя. Или двигайся блять уже. Хэнку не надо приказывать дважды. Они выходят уже засветло. Киса выдыхает дым в сереющее небо и немедленно кашляет. Есть ли что-то более милое, чем видеть, что сиги Хэнка для него крепковаты? Правильный ответ: всё, что угодно. Хэнк мысленно ставит себе минус балл. — На таксу скинемся? — светски интересуется Киса. Курит, но не взатяг. Хэнк подавляет улыбку. — Ага. Бля, я чё пришёл-то! Я тебе про спортиков сказал? — Сказал, хороший мальчик. Только как эта инфа мне поможет, я хуй знает. Хэнк пожимает плечами, разочарованный. Он ждал чего-то больше похожего на "спасибо". — Надо перекантаваться где-то, — вслух рассуждает Ваня, — Где ты живёшь-то? На Авиаторов? — Дай, я сам вобью, — Хэнк забирает из чужих рук телефон и забивает свой адрес, ежась под пристальным взглядом. — Хенкин. — Чё? — Будет дешевле, если я переночую у тебя. Хэнк нелепо хлопает глазами. Киса в ответ смотрит на него без какой-либо ясной эмоции. — Чё? — Переночую. У тебя. Ты же помочь мне хотел? — Ты совсем ахуел? Ты мне не друг. Спасибо скажи, что я хоть что-то сделал. С твоими Личными проблемами. — Хенкин. — Иди нахуй. Ты сам-то в курсе о чём просишь? У меня отец дома. Помнишь его? — Никто даж внимания не обратит. У Вас там хоромы, можно сорок узбеков прописать и никто не заметит. — Алё-о-о, у меня отец дома, — Хэнк щелкает пальцами перед равнодушным лицом. Почему они вообще ведут этот разговор? Стоило остановиться на том, что Ваня ахуел, а не перечислять оправдания. — Я тебе отсосу. — Ты даже не умеешь, нашёл бля что предлагать, — фыркает Хэнк. Сам заказывает такси. На один адрес. Пусть ахуевший прогуляется пешком. — Ты мне отсосёшь? — невинно предлагает Ваня. Теперь он просто издевается. Нет иного правильного ответа, кроме как его ударить. Но Киса меньше часа назад сделал его счастливее, чем когда-либо за последние пять лет. А ещё меньше чем через час Киса шуршит шмотками Хэнка у него дома. У Хэнка очередной минус балл.