Secret know

Хэнк много думал о том, заслуживает ли он счастья. Должен ли он с кем-то подраться, чтобы его добиться? Должен ли он встать на колени и умолять? И что он будет делать, если вдруг счастье свалится на него само и без стараний. Возможно ли такое? Оказалось, возможно. Остальные вопросы висят между ним и Кисой. Першат в горле, а задать их некому. Кисе плевать. Он умеет наслаждаться процессом. Лето тонет и задыхается в счастье. Хэнк каждый день просыпается, а сон не кончается. Ледяная вода теплеет с каждым их походом на речку, но Киса всё равно требует его греть. Ночью она как парное молоко, а туман прячет дома и скрадывает углы окон. Оставляет им только далёкие парящие огни. Золотые, рыжие, фиолетовые. Киса притаскивает ноут на очередной ночной пикник и вынуждает его смотреть все три части Зловещих Мертвецов. Хэнк даёт симметричный ответ из двух частей Бегущего по лезвию. На второй части Киса просыпается в его руках и делает первое фото. От Хэнка там только рука на его бедре, едва различимая на первом плане. Но Хэнк побоялся бы такое выкладывать всё равно. Киса не заморачивается. От этого с ним невероятно хорошо в настоящем, но до бессонницы страшно за будущее. Ебучий шиз строчит истеричные пасты теперь для них обоих. Он правильно думает, да, они с Кисой теперь вместе. Вот бы хоть пару слов о том, как думает Киса. Сны Хэнка никогда не были такими цветными. Как разукрашенные во все цвета радуги стены заброшки, а потом и ещё одной. А между ними Борина любимая футболка и безумно удобные треники, потому что Киса мудак. И Кисины джинсы, в которых он был очень секси, потому что они оба мудаки. Между боями они все грязные сидят на подоконнике и дегустируют ебануто дорогой самозаваривающийся дошик. Киса покорно хавает за Хэнка ненавистную морковку и только за одно это Хэнк ему всё прощает. И самую малость животно тоскует о потерянной жизни, в которой Киса был с ним с самого-самого детства. Не тошни Хэнка от каждого блюда в садике он был бы счастливее. А счастливые дети всем нравятся больше. Маленькая жизнь с Кисой действует как анестетик. Припарка от всего, что казалось Хэнку невероятно болезненным. Киса притаскивается к нему утром перед экзаменом и провожает до школы. Перед каждым экзаменом. Кисе никуда не надо и он не слишком волнуется. Хэнк хочет больше спорить. Убедительнее говорить, что он всё сможет, если попробует, но есть слишком много этих но. Но его жизнь с Кисой короткий миг, и он ничего не решает. Но едва ли для Кисы они настолько вместе. Есть ли для Кисы и вовсе это «они»? Первое правило хороших снов — не задавать логические вопросы. Не то иллюзия обрушится и проснёшься. Киса не умеет водить. Он считает, что Симулятор дальнобойщика и ГТА РП дали ему достаточно, но это не так. У Хэнка есть убитое к концу июня сцепление, чтобы это подтвердить. Кисе нравится сидеть у него на коленях за рулём, почти ничего не делать и получать похвалу. Сцеплением Хэнк готов пожертвовать. Взамен Киса учит его делать биты. Хэнка тоже хвалят очень много, но он не может доверять Кисе, как не доверяет себе. Он бывает у Кисловых так часто, что заводит там дежурную зубную щетку, пену для бритья и нормальную бритву. И нормальную пасту, потому что его тошнит от Кисиной дешевой. А Ваня пихает ему персональный шампунь, потому что по каким-то слишком уж гейским для восприятия Хэнка причинам, им совершенно нельзя пользоваться одним и тем же. Он так растворяется в их мирке, что даже не удивляется, когда Лариса мимоходом говорит, что Ваня никогда не приводил никого домой. И правильно. Может же Хэнк быть хоть в чем-нибудь особенным. Оказывается, он во сне скрипит зубами, а Ване снятся кошмары. И они оба пинаются, но это Хэнка нисколько не удивляет. В одно сонное утро, когда они только-только ложатся, а солнце только-только встаёт, Киса привычно ворует у него чашку чая, чтобы им подышать. Ему нравится, как пахнет зелёный, но он его не пьёт. Хэнк вдруг понимает, что Лариса не пьёт чай вообще, но у них дома всегда есть пачка. Он целует Кису там же, на чужом балконе. Сжимает поясницу и не отпускает, даже когда в доме очень громко щелкает выключатель. Лариса тоже ничему уже не удивляется. В середине июля Хэнк обнаруживает себя пылесосящим пол в Ваниной комнате, когда Вани даже нет дома. Кажется, они торопят события. Но вообще-то ему всё равно. Он шарился на вб у Кисы на прошлой неделе, ища что бы подарить ему в честь свежего дропа и не опозориться, и нашёл свою кружку. Киса купил её для него. Она была здесь уже во второй раз, когда Хэнк заявился к нему. Киса тоже шарится в его телефоне, но его вниманием безраздельно владеет авито работа и хх.ру. Он очень против того, чтобы Хэнк тратил на работу их первое и возможно последнее лето. Хэнк соглашается только при условии, что Киса бросит свою. Ту, где надо раскидывать закладки. Оба недовольны, но оба слушаются. Это, кажется, зовётся компромисс. В последний день июля они впервые танцуют. Это так противоестественно, что голова идёт кругом. У большинства их знакомых сегодня выпускной, на который он не пошли. Для них это ещё одна душная ночь, очередная пустая трасса и очередная заправка. В кафе на трассе громко играет нейро-кавер Летова на Сид и Нэнси, и Киса вдруг спрашивает, танцевал ли Хэнк вальс с одноклассницей. Он нет, но Киса не верит. Киса будто ревнует. Всё, что от Бори требовалось — дать ему знать, как сильно он страдает от одной мысли, что ему однажды придётся танцевать на собственной свадьбе. Нет. Он так не скажет. Вместо этого он тянет Кису и кружит, как не умеет. Ваня всё ещё относится к нему с подозрением, пусть и смеётся. Раз так, Хэнк покажет ему наглядней. Они танцуют на пустой парковке до самого конца бесконечно длинной песни. До тех пор, пока совсем не забывается, к чему всё это было. Следующей играет Би-2. Они останавливаются, но не отпускают друг друга. Киса смотрит ему в глаза, и строчки про «Её глаза» из песни кажутся ему только блеклой пародией. — Теперь моя очередь тебя приглашать? — спрашивает Киса. Хэнк может ответить только поцелуем. А после они снова молчат и снова танцуют. До тех пор, пока по радио не заиграют Хамаи и Наваи. Здесь они оба подводят черту. Он узнаёт о Кисе много нового. Например, что Киса обожает ходить на концерты. Хэнк постепенно догадывается, что ему плевать на какие. Ему быстро становится тоже. У Кисы аллергия на комариные укусы и на тополь. У Кисы страх сцены. Киса ужасен в воспитании собак. И ставит палки в колеса Хэнку, потому что Рекс считает его основным хозяином. Не то чтобы Рексик был виноват. У Кисловых его пускают в дом и даже в постель, а родители Хэнка наотрез отказывают ему оставлять собаку на ночь. Чистую, привитую и даже вычесанную собаку! Она могла бы быть и воспитанной, не порть все вокруг Хэнку репутацию. Но главное, он знает, что время скоротечно. Лето горит и плавится, и Хэнку пора проснуться. — Вань. — М? Он тщательно готовил этот разговор. Есть масса вещей, которые они не обсуждают. Что они будут делать, когда лето кончится? Станут ли они делать что-то вместе? Как долго Киса будет игнорировать сталкинг? Он собирается серьезно заниматься музыкой? А у них, у них с Борей хоть что-нибудь серьёзно? Нельзя торопить события, но Хэнк ведь их ждёт. Событий. И он хочет- он должен знать, есть ли чего ждать. Они зависают у Вани дома. Очередной вечер, который ему совсем не хочется портить. Ливень с грозой за открытым окном, остатки лучшего мяса, которое Хэнк когда-либо ел, на кухне, и Киса на кровати. На застеленной и в одежде, а ещё чуть ли не в десна жахается с собакой, но Хэнка всё равно туда тянет. Он усаживается на краешек и гладит чужую свободную руку. — Пол-лета прошло. Мы долго это делаем. Для тебя это всё серьёзно? Хоть бы не спросил что «это». Хэнк блин не знает, что. Как это всё называется? Они ходят на свидания? — Хочешь завязать? — с ленцой тянет Киса. Зевнул бы ещё, чтобы Хэнк совсем ахуел от крутости и независимости. — А ты? — тут же переводит стрелки Боря. Не самый дипломатичный ход, но ему нужно время перевести дыхание. — Я скажу когда, — закатывает глаза Ваня и утыкается лицом в бок собаке, — Так ты хочешь или нет? — Нет. — А чё ты доебался тогда? Я что-то не так делаю? Нет. Господи, нет. Хэнку просто нужно знать что они делают. — Я пытаюсь понять, насколько серьёзно ты ко всему относишься. — Чтобы что? — желчно вклинивается Киса, не давая ему продолжить, — Чувства мои пидорские боишься задеть, когда наиграешься? Он думал, будет наоборот. Насколько жалко будет обвинить его в ответ в том же, только не оборачивая в злую шутку, а на полном серьёзе? Господь, да почему с ним должно быть так сложно? Он трет переносицу, смиряясь с собственным бессилием. — Надо что-то менять. Ваня не удостаивает его ответом. — Вань. А ты... Ты прям гей? Ты не собираешься пойти и трахнуть какую-то фанатку, пока я на парах? Это вообще не то, что он должен сказать. Но Киса лучше понимает на примерах, верно? А Хэнк куда лучше додумывает, чем разговаривает. В ответ Ваня долго молчит и только гладит Рексика по боку. Лучше б и дальше молчал. Боре больше нравилось слушать дождь. — Собираюсь, конечно, — каждый слог сочится ядом. Даже молния сверкает точно в тайминг: озаряет комнату вспышками холодного света, но не затрагивает Ванины черные глаза, — А ты собираешься жениться на одногруппнице, а лет максимум через пять на коллеге с работы. Даже если ты блять гей. И детей заведёшь, и никогда в жизни никому про меня не скажешь. Поревнуй меня ещё. Под конец тирады в нем все больше горечи. Будто сам своим ядом травится и слабеет на глазах. Хэнк может только погладить его по волосам и слегка сжать ладонь. — Я не собираюсь так делать, — и забывать первое счастливое время своей молодости. Если ему и придётся оставить Кису в секрете, то не постыдном. Но он понимает, почему Киса так думает. С Хэнком часто случаются вещи, которых он не хочет. Этот фатализм привёл его к Ване, и он же может его увести. Затянуть в болото, где Хэнк увязнет, лишь бы больше не смотреть Ване в глаза. — Я этого всего не хочу, — робко признаётся Хэнк, — Меня пугает такая жизнь. Но если он продолжит в том же духе, он на неё обречен. Просто скажи ему. Просто скажи. — Я тебя от неё не спасу. Я — это временно. Ну, вот он и сказал. Будущего не будет, можно не ждать. Хэнк запоздало чувствует, как сильно сжимает чужую руку. Чужую. — Я не прошу решить мои проблемы, я просто... — Никто чё-то из вас не просит, а мозг мне ебёте всё равно. Хенкин, отвали хоть ты. Поговорим, когда ты научишься нахуй говорить. А не клянчить с меня сам не знаешь чё. И на этом они заканчивают. С разговорами у него действительно всё очень плохо. Он ссыкливая ноющая сучка, если быть точнее. Неужели так плохо хотеть поговорить о будущем и обозначить чёткий статус их отношений, но при этом Не говорить. Так плохо грезить, чтобы кто-то хотел его достаточно, чтобы остаться? Видимо, совсем плохо. Он же мужик. Со словами не выходит, значит надо попробовать действиями. — Что ты делаешь? — спрашивает мама днем позже. Она застаёт его в ванной, перед тазом с черной водой. Он может только очень печально вздохнуть. Рука уже затекла держать букет вверх тормашками, и он даже не уверен, что оно работает. — Цветы. — А почему чёрные? У неё умер кто-то? Он даже не вздрагивает. Не то чтобы Хэнк не был очевиден. Вся семья уже поняла, что у него отношения. Даже обидно. Хэнк раньше не так уж редко пользовался духами и гладил вещи. И за волосами он следил. Но они, конечно, не ошибаются. Он делит с кем-то опеку над собакой, тратит на кого-то деньги и время. Конечно, всё серьёзно. — Ей такое понравится, мам, я точно знаю, — щеки совсем немного печёт, — Она альтушка типа. — Кто? Неформалка? — Ага, — соглашается он совсем тоскливо. Настолько неформальная, что с елдой. Большой, красивой и вкусной. У Хэнка слюней в день столько же, сколько у Рекса. Только это небось и спасает его от слёз. — Покажи хоть её. У неё точно ж фотки есть. Весь фоновый шум в голове Бори вдруг стихает. Время притормаживает, давая ему свыкнуться с новой мыслью. Показать Кису. Рассказать о нём хоть кому-нибудь. Он бы хотел сказать отцу хотя бы просто — про Ваню. Его друга, которому портит жизнь какой-то гондон, и можно пожалуйста его пробить, отправить его писанину к нему на работу, нацарапать что-то нехорошее на двери и для закрепления ещё раз поговорить. За такое ведь у них даже не сажают. Но Ваня сказал ему твёрдо и чётко, что в его дела никто больше не должен лезть. Врёт, что это не от стыда, но Боря ведь знает. Хочется скулить всякий раз, когда не выходит переубедить Кису, что ничего в нём не нужно стыдиться. Ни его личности, ни его творчества, ни его доходов, и, особенно! ни его проблем. Он бы хотел по-настоящему поговорить обо всем с Оксаной. Перестать тушеваться в ответ на каждую нахальную улыбку и крепче держать телефон, завидев её плотоядный взгляд. Ткнуть и "на, вот, смотри. Я написал ему доброе утро, как педик. Я спрашиваю, как его спина с ночи и что им с песиком принести вкусного. Потому что мы в-с-т-р-е-ч-а-е-м-с-я." Но они ведь нет. Ему нечем хвастаться, и запрещено хоть что-то беречь. Он мог бы, и правда мог бы рассказать маме. Лет восемь ей ничего не рассказывал. Даже больше не помнит, почему. Совсем не кажется, что он повзрослел. — Борь? — она ласково тормошит его плечо, и старается заглянуть в глаза. Хэнк смотрит на черную воду и зеленые стебли. Вниз и только вниз. — Ма, да мы... Сложно всё короче у нас. Не хочу о ней говорить. Ложь. Хочет, ужасно. Может исповедь помогла бы распутать ту сеть, в которую он сам себя загнал. Сидит там, то ли как муха в паутине, то ли как крыса в куче других крыс. — Она тебя мучает? — в ее голосе мелькает искреннее беспокойство. Хочется спрятаться в водолазку и спрятать даже фантомные, нежные следы. Он сдерживается и не прячется. — Я её. Остальные вопросы Боря пропускает мимо ушей. Киса ведь не грустит из-за него на самом деле? Он совсем не хочет его расстраивать. Но жутко, до ломоты в костях жаждет, чтобы Ване было не плевать. — Мам, если честно... Ты не займёшь мне до октября немножко денег? Кисе нравятся цветы. Пусть они и вышли не прям чёрные. Опытным путём Хэнк вычислил, что он любит розы, и путём сложнейшей аналитической работы догадался, что он любит всё мрачное. Он дополняет букет цепочкой и комиксом про Бэтмана, потому что быть умеренным анимешником Кислову мало, он ещё и почитывает цветные картинки. Хэнк обнаружил полку у него в спальне на третий визит и долго принимал очередной заёб такого сексуального, на первый взгляд, человека. А потом начал листать, оправдал Кису заметив, что он многое взял из здешнего рисунка. А потом начал читать, и... Ну, неплохо. Не так уж прям хуже фильмов. — Так че за заёб у тебя был вчера? Они не сделают вид, что ничего не было. Необычно, но вообще-то Хэнку неоткуда знать, как должно быть. Это их первая настоящая ссора. И он не против её продолжить. — Это не заёб. Я просто хотел ясности. — И тебе стало ясно? — Блять? Нет! — иронично хмыкает Боря, — Ты просто огрызнулся на меня, Вань. Я не хочу трактовать это негативно, поэтому поставь цветы в вазу и отстань. Не будем пока про это. Он едва ли верит в это «пока» — мысль о возвращении в лимб слишком сладка. Благо, Киса гундит на него весь оставшийся день и не даёт потерять форму. Они поговорят. Вот прям нормально сядут и поговорят. Щас Киса дочитает только. Закончит с ужином. А теперь Хэнк хочет послушать демку. И они договорились что он попробует сам свести. А потом и ребёнком пора гулять — спала жара и Рексик проснулся. — А че тебя вообще волнует вдруг, что я гей? — внезапно говорит Киса посреди прогулки. Хэнк теряет какую-то невзрачную мысль и запинается среди слова. Ничего нового взамен не рождается, и он только и может потянуться к сигаретам. — Да это просто подводка была. Кривая. Так-то очевидно, что гей. Раз уж ты... — он неопределенно машет рукой на всего Кису. — Ебусь с тобой? — подсказывает Киса. — Ну, нет. Тогда и я бы был гей. Я имею ввиду то, как ты одеваешься. Вот и снова неверно поданная мысль. Что он за человек такой? Как проклял кто-то. — Ты че совсем блять ахуел? Или можно сказать так. — Вань, тише, я пошутил. Вообще я имел в виду, что можно и с мужиками, и с девушками, и это не считается геем. — Но из-за того, как я выгляжу, сразу считается? — Хэнк примирительно поднимает руки, но Киса не унимается, — Ахуеть вообще. И к чему то была подводка? Надо тебя с телкой познакомить и подарить тебе на днюху мжм? А вот Ваня про его приближающую днюху в курсе. Потому что Хэнк порядочный человек, и у него она указана во ВКонтакте. — Я просто хотел узнать... Стал бы ты... Так, соберись. Не будь жалким. Киса готовится его перебить, но Боря стратегически пихает ему сигарету. Маленький сдвгшник предсказуемо отвлекается. Но это не надолго. Говори. — Просто нравься тебе и девушки, ты не стал бы встречаться с парнем, да ведь? Никто не захочет так усложнять. Но если ты только гей- — И у меня нет выбора, — пассивно-агрессивно выворачивает Ваня. Боря в беде. Он прям в полной заднице. — Ты стал бы встречаться с парнем? — бросает он, смирившись. Аккуратней он не скажет. Главное что сбросил с плеч хоть один грузик. Может и не потонет. Киса закрывает рот. Глаза его горят не хуже вчерашних молний. Он добела поджимает губы и ломает сигарету. — Это что, запоздалый пидорский подкат? Или не, тебе ж такое должно быть не интересно, ты ж у нас не гей, как я. Выбор есть. — Бля, подожди, — беспомощно начинает Хэнк, но его уже никто не слушает. Чудесно. Не хватало им ещё классического недопонимания. Или это Хэнк не понимает, и он действительно сказал Кисе что-то совсем другое? Или Киса все понял, но пытается его слить. Сегодня он уже не узнает. — Иди ты бля нахуй, клоун обоссаный, — припечатывает Ваня и кидает в него ошметки сигареты. — Вань, я не хотел тебя как-то принизить, я наоборот! Хватать Кису сейчас — все равно что лезть в вольер к бешеному животному. Разговора точно не выйдет. А Боря не хочет заканчивать на драке. Пугать их собаку, делать Ване больно, низводить их до нулевой точки. — Вань, — он может только идти за ним и вклиниваться в чужие обрывистые матюки, — Слушай, я просто хотел расставить все точки. — Расставил. О, так он его слушает? Но не слышит. — Я хочу с тобой... — Отъебись, — Киса трогать его не боится и отталкивает со всей дури. Чтобы не вздумал зайти с ним в подъезд. Рексик между ними скулит и поджимает хвостик. Хэнка это мгновенно отвлекает, Ваню успокаивает. Напугал им собаку, припадочный. Надо было попробовать написать ему письмо. Но вряд ли Киса бы дочитал. Он дослушать и то не может. Они оба мягко опускаются на корточки, чтобы утешить ребёнка. Тот запуганный, глупый малыш с улицы, ждущий от них предательства. Они никогда не должны так с ним поступать. Хэнк мог бы использовать это время, чтобы донести до Кисы, что он вовсе не хотел его оскорбить, он спрашивает серьёзно, и что в его случае ответ был бы да. Но этот момент не про них. Припадочный Кислов может думать что хочет, если ему так охота оскорбиться. Хэнк найдёт другую возможность. В конце концов Киса же не сказал нет. Рексик успокаивается под тихие шёпоты Чаппи-Чаппи-Чаппи, прости-прости-прости. Не ластится к их рукам, но уже не такой понурый. Они продолжают гладить его и баюкать, пока тот по своему обыкновению не завалится на землю. Поднимает просохшую за ночь пыль, вынуждая Кису поморщить нос, и обрекая Хэнка залюбоваться. На его мягкий взгляд отвечают двумя кинжалами. — Он останется у меня. — Хорошо, — покорно вздыхает Хэнк, — Кис, я не хотел обидеть тебя, клянусь. Просто я не могу в этой неопределённости. Ему снова не дают договорить. Он уже и не надеялся. — Вот и определись тогда, че тебе в конце концов надо, — теперь он старается говорить спокойно, не вызывая у Рекса подозрений, — Меня если подумать тоже заебали твои попытки слиться. Да когда такое вообще было!? — Не хочешь срать — не мучай жопу, — философски огрызается Киса, но тут же переключается на свой самый ласковый тон. Пищит, словно щас заплачет, — Да, Чаппи? Пойдём домой? Пойдём домо-о-ой, пока мамы нет и никто не видит что ты весь в пыли. Вставай, вставай, я не понесу. Ты такая королева драмы. Хэнк остаётся один стоять под подъездом и наконец-то закуривает. Это действительно очень ему нужно. А вот вся эта ебатня с Кисой сегодня больше нет. Он отдохнет и пересоберется. Но вечер превращается в два, а два в неделю. Киса не пишет, как и ожидалось. И с каждым днём у Хэнка все меньше сил написать самому. Если это нужно ему одному, то зачем мучиться? Зачем становиться ещё одним навязчивым придурком в жизни Кисы? С каждым днем он все больше скучает. По нему и по Чаппи. По ним вдвоём и по ним втроём. Летние дни тянутся как жвачка, и такие же безвкусные. Что он вообще делал до того, как не_встречался с Ваней? В выходные отец тянет его на рыбалку. Велит взять себе пива, раз уж сын совсем взрослый, а на днях станет ещё взрослей. — Че, какие планы? На собес в итоге не пошёл? — Нет. Он пытался заполнить вакуум работой, но одна мысль вернуться на прежнее место на мойке с Вадяном приводила его в кататонический ступор. Он не хочет назад. Не хочет с ним говорить, и не хочет делать то же, что делал в прошлом году. И позапрошлом, и ещё несколько лет до. Будто ничего не было. Будто Хэнк совсем не изменился рядом с Ваней. Если это правда, он отказывается её принимать. — Так что по планам? В общагу будешь подаваться или с нами? Он пока что не сказать, что поступил. Рано строить планы и поздно мечтать. Мечталось ему, как они с Кисой снимут комнату на троих, а потом и квартиру. Повзрослеют вдвоем и воспитают свою собаку. Но он даже предложить это Ване нормально не смог. — Давай посмотрим куда я поступлю сначала, — обреченно вздыхает он, — Может там не дадут даже общагу не иногородним. — Ты не переживай, Борь, с квартирой наперво я помогу. Это хорошо, если ты хочешь жить отдельно. Сначала отдельно, потом самостоятельно. Тебе ж наверное хочется наконец-то без нас побыть. Ага, одному. Предел его мечтаний ещё весной. Пока не случился Ваня. Хэнк только уныло пожимает плечами и отвлекается на телефон. В раю проблемы? Где еженедельная фотка из кино? Неужели он и от тебя устал и выбросил? Или ты понял какой он и что вы не сможете быть вместе. Какой же не занятой уебок. Хэнка каждый раз подмывает ответить, но он зачем-то соблюдает Ванины правила и отмалчивается. Может, ну его? Написать, что фоток нет, потому что они трахаются, а такой Ваня только для его глаз? Шиз точно перешлёт все Ване, а заодно и в свой шизо-тред на дваче и в твиттере. И расскажет минимум двадцати несчастным людям во ВКонтакте. Так тупо, что ты за него подставляешься. Можно было провести минимальный ресерч и узнать, что я уже много месяцев везде трублю, что этот человек лицемер, меркантильный социопат, которому плевать на чувства других. Я тоже вначале думал , что он котенок. Меня не кому было предупредить , потому что я был его первым, понимаешь? Хэнк закатывает глаза. Разумеется, шиз хочет быть пееервым. Да будь у Вани хоть сотня парней до них, шизоид не один из них. Хэнк, впрочем, тоже. — С кем ты там? — отец косится на него, пока стоит на светофоре, — Девушка твоя? — Её конченный фанат, — говорит Хэнк, не задумываясь. Можно ведь делать так, хоть иногда? От мыслей он не становится лучше. — В смысле? Она кто у тебя? Блядушница какая-то? Снимается в чем-то? Хэнк усмехается, кажется, впервые за эту неделю. — Она пишет музыку. И даже не палит нигде лицо, а он её вычислил и пристаёт. Отец присматривается к нему, выискивая ложь. Она явно не там, где он ищет. — Только пишет или еще че? — он быстро переключается на деловой тон. Это слишком опасная территория. Отец не тупой, может сложить два и два в истории про Кису. Про то, что невольно приютил непутёвого барыгу у себя он так и не узнал, а вот слухи, что ловили Кису не чтобы стрясти долг, а чтобы выебать, расползлись. Он позволил тебе себя трахать? Не представляю, как ты не побрезговал. Он ведь смотрит на тебя только как на очередное средство для достижения цели. Просто мясо, которое он выкинул в итоге не сожалея. Я раньше был наивным романтиком и думал, он способен на большее. Он хочет большего. Но некоторые люди не лучше животных или машин. Выполняют только одну заданную программу. Глубокие чувства не для них. Он только имитирует их, чтобы получить желаемое, пытается казаться хорошим , только чтобы показать в нужных момент свое настоящее лицо. Ты его уже видел? Тебе не понравилось? Знаю, сложно просто смириться. Я не смирился. Др последнего а него верил, ждал, что он снова станет тем образом, который создал. Отказывался принять что был обманут. Скажи, тебе сложнее или проще оттого, что ты трахал его.

Очень сложно, потому что он трахал меня, и это у него получается даже лучше.

Жаль, что оно навечно останется в заметках. Не поощрять сталкера, не отвечать сталкеру, не провоцировать сталкера. — Только пишет, — на голубом глазу врёт он. — Не лез бы ты в это. — Поздно. Вани нет, а этот останется. Не знаю, это он так хорош в обмане или мы хороши в самообмане. Мне правда кажется, я виноват. Не смог вовремя донести до тебя, с каким человеком ты имеешь дело. А ведь я только ради этого продолжаю этим заниматься. Не могу отпустить, пока он несправедливо получает все что хочет на обмане и манипуляциях, на которые когда-то попался я. Начинает болеть голова. Ему не терпится на свежий воздух. Открыть наконец-то пиво и вечность смотреть на поплавок, думая о чем угодно, только не об этом. Но скажи, ты трахал его? До или после того, как избил меня? Он сказал тебе кто я? Ему хоть на секунду стало стыдно использовать тебя? Может ли Хэнк просто его убить? А вдруг тогда и у них с Ваней все резко станет нормально? — Борь? Не грузись ты так, кто она тебе по факту? Вот сколько вы с ней знакомы? И вместе всего ничего. Её проблемы пока не твои проблемы. — Хочу её проблемы себе, — вздыхает Хэнк, роняя телефон на колени. Проблема Хэнка вон вообще в том, что он гей. Гораздо хуже. — Сплюнь. С женщинами так сразу нельзя, потом не слезит. — Вот бы и не слезала, — Хэнк отворачивается к окну, и звуча и выглядя как обиженный ребёнок. — Да что ж там за девка такая? — Ты будешь смеяться. Свой день рождения Хэнк проводит в тлении и одиночестве. Он жалок. Он потерян. Он никому не нужен. Кисе он так и не звонит. Все утро сочиняет досудебную претензию, что ему в такой день не могут не предоставить собаку, пока семья подозрительно расходится по делам. Они оставляют ему хату до вечера? С чего столько милостей, когда и у матери и у Оксаны выходной? В принципе, он всем доволен. Подумаешь, Вани и Чаппи нет. Зато больше никого тоже нет. Можно делать все что угодно. Он в основном лежит в кровати и подавляет желание пересмотреть Мулан. А потом в дверь настойчиво долбятся. Хэнк прозябает первые две минуты. Ненавидит стучащего еще одну. А затем — озарение. У него остаётся совсем мало времени, чтобы привести себя в божеский вид, прежде чем Киса передумает и уйдёт. Пригладить волосы, надеть штаны и снять футболку, брызнуться одеколоном. На большее времени нет. Спасибо, что нашёл в себе силы и час назад почистил зубы. За дверью Киса. Злой и даже не смотрит на него. Надо же, как живой. — Сегодня твоя очередь быть с Чаппи. — И завтра тоже, — торгуется Хэнк, прежде чем успевает подумать. А затем он его видит, этого сладкого ангела. Вот кто любил, вот кто скучал! Его маленький, его славный, его Рекс! Хэнк бросил его на неделю и почти смирился, что навсегда потерял своё право на имя. Но малыш так радостно прыгает на него, словно не забывал. Он совсем не в обиде. Умница! Пока они тетешкаются на полу в дверях, Ваня почему-то никуда не уходит. Неужели Хэнку и от него перепадёт капля добродетельности? — Будешь чай? — у него тоже есть для Кисы его специальный, чёрный, со смородиной. — Чаппи просился гулять, а у меня дела. Во-первых, у Кисы в это время дня никогда не бывает дел. Во-вторых, Рекс никогда не встаёт так рано. Он даже сейчас лёг и лениво подставляется под глажки. — Ты за ним зайдёшь? — Можешь сам завести, когда наиграешься, — Киса говорит отрывисто, смотрит в сторону и слишком сильно сжимает зубы. Это стиль Бори, а не его. — Ты можешь орать, никого дома нет, — он помогает изо всех сил. — А соседи? — Да похуй на них. Киса опускает глаза на песеля и грустно вздыхает. — Да ну тебя. Я наругался уже. — И я, — быстро и очень жалко говорит Боря, — Ты прости меня, я говорю как отсталый. Киса хмурится. Он собирается уйти, точно собирается. — У тебя ведь нет никаких дел сейчас, правда? Заходи, я тебе кофе сделаю. Блины погрею. — А как же торт? — Киса теряет всю напускную заносчивость. — Ты хотел торт? — теряется Боря, — Прости, у нас нет. Могу до магаза дойти. Киса смотрит на него, как на прокаженного. — Торт из пятерочки на днюху? Кто из нас нищееб? Я думал хоть тебе на заказ вкусный делают. — Да я как-то и не просил, — мнётся Хэнк, — А уже поздно заказывать. Киса смотрит на него со смесью жалости и подозрения. И заходит, наконец, в дом. — Ты спал? — мимолётно интересуется он, разуваясь. — Лежал. Так ты будешь..? — Иди лапки Чаппи помой, я сам всё сделаю. Хэнк полагал, что под "всё" Киса имеет ввиду чай и замороженные блины. Однако на кухне он находится в куче посуды и продуктов. Хэнк не имеет ни малейшего представления, зачем человеку столько. За свои теперь уже девятнадцать лет он ни разу не воспользовался венчиком. Он его и не мыл-то никогда, значит, им и мама не пользуется. — Что ты делаешь? — Торт! — О господи, — в ответ на чужое воодушевление монотонно ужасается Хэнк. Это будет тяжелый день, — Ты же не умеешь печь. — Я буду делать всё строго по рецепту. И мы добавим туда травы, тогда точно будет вкусно. — Я понимаю, что ты злишься, но это уже перебор. Родители его убьют. Он никогда не сможет сюда вернуться. И он заебётся всё это убирать. — Ха-ха, — саркастично тянет Киса, — Скоро твои вернутся? Он сглатывает. Весь кошмар в том, что он не знает. Но выгнать Кису? Он сам пришёл, показал белый флаг, фактически принял извинения. Хэнку плевать, что это всё для них значит. Он не может снова его обижать. — Давай покурим, — смиряется он, — А то я поседею от нервов, пока ты тут. Киса молча кивает на свой рюкзак. В куче мусора и свежих собачьих игрушек быстро находится трава. Так, и как им сделать это, не оставляя запаха? — Да чё ты. Угостишь родню, может они злиться не будут. Он считает себя смешным. Он немного смешной. Хэнк обреченно стекает на пол к песелю. Надо опробовать на нём новые игрушки, пока основной хозяин занят непонятно чем. Долго пообщаться с сыном ему не дают. — Так, короче я накидал список чё не хватает. Иди в Перекресток и купи. Тут всё для торта и дошик, я с утра ничё не ел. Хэнк поднимает на него голову и удачно ловит глазом уголок карты. Какая чудесная у него жена — сама готовит и даёт денег. И к его слезам ни капли жалости. — Ты не пойдёшь со мной? Дунуть заодно, — Хэнк тяжело поднимается, потирая глаз. Так родителям при случае и расскажет. Покраснели, потому что ему всекли Альфа-банком. — У меня много дел. И ваще ты бесишь меня пока, не хочу с тобой зависать. Ладно, он не будет искать логику. Спорить себе дороже. И как раз успеет написать ему письмо. Рекс предсказуемо ленится с ним идти. Еще бы, он же не дурак тащиться куда-то по жаре в девять утра, когда его только что мыли. Хэнк как дурак идёт один. Перед закупкой он заруливает в гараж и раскуривается, потому что ему не запрещали. Киса напишет ему, если потеряет терпение. Диалог с ним молчит, пока Хэнк старательно пишет ему признание. Идёт туго, когда не понимаешь, признаёшься, собственно, в чём. Обычно люди так заморачиваются из-за любви. Для неё слишком рано, ведь так? Киса испугается и не поверит. Хэнк вот боится и не верит, например. Даже в свою любовь, не то, что в ответную. Он бросает на середине и письмо и косяк. Его придавило с пары тяг, но нервозность никуда не исчезла. Он слишком сильно хочет быть хорошим мальчиком. Вернуться скорее к Ване, виляя хвостиком и порадовать, что купил всё как надо и без подсказок. Да и подозрительно, что Киса его не торопит. Небось поставил себе таймер, после которого забьёт на торт и начнёт обносить его хату. Подозрения клубятся в нём всё сильней. Киса вполне доброжелательно отвечает, какой именно сироп ему брать. Называет его аутичным бытовым инвалидом и тормознутым хуйлом всего лишь по разу. Хэнк чудесно справляется! Он хороший мальчик. Даже приносит один из пакетов в зубах, потому что никто не трудится открывать ему дверь. Киса на кухне. Он кажется умиротворенным: спёр у Оксаны повязку для волос, повязал фартук, включил музыку на его колонке. Окно открыто нараспашку, а на подоконнике спит Рексик, вытянувшись в сосиску. — Тебя только за смертью посылать, — здоровается Ваня, даже не взглянув. Обидно. Хэнк же даже не докурил! — Ты всё ещё делаешь тесто? — Это тебе не овсянку твою ебучую сварить. Хавать принёс? — Конечно, Кись. — Как ты меня назвал? — Ваня резко оборачивается и смотрит на него. — Никак, никак, — поспешно оправдывается Хэнк, скрывая лезущую улыбку. Стратегически кидается в Кису дошиком. Так они и проводят свой день. Киса готовит, Хэнк неловко сидит рядом и пытается помочь. Они толком не говорят, невзирая на все его односторонние попытки. Хэнк почти хочет, чтобы кто-то пришёл. Тогда он скажет "Знакомьтесь, это мой парень". И Киса скажет что-нибудь в ответ. Или стукнет его. Что тоже легко поддаётся трактовке. Солнце всё выше, таймер на духовке неспешно движется к финалу. Хэнк вязнет всё глубже. Это начинает его злить. Если они в ссоре, то зачем Ваня здесь? Если они не в ссоре, почему он так говнится? Он делает глубокий вдох и отпускает. Они скоро поедят, раскумарятся и всё будет отлично. — Что делал на той неделе? — мирно спрашивает он, — Продал в итоге биток тому еблану из Тюмени? — Ага. Хэнк недовольно косится на него через плечо. Он моет посуду, пока Киса залипает в телефон. — Делал что-нибудь интересное? — Ебался. Ага, конечно. — Дома сидел и пил, да? — Зачем спрашивать, если знаешь ответ? Хэнк подавляет цыканье. Вдох-выдох. — Я так же. Спасибо тебе, что пришёл. Я скучал. — Но не пришёл же. — Я не хотел сильнее всё портить. Ты уже злился, и ты бы подумал, я как этот твой шиз. Или он бы его простил. Но Хэнку никогда не везло в картах. Рексик просыпается и неловко спрыгивает с подоконника на стул. Тявкает на них обоих и, труся жопой, семенит из кухни. Надо бы за ним присмотреть. Не хочется оставлять Ваню, но между погрызенным проводом и харчком в его долю торта — выбор приходится делать не в пользу своей гордости. — Я тебе честно готовил подарок, но на психах разъебал ещё неделю назад, — говорит Ваня ему в след. — Мне достаточно, что ты пришёл. Я же вижу, тебе сложно не психовать, но стараешься, — он ни капли не кривит душой. Говорить искренне тяжело, но он почти привык, — Ебануто ценю. Киса сдержанный только со своей мамой. Как можно не греться в лучах такой редкой для него милости? — И не поздравил. — Взаимно, — пожимает плечами Хэнк. Кислов глядит на него с подозрением. В ответ он может только любоваться: опирается о дверной косяк, по-детски шатает дверь туда сюда и нелепо улыбается. Киса нахохлился, как воробушек, руки на груди скрестил, едва сдерживается, чтобы не надуть губы. — Ты больше не будешь трахать мне голову своими неврозами? Хотя бы до конца лета. Потом пиздуй в свой универ и делай что хочешь. — Всё что хочу? — Хэнк улыбается, — А если я захочу забрать тебя с собой? Взгляд Кисы режет без ножа. Молчание ещё острее. Ну, пусть думает. До конца лета время есть. А ему пора проверить, чем там гремит Рексик. Киса продолжает сычевать на кухне, хотя в том нет никакой надобности. Торт не испортится в духовке, если на него не будут смотреть. Боря уверен, что он отправился туда уже мертворожденным. Они с Рексиком играют в спальне, когда Ваня зовёт его. — Хочешь мне со сведением помочь? Я на неделе песню накидал. Хэнк не ждёт многого. Просто способ скоротать время. Ему действительно это нравится, а Ваня не против его учить и помогать. Должно быть, он закончил ту песню, с которой дрочится месяц. Бесконечно шлифует бит и никак не сядет накидать текст. Он как обычно будет хуета, но таков Ванин творческий метод — накидать как чувствует и не редактировать под страхом смерти. Он без вопросов усаживается перед компом в наушниках и находит последнюю демку. Ничто кроме времени не намекает ему на то, что искать. Такой же набор цифр, как и везде. Первым его удивляет абсолютно незнакомая музыка. Очередной эксперимент. Но звучит дико круто, такой себе задорный летний хиток. Он щедро использовал синты, как Хэнк всегда ему и говорил. И вовсе не стало похоже на Пошлую Молли, глупости. Всё ещё Ваня. Ну, Аcidic. Потом Киса начинает петь, и Хэнк удивляется снова. Она ведь уже сведена? Все Мои тайны Выкупить можно, если порыться В швах за диваном Все Твои тайны Спрятаны лучше, чем ковчег завета, инопланетяне, Вампиры и древние гига-славяне Власти скрывают Всё На видном месте, В пятнах на солнце, где дотронуться страшно, а смотреть больно Но это неважно Ври сколько хочешь Бегай и прячься, мне хватит и тени Тень От тебя Как солнечный зайчик На моих стенах, ветхих и тонких Четвертую нахуй Приди и трахай Зай, адрес ты знаешь Ведь Все мои тайны Не имеют значения, их незачем прятать, Вот от врача справка Мне с тобой плохо, без тебя только хуже И смерть не поможет Останется тенью, как в Хиросиме, не нужное больше «Зай, я тебя тоже» И не нужное раньше. И не нужно быть первым, ведь это не финиш , так только жальче Но жалеть уже поздно, зай, закрой ушки, я теперь буду жёстче Хэнк не самый умный. Но это ведь...? Вайб трека меняется, и Киса вдруг орёт, а Хэнк подпрыгивает от неожиданности. Ведь сука все Мои тайны Без шифра и ритма Без начала и смысла Заходятся стуком О тебе В ушах и глотке, В грудине и лёгких Так громко, так громко Для тебя, о тебе А остальное ты знаешь Зай, скажи, что ты знаешь Нужно поставить на паузу. Пойти к Кисе и спросить, что это за херня. Но он прирастает к креслу. Руки мушарит, а в горле сохнет от нехитрых строчек и совсем не лирической музыки. Он ловит хуево сведённый момент, но очевидно, Киса оставил его не намеренно. Он просто хотел с ним поговорить. Ведь сука все Мои тайны Увы, не летальны Киса с новым куплетом снова меняется. Больше не злой, а печальный. Хорошую вещь за ребра не прячут Рвёт жилы по тебе, но ничего не значит После физры было так же Пачку сиг за раз И тот мамин взгляд — было хуже Ночью проснёшься от кошмара в кошмаре побольше Жить с таким страшно, лечить дороже И если не станешь старше Той дряни твой гранит как подорожник Но зай, ведь ты не такая? Я притворюсь, что я знаю Бездарь ебаная, мог бы и не обращаться к нему в женском роде. Он запоздало замечает на бридже запитченное: Смирись, смирись, смирись! из его песни про Бориса. Он старался быть как можно очевидней. Хэнк должен его похвалить. Вот встанет и... Блять, он что, плачет? Рекс смотрит на него с колен, размытый от слёз. Господи, какой позор. Хэнк хнычет, как идиот, от песни которая даже не должна быть слезовыжималкой. Ваня в его ушах не затыкается. Ты сильней этой штуки Не доверяй её стуку Не пиши сотню песен Про всего одну суку Сам он, блять. Песня заканчивается неожиданно мягко. Совсем не Ванин стиль. Он, наверное, никогда не собирался её публиковать. Музыка стихает и Киса говорит игриво, почти в тишине. Зая Пару дней не ебешь мозг, а я уже скучаю И Боря остаётся в тишине. Рексик скулит, лягаясь о его шею. Хэнк гладит его, смаргивая нелепые слёзы. Прокашливается, боясь своего голоса. Надо собраться. Этот трек лишь немногим лучше, чем первый о нём. Надо бы и привыкнуть. Ему посвятили целых две песни. Надо успокоиться. Благо у него есть целая собака-антистресс и... ...И конечно, в этот момент Ваня зовёт "Чаппи" с кухни, и Борю бросают, пнув на последок. Рекс, по крайней мере, влетает в дверной косяк боком, а вот Кису никто не наказывает. Хэнк переползает на кровать и снова включает трек. Интересно, как Ваня его назвал? Что-то про тайны должно быть. Или про знания. Или про сердце, раз на него Киса жалуется. У него с ним правда проблемы или это гипербола? А почему Зая? Он никогда его так не звал! Может, это и не про него? — Хенкин, иди сюда! — рявкает Киса, слышимый и через наушники, — Хватит ссать. Он не ссыт. Он вникает. Но ему придётся сказать это, глядя Ване в глаза. Иначе не поверит. Первым делом он чувствует запах. Не горелый. Вкусный, сладкий запах выпечки. Слюни выступают, слезы останавливаются. Ого. У Кисы получилось? Затем он видит гирлянду. Закрыты жалюзи, и в полумраке мерцают янтарные и голубые огоньки. Струятся под потолком и обвивают бедного крошку Рекса, встречающего его в дверях. Киса же стоит в уголке, бледной нервной фигурой с черными глазами. Их невозможно читать. Хэнк смотрит и тонет, уже не пытаясь. — Это для меня? — выдыхает он, робко нарушая тишину. Ваня только кивает. Хэнк не знает, как выразить ему всю свою благодарность. Он шагает к нему осторожно, как к пугливому зверьку, и тянет к нему руку. Ваня не отмахивается. Он позволяет взять свою ладонь двумя руками и поднести к лицу. Он принимает поцелуй. Руки Кисы пахнут корицей и шмалью, так же как торт, только нежнее. — Ваня, для меня никто никогда столько не делал, — бормочет он в теплую кожу, — А когда это делаешь ты... Спасибо. Спасибо. — Ты даже торт не ел, — он снова хохлится, как воробей, сверкает глазами из-под чёлки и нахмуренных бровей и вжимает шею в плечи, — Вдруг там бисквит не пропекся. — Я и сырой поем если надо, Вань, ты не понимаешь? Это не важно, важно, что ты это сделал. А как — не суть. — Некрасиво получилось, весь шоколад потёк. Пришлось свет выключать. Хэнк движется мелкими шажками, пока не чувствует грудью грудь Кисы на вдохе. — Ты невероятный, Кис. Я тебя не заслуживаю. — Есть такая тема, — фыркает и отворачивается, не выдержав близости, — Я пойду тогда? Как обухом в грудь. Как сотней маленьких молоточков по вискам. — Ты хочешь уйти? Или ты думаешь, я этого хочу? Второе не имеет смысла, но это же Ваня. И у Вани ходит желвак по щеке. — Я не знаю, чё я пришел сегодня. Как я могу что-то исправлять, если это ты меня бросаешь? Хэнк открывает рот и давится воздухом. Нет, не то слово. Воздух бьёт его по зубам, вдруг обратившись в застывший цемент. Что вообще ему только что сказали? Он снова сжимает Кису слишком сильно, а ещё хочет отпустить его руку, схватить за плечи и хорошенько встряхнуть, но не успевает ничего из этого. У него за спиной слышен звон фарфора, взрык и чавканье. Рекс умеет выбрать момент. Пока они трепались, он взялся дегустировать торт. Шум в висках не стихает. Он едва слышит злостное бормотание Вани над ухом и скуляжи Рекса, которого заставляют мыться второй раз за день. У Бори простая работа — не мешать и держать. Самое то, чтобы немного подумать. — Кис. — Что ещё, блять? — отвечают ему, не отвлекаясь от дела. Киса протирает мордочку Рекса отцовским полотенцем. Рексик недовольно скулит и хлопает Хэнка хвостиком по руке. — В смысле «Я тебя бросаю?» Мы, — как можно деликатнее начинает он, — Мы типа... Встречаемся? Киса смотрит на него со сложной смесью эмоций в глазах. Одно можно сказать наверняка: он абсолютно им не впечатлен. Когда Хэнк это пропустил? Разве люди не должны, как бы, обсуждать на берегу такие вещи? Это не какая-то мелочь. Как долго Киса думает, они встречаются? С тех пор, как прекратили друг друга бить? Немая сцена долгая и насыщенная. Они смотрят друг на друга, обмениваясь эмоциями: у Вани всё написано в глазах, злющих, растерянных, с чем-то смирившихся; а у Хэнка всё ниже, в горящих щеках, дрожащей губе и сухих судорогах в горле. Он скоро заплачет. А Ваня вдруг его обнимает. Неловко и мокро, но безумно приятно. Ледяные руки на лопатках слегка приземляют. Он подытоживает немой обмен мнениями лаконичным и удивительно смиренным: — Ты совсем долбоёб. — Я не знал, что у тебя всё так просто, — голос предательски дрожит, руиня и без того не лучшую шутку, — У тебя очень низкая планка. — Ты дарил мне цветы, покупал еду, уда-блять, действительно, низкая. Хэнк вспоминает, что может обнимать его в ответ. Рексик никуда не денется. Они слипаются неудобно, но хрен Хэнк отпустит. На колени ему давит кафель, а острый Ванин подбородок в плечо, и это явно взаимно. Он поднимает голову к потолку и бормочет, скрадывая дрожь в голосе: — Не могло быть так просто, когда так хорошо. Рексик вторит ему и воет на потолок. — Ну чего ты? — Ваня почти урчит, — Расстроился? Я не хочу тебе жизнь усложнять. Но что мне сделать, хуй отрезать, чтоб тебе было проще со мной развлекаться? Так, блять, нет. Он так ничего и не понял. Хэнк отстраняется и ловит его плечи, чтобы не смел отвернуться. — Господи, да проблема вообще не в этом! Мне всё равно, как это по-гейски. Мне всё равно, если у нас с тобой, как ты думаешь, нет будущего, и мне придётся уйти к телке и тебя забыть. И я с тобой не играюсь. Я хотел и хочу, чтобы у нас всё было серьезно. Ты понял? Он слегка его встряхивает. Киса стучит зубами от неожиданности и хлопает глазами. — А че ты тогда доебался до меня с этими двузначными вопросами? И кинул потом! Что я должен был подумать? Он заводится, а Хэнк успокаивается. Гладит, прижимается лбом к его челке и переплетает их пальцы. Киса дергается меньше чем вполсилы. — Прости, я не хотел. Я первый раз пытаюсь предложить мужику серьезные отношения. Хотелось подстелить соломку как-то. Знал ведь, с кем связывается. Киса с соломкой может сделать только одну вещь — поджечь. — А чё поменялось бы? — Я бы знал — ты рядом. И не уйдёшь, — он крепче вжимается в чужой лоб и тянет к себе руки. Хочет целовать Ванины костяшки, — Я знаю, что это так не работает. Но мне казалось, когда всё прозрачно и однозначно, ты хотя бы предупредишь меня о конце. — Придурок. Без году неделя, а ты уже о концах думаешь. Кто бы говорил! Не Хэнк решил, что его бросили. Нет иных звуков, кроме его поцелуев. Он не против молчания. Что, в конце концов, он хочет, чтобы Киса сказал? — Ладно. Оказывается, вот это. Киса позволяет себя целовать. Его щека привычно мягкая и гладкая. Губы шершавые, горячие и отдают металлом. Он опять себя ел. Всю неделю без доступа к Хэнку. Теперь пусть откармливается. Только вот Ваня не кусается. Он нежный и трепетный, осторожный, как будто кормит птенца. Хэнк снова растворяется в неге. И даже звук открывающейся двери и голоса родителей не заставляют его проснуться. — Можно я не буду им врать? — шепчет он в чужой рот. Киса отвечает ему коротким поцелуем и легким кивком. Хэнк заставляет себя не добиваться более уверенного «да». Навыебывался уже. Он не умеет говорить, а Ваня не любит. Идеальная пара. И Ваня об этом знает. Прекрасный сон. Ему верится, что он никогда не проснётся. Слишком уж тут всё складно. Можно сказать: Ваня сегодня останется. И никто ему не возразит. Никто не уточняет формат их отношений. Очевидней ведь и быть не может. Родители кажутся обреченными, но спокойными. Он наливает им чай, Киса режет торт, а отец капает им всем коньяка. Хэнк забывает сказать им про начинку. Киса и не думает предупреждать — Киса даёт отцу целых два куска, оба оттуда, где кусал Рекс. Мама закрывает окно, и запах шмали густеет. Отец подливает себе коньяка. Кису не спрашивали, но он действительно остаётся. Выгуливает с ним их собаку, сидит с ним в кафе, сидит с ним на набережной. Во всех местах, откуда столько путей побега. Киса смеется и путается в словах. Хэнк смеётся и не может долго следить за мыслями. Они кажутся гораздо умнее, чем обычно. Ох, как его кроет. На закате Киса велит загадать желание над зажигалкой. И почти не морщится, когда Хэнк отвечает, что ему пока что не о чем мечтать. Хэнк умалчивает, но ему есть на что надеяться. Время и прохладная вода на их любимом пляже отрезвляют обоих, но Ваня всё равно приходит с ним домой на ночь. Батю его не боится и мамы не стесняется. Как и Боря, что куда странней. Ключ к замку подошёл — маленькая победа. Никто с ними не мил, но обижаться нет никакого желания. Оксане смешно, а родители сидят на кухне с кислыми лицами и бутылкой водки на столе. Но чокаются с ними за его здоровье. Они уходят, а родители остаются надолго. Тяжелый, должно быть, у них день. Из спальни Хэнка не слышно, о чём они говорят, но он и не хочет греть уши. Только думает, как они с Кисой через много-много лет могут так же. Под шумок они протаскивают в дом Рексика. В честь праздника пускают его на кровать, и без того тесную для двоих. Но быть ближе к Ване совсем не наказание. Тот ерзает и толкается, не поддавшись сентиментальности. — Пиздец, когда снимем хату, хочу или огромную кровать или матрас. И как на него можно злиться? — Я люблю тебя. Киса замирает, но не надолго. — Ты не поверишь, но это я тоже раньше тебя понял и тебе сказал. На этой же койке. Хэнк разрывается: ему нужно его целовать, но он никак не может перестать улыбаться. — Прям так и сказал? — спрашивает он между делами. — Да. Просто ты спал, так что не считается. Считается. Хэнк ведь и сейчас во сне. Он пока его не заслужил, но заслужит. Только пусть, пожалуйста, он не заканчивается.