Руководство Тилла по принятию (не)хороших решений

По общему определению, Тилл — мудак и жалкое ничтожество. Не потому, что эти слова были «заботливо» вбиты в него руками отца, а потому что это уныло суровая правда. Если взять его душу и размельчить в блендере, тщательно перемалывая кусочки, то вкус будет отвратительно терпким, напоминающим детские слезы и подростковые драки, продиктованные глупой агрессией и желанием что-то кому-то доказать. Тилл не хороший, но когда-то пытался быть. Доказательства хранятся в засушенном цветке в его дневнике, в глупых каракулях на тетрадных полях и смазанных фотографиях, бережно вклеенных в альбом, в текстах песен, что он так никому и не спел, и глупых смс в два часа ночи, которые он не смог заставить себя удалить. Но все изменилось. Они все изменились. Суа преодолела свою природную застенчивость и смогла поступить в желанный университет, Мизи остригла свои прекрасные длинные локоны, так что сейчас розовые пряди щекочут её затылок, а Тилл… Тилл выбрал стать мудаком. Потому что только мудаки выкапывают тело своего лучшего друга глубокой ночью. Могила свежая, земля рыхлая, и будь у него чуть больше здравого смысла, то мысль быть пойманным отправила бы его обратно в постель, но Тилл не спал как следует около трех дней и не помнит, когда в последний раз ел, так что он чувствует себя достаточно безумным, чтобы совершить одно-два преступления. Удивительно, что он до сих пор функционирует. Какая-то его часть была убеждена, что он так и останется стоять в коридоре, слушая надломленный голос Суа по телефону, или же рассыплется в прах и раствориться в воздухе, что угодно, кроме как продолжит дышать как ни в чем не бывало. Поразительно, что раньше его совершенно не волновала такая вещь, как чужое дыхание, но тогда, стоя перед Иваном, он отдал бы все, чтобы этот придурок просто дышал. Когда Суа неизбежно узнает (а она, черт возьми, точно узнает), то заживо сдерет с него кожу, возможно, даже мягкосердечная Мизи поможет ей в этом. Его изолируют от общества в окружении мягких стен или же толстых металлических прутьев, и Тилл бы даже не сопротивлялся, но прямо сейчас ему глубоко плевать на последствия. Тиллу это нужно. Он нуждается. Это же Иван, мало ли, как далеко он готов зайти, чтобы подшутить над ним. Это была бы самая ужасная и жестокая шутка в мире, и Тилл бы разозлился (конечно, он бы, блять, разозлился), но рано или поздно неизбежно простил бы его, как и всегда после особенно неудачных розыгрышей. Ивану просто надо быть достаточно живым для этого, ему просто надо дышать. Тогда, в далёком детстве, когда Иван был ещё просто странным ребенком с площадки, он мог есть цветочные лепестки просто чтобы увидеть реакцию Тилла, нет ничего удивительного что он мог так далеко зайти ради внимания. А если он все-таки мертв… Что ж, лучше не думать об этом (потому что это ужасно глупая мысль), но ему нужно увидеть тело ещё раз, и тогда он, наверно, закопает его обратно или что-то в этом роде. Да… Тилл просто должен убедиться. Он не смог достаточно сосредоточиться на похоронах и не смотрел на него как следует. Плач Суа был таким громким, она рыдала, содрогаясь всем телом, держась на ногах только благодаря рукам Мизи. Все плакали, даже вечно отсутствующие родители Ивана не смогли сдержаться. Все, кроме него. Тилл стоял, пялясь в землю, как придурок, которым он и является, думая лишь о том, как его раздражают эти звуки и как он мечтает свернуть кому-нибудь шею. В тот момент из всех горло Суа казалось особо привлекательным, она была ближе, плакала громче, и её шея была такой, такой хрупкой. Обхватить её не составило бы особого труда, она была самой маленькой из них четверых. Он представил, как её бешено скачущий пульс ощущался бы на коже ладоней, прежде чем он, наконец-то, услышал бы расслабляющий хруст. Наверно, подобные мысли должны были его напугать. Но они этого не сделали. Потому что Тилл не хороший. Он так и не смог выдавить из себя ни слезинки. Любой другой человек чувствовал бы себя дерьмово после такого, и о боже, Тилл чувствует, просто не совсем по тем причинам. Он раздражён, ужасно раздражен. Потому что один черноволосый ублюдок поцеловал его, а затем умер. И, конечно, Ивану недостаточно было перевернуть его мир одним касанием губ, он посмел прошептать ему несусветную чушь по типу: «Спасибо, что был жертвой моих поверхностных эмоций», а затем трусливо сбежал. Конечно, это было не совсем признание, но оно ведь что-то значило? Это же должно что-то значить, верно? Но в конце концов ублюдок даже не смог прожить достаточно долго, чтобы услышать его ответ. Типичный Иван. Дергает за метафорические косички, вынуждая гоняться за собой. И вот тогда лопата Тилла на что-то натыкается. Наконец-то. Он продолжает. Его движения становятся яростнее, небрежнее, руки начинают дрожать от усталости, но Тилл не останавливается. Гроб красивый, несомненно выбранный претенциозными родителями Ивана. На его вкус слишком вычурный для коробки, закопанной в землю, но это неважно. Важно то, что внутри. Когда Тилл, наконец, видит содержимое… Что ж… Иван на месте, что не удивительно, но, к его раздражению, удручающе безмятежен. Словно лежать здесь вдали от Тилла глубоко под землей — это самое прекрасное, что он когда-либо, блять, делал. Тилл сдерживается изо всех сил, чтобы просто не ударить его. Было бы пиздецки невежливо, если Иван действительно был мертв, но он не такой! Он просто ужасно сильно заигрался, стоило отговорить его от поступления в драмкружок в средней школе. Несмотря на то что он продержался там всего год, у Ивана появились раздражающе вредные привычки. В любом случае этот цирк пора прекращать. Тилл дергает Ивана за лацканы идеально выглаженного белого пиджака, вспоминая пьесу о спящей красавице. Во времена их беззаботной юности Иван прожужжал ему все уши о важности сцены поцелуя. Он бы хотел этого, да? Тилл тянется вниз, впиваясь внимательным взглядом в его лицо. Конечно, Иван не двигается, на нем застыло выражение безмятежного покоя, но это не мешает ему надеяться. Возможно, будь он младше, то скривился бы от отвращения, но что может быть отвратительного в проявлении привязанности? Прикосновение легкое, всего лишь мимолетное касание губ. Тогда это наконец происходит. Иван открывает глаза. Наверно, Тиллу стоило позвонить Суа. Или Мизи. Или хотя бы кому-нибудь. Но он этого не делает. Тилл оставляет могилу разгромленной, кое-как выбираясь из ямы с дополнительной тяжестью на усталых руках. Выходит довольно шатко и неуверенно, но он не роняет ни себя, ни Ивана, так что это можно считать успехом. Тот не сопротивляется, но и не оказывает ему никакой ощутимой помощи, лишь молча смотрит куда-то в пространство с совершенно пустым бледным лицом. Такой долгий сон, должно быть, его утомил. На душе у него все равно не спокойно, на краю сознания подкрадываются предательски темные мысли, Тилл сглатывает скопившуюся слюну, но она словно камень отзывается болью в глотке. Здесь есть что-то неправильное, что-то неисправимое. Иван тих, даже слишком, почти как покойник. Не дразнит, не шутит, не смеётся, даже не смотрит на него. И все еще не дышит. Тилл видел, всматривался прищуренными глазами в поисках движений грудной клетки, но ничего не нашел. Потными руками обхватывая оба его запястья, отчаянно сжимал их в поисках пульса. Ничего. Лишь могильный холод его кожи и запах влажной земли от некогда девственно чистого костюма. Черт, белый действительно был ему к лицу. Но все в порядке, он найдет, как это исправить. Сейчас достаточно того, что Иван здесь с ним, послушно идет в направлении его дома и растерянно напрягает свои пальцы, словно ребенок, пытающийся сжать руку матери в заполненном торговом центре. Иван жив. По крайней мере, отчасти. Он даже сам ходит! Тиллу просто нужно вести его за руку, и, конечно, Иван все еще молчит, словно игнорируя его, но он осматривается, бегает зрачками туда-сюда, так что, по крайней мере, находится в сознании. Или это лунатизм? Тилл не слышал, чтобы Иван лунатил в детстве или сейчас, но это было бы хорошим объяснением, да? Есть же штука по типу очень глубокого сна, который часто путали со смертью, может быть, это такой случай? А предательское сердце Ивана просто не хочет просыпаться. Верно, да. Что-то вроде этого…

------

— Я… умер? Тилл вздрагивает от звука хриплого голоса. Горло у Ивана точно не в порядке. Стоит принести ему воды? Да, да, вода была бы хороша сейчас. Ему и самому стоит смочить горло, вся его трудоёмкая работа окупилась, но ещё больше истощила его. Ивану стоило сказать спасибо. Чтобы он делал под землёй в одиночестве? Тилл, по сути, спас его (и осквернил чужую могилу). Они наконец-то дома, и Тилл как никогда радуется кончине Урака. Будь его отец всё ещё жив, это было бы проблемой, но старик сделал в жизни одну-единственную полезную вещь, а именно оставил ему целый дом, так что всё в порядке. Если Иван захочет, у него будет своя отдельная комната, навряд ли он может пойти куда-либо ещё, когда его официально признали мертвым. Все его счета заблокированы, даже аккаунты в социальных сетях либо удалены, либо закрыты, Суа позаботилась об этом. Это возвращает его к изначальной проблеме: Суа еще не знает, и Мизи тоже. Только Тилл. … Наверное, ему стоит ответить. Иван итак достаточно тих, ему нужно подтолкнуть его к продолжению разговора. — Не неси ерунды, Иван. Как бы ты сейчас здесь сидел? Он старательно игнорирует слона в комнате в виде ошметков кладбищенской земли на ковре или слишком бледной кожи, предпочитая сосредоточиться на глупом выражении лица Ивана. Такой хмурый, в последний раз Тилл видел его таким перед выпуском, когда Иван почему-то был уверен, что они прекратят общение. Боже, всё-таки есть так много вещей, в которых он совсем не разбирается. Хорошо, что Тилл всегда рядом, чтобы всё прояснить. — Действительно, — глаза Ивана впервые встречаются с его, и боже, это удивительные глаза. У него всегда были длинные ресницы, сейчас же их темный цвет еще больше контрастирует с серым цветом лица и светлым костюмом. Красных зрачков нигде не видно, но Тилл готов поклясться, что утонул в них. — Мое сердце не бьётся, Тилл. Так что я здесь делаю? Не самое лучшее время, чтобы играть в идиота, Иван. Конечно, совсем недавно Тилл своими руками держал его свидетельство о смерти, но это же просто дурацкая бумажка. Всего лишь физическое подтверждение, что все они ничего не смыслят. Очевидно, что Иван жив, просто у него какой-то действительно странный и не изученный синдром, но это нормально, ему достаточно просто быть здесь, чтобы Тилл во всем разобрался. На этот вопрос он предпочитает не отвечать, на секунду задерживается, нервно постукивая по ручке двери кончиками пальцев, а затем молча идет на кухню, чтобы выпить воды. По пути он мысленно пробегает глазами по гардеробу в поисках подходящей Ивану одежды, повезло, что у него осталось пару толстовок со старых ночевок. Не похоже, что в ближайшее время Иван в состоянии выйти за покупками.

------

Теперь у Тилла есть сосед по комнате. Иван тяжело привыкает к своему новому состоянию. Его пальцы с трудом обретают прежнюю ловкость, а мысли легко ускользают, заставляя его замирать на середине предложения, но он ни с кем не просит связаться, что приносит мимолетное облегчение, потому что Тилл не уверен, что смог бы придумать достаточно вескую причину для отказа. Хотя, с учетом всего вышеперечисленного, он бы не удивился, если Иван просто забыл, что ему стоит кому-нибудь позвонить. Теперь у Ивана довольно много свободного времени. Кто знал, что быть официально мертвым дает привилегии в виде освобождения от пут капитализма? Тилл вот лишен такой роскоши, потому что ему все еще нужно на что-то жить, что-то есть и что-то пить. Ему приходится ходить на свою работу и тратить драгоценное время вдали от дома. Конечно, работа важна и бла-бла-бла, но в его нынешней картине мира отчасти беспомощный и ожидающий дома Иван гораздо важнее. Во время совместного времяпровождения Иван в основном молчалив, говорит редко и кратко, а большую часть времени просто спит. Точнее, Тилл предпочитает считать это сном. Если он будет думать об этом слишком много, то получит аневризму. Застав его без дыхания и сердцебиения с закрытыми веками в первый раз с их ночного приключения, Тилл чуть не встретился с отцом на том свете. Не нужно объяснять, что Тилл действительно ненавидит, когда Иван спит. Причина, почему Иван делает это так часто, проста как день, ну, или Тилл считает ее такой – Ивану скучно, поэтому он звонит своему боссу и усердно имитирует болезнь. Его легко отпускают, возможно, потому что коллеги считают его жутким или что-то в этом роде. Однажды, возвращаясь с перекура, он случайно подслушал, как Нова просила больше не ставить им совместные смены, хотя он только рад, ее вечное нытье его раздражало. Мелкая выскочка. Теперь у него намного больше времени, которое он полностью посвящает Ивану, что дает ему шанс заметить некоторые вещи. Например, Иван не ест. Совсем. Он пытался накормить его пару раз, но все заканчивалось тем, что Ивана выворачивало наизнанку, так что в конце концов Тилл сдался, пока Иван не начал жаловаться на постоянный голод, что привело к интересному инциденту. Тилл был в отчаянии, а Иван все больше времени проводил во сне, что никак не помогало ему успокоиться. Конечно, сердце Ивана все еще оставалось чертовски ленивым и предпочитало тихо сидеть внутри, не двигаясь, но параноидальная часть его мозга твердила ему, что ничто не может помешать Ивану уйти от него еще раз. Так что Тилл посвятил себя поискам пищи, которую желудок Ивана не поспешит немедленно отвергнуть. И он нашел ее. В виде сырого мяса. Все начинается с простого пореза. Его нож предательски соскальзывает, и кровь стремительно окрашивает разделочную доску. Ничего серьезного, просто одна из тех раздражающих ран, что кровоточит сильнее, чем болит, поэтому Тилл лишь недовольно шикает и спешит к кухонной раковине. Но кое-что заставляет его остановиться. Взгляд Ивана, острый, почти обжигающий, впился в его раненую руку. Если Тилл будет честен с собой, то Иван выглядит почти… Диким. Возможно, на нем сказывается стресс, а может быть, он действительно дошел до ручки, но что-то заставляет его протянуть руку к ошеломленно застывшему Ивану в качестве своего рода подношения. И Иван не отказывается. Кровоточащий палец быстро скрывается в глубинах чужого рта, и Тилл чувствует щекочущее прикосновение языка к краям пореза. Иван слегка прикусывает его палец, прежде чем замереть и с усердием заставить себя разжать зубы. И Тилл понимает. Он сдерживается. Может быть, это просто его влияние или типичная странность Ивана, но этот момент наталкивает его на некоторые мысли. Ужин в тот вечер он подает сырым. Ни Тилл, ни Иван это не комментируют, как и не говорят о постоянно вибрирующем на столе телефоне.

------

Как бы Тилл ни хотел, со временем выясняется, что этого недостаточно. Постоянный голод Ивана лишь притупляется, но никогда не уходит полностью, поэтому кратковременное облегчение пропадает так же быстро, как кончаются новые идеи для решения этой проблемы. В этот вечер Иван предпочитает спать, а не проводить время с ним. Может быть, сон — это единственное, что отвлекает его от желания сожрать Тилла целиком. В школе Тилл никогда не отличался особой внимательностью, но и не был полным идиотом. При достаточной мотивации он вполне мог осилить что угодно одним лишь упрямством и силой воли, ну и записями Ивана, конечно. Тилл пропустил немалую долю занятий из-за уроков по гитаре и художественного клуба, поэтому часто полагался на его помощь, но дело не в этом. Тилл действительно замечает вещи, когда хочет. Он видит, какими глазами смотрит Иван, как движется его горло, сглатывая накапливающуюся слюну, как стремительно он покидает комнату, стоит Тиллу снова пораниться и пустить кровь, как крепко сжимает свои плечи, словно сдерживая самого себя, и как сильно стискивается его челюсть. Будь Тилл лучшим человеком, он бы, наверное, предложил себя на блюдечке с голубой каёмочкой. Это было бы хорошей оплатой за то, что он отчасти втянул Ивана в это, но он эгоист. Тилл предпочитает оставить свои конечности при себе и иметь рядом достаточно функционирующего Ивана, даже если он напоминает скорее зомби, чем человека. В какой-то момент ему придётся задуматься о наморднике. Вся эта нервотрёпка вынуждает его покинуть дом хотя бы на один вечер и освежить свою голову. Перед уходом он убеждается, что точно закрыл все окна и двери, проверяет наличие мяса в холодильнике и делает мысленную заметку купить ещё позже. Тилл не хороший. Может быть, именно поэтому он не отказывает этой девушке сразу, а может быть, во всём виноват алкоголь в его теле, но так или иначе, изначально он ничего не планировал. Но потом её прикосновения стали настойчивее, слова — вульгарнее, а Тилл — раздражённее, но, несмотря на это, он не ушёл, не отвёз бедняжку домой, даже не предложил вызвать такси. Нет. Тилл повёл её к себе. Честно говоря, он даже не запомнил имени этой девушки. Она настолько пьяна, что навряд ли смогла бы ему напомнить, поэтому в своей голове он оставляет её безликой, пустой, неважной. Интересно, заметит ли кто-нибудь её отсутствие и смогут ли связать это с ним? Навряд ли. В том тухлом клубе слишком много пьяных тел и совершенно нет камер. Тилл придерживает глупышку за талию, когда она еле волочит свои ноги и устало вздыхает. Слишком медленно. Ему действительно стоило вызвать такси, но он не хочет, чтобы у какого-то незнакомца был его адрес. Возможно, это просто его паранойя. Боже, это просто таксист, но он ничего не может поделать. Тащить пьяную дурочку по темным переулкам заставляет его оставаться в сознании, не даёт уйти в себя, позволяет чувствовать, что это реально, что Тилл действительно собирается сделать что-то неправильное. Он уже делал ужасные вещи. Одной больше, одной меньше. Это неважно. Иван голоден. Задача Тилла — позаботиться об этом. Он перерезает ей горло складным ножом, едва затащив за дверь прихожей. Девушка жалко дергается, захлебываясь собственной жидкостью, и не сопротивляется. Она даже не кричит. Тилл делает это подальше от Ивана и его пустых очаровательных глаз. Это должно быть сюрпризом. Разделять целое тело на части тяжело, но он делает это механически, не заостряя внимания на растекшейся крови и обнажившейся плоти. Это грязная работа, неаккуратная, но вполне сойдёт для его первой попытки. Тилл старается не думать, что эта куча когда-то была живым человеком. Неужели внутри он такой же грязный? Они все такие? Неважно. Он отделяет её кости от мяса, выбрасывая несъедобные части. Ивану, наверное, было бы всё равно, но Тилл старается выбрать самые аппетитные. Остатки он аккуратно раскладывает в морозильнике и радуется отсутствию потребности готовить. Он проделал тяжёлую работу, остаётся надеяться, что Иван её оценит.

------

В последнее время Иван стал активнее. Он больше разговаривает, больше улыбается и так сильно напоминает себя из прошлого, что Тиллу хочется плакать. Религиозность никогда не была его коньком. Если уж после смерти что-то и есть, то Тилл надеется на блаженное небытие, чем на дядьку в небе и чертей внизу, но, возможно, ему стоит пересмотреть свои убеждения и помолиться о покое той девушки, ведь отчасти благодаря ей Иван сейчас такой: такой весёлый, такой активный, такой живой. Навряд ли бы она стала его благодарить так, как это делает Тилл, ведь он лишил её жизни, но все эти мысли меркнут, когда он видит результат своих действий. Тилл мысленно похлопывает себя по голове. Возможно, он не самый светлый и добрый человек на свете, но когда Иван сидит рядом и привычно шутит о персонажах какой-то проходной мелодрамы, за сюжетом которой Тилл перестал следить уже через десять минут, он чувствует себя самым счастливым человеком во вселенной. Иван не спрашивал его о неожиданном пополнении холодильника и не комментировал непривычный вкус, как и не интересовался запахом чистящих средств, что въелся в каждую поверхность гостиной. Если он о чём-то и догадывается, то предпочитает спустить это с рук. Тилл позволяет себе верить, что он не единственный, кто наслаждается этим искусственным раем. Райский мираж расплывается в ничем не примечательный вечер воскресенья. Множество проигнорированных сообщений и смс аукаются ему в виде неожиданного дверного звонка. В дымке ползущей по спине паники его первой мыслью было: это Суа. Конечно, это должна была быть она, ведь именно это он и предполагал в самом начале. К своему стыду, прежняя присущая ему смелость растворилась в воздухе, оставив после себя лишь воспоминания. Тилл не готов. К сожалению, в его голове нет доступных вариантов отступления, поэтому он покорно шагает к двери и тянет за ручку, не проверяя глазок. Суа встречает его тусклыми глазами и нахмуренным лицом. – Тилл, ты ведь в курсе, что произошло? – Её первые слова не вызывают удивления, единственное, за что цепляется его взгляд, – она одна, Мизи нигде не видно. Это хорошо, может быть, безбожно лгать ей в лицо будет хотя бы отчасти легче. – Даже без привет? Это грубо. Привет, Суа. Напускная небрежность её не дурачит. Зря. Одним из её недостатков всегда была излишняя проницательность — это также та черта, что возвращает его мысли к недоступному, раздражающему парню с этой заученной, дразнящей ухмылкой, что дрался с ним в лучший день и просто был рядом в худший, кто знал его худшие стороны и не стеснялся давить на больное, и к нынешнему глупому, бедному Ивану, что практически не помнит жизни до, который не знает, как жить без него и ни разу не вспомнил ни Суа, ни кого-либо ещё. Разве это не показатель? Разделить их сейчас было бы жестоко. Хорошо, что Тилл этого и не планирует. — Тилл, пожалуйста, будь честен. Это был ты? — Её лицо искажается в недовольной гримасе. Тилл не спец в отношении Суа, но если бы ему пришлось угадывать, он бы поставил всё на то, что это смесь отчаяния и гнева, что-то естественное для человека, потерявшего для себя что-то важное. Лицемерка. Делает вид, что ей одной здесь больно. Это Тилл был тем, кто сделал хоть что-то, кто не отказался от Ивана так быстро, он был тем, кто заботился о нём всё это время, чёрт, он даже убил ради него, и всё было так хорошо, пока она не решила напомнить ему о себе. — О чём именно ты говоришь? — Он старается поддерживать ровный тон, не выдавая истинных мыслей, к сожалению, следующие слова сбивают его с ног не хуже мчащегося по встречке камаза. — О теле, Тилл. Где оно? Звучит как удар под дых. Что-то внутри него нагревается. Говорить об Иване в таком ключе, словно он ничто, словно Ивана там и нет вовсе, словно осталась лишь грубая телесная оболочка, ужасно его злит. Тёмная часть его мозга шепчет: "Она знает". Рациональная же говорит, что она не может знать всё. Что ж, Тилл этого ожидал, какая-то его часть даже хотела этого. Всё слишком хорошо шло, ему никогда не везло так долго. За хорошим всегда следует плохое, разве он уже не убедился в этом за столько лет жизни? — Я ещё не говорила об этом полиции, пожалуйста, если ты просто вернёшь его, мы сможем решить это мирно. Она смеет ставить ему условия? Серьёзно? Тилл был не прав во многих вещах, но разве он не имеет права злиться, когда кто-то лезет в его личные дела? Тилл не хороший, возможно, поэтому он не испытывает вины, когда угрюмо рявкает, словно разгневанный пёс: — Какого хуя, Суа? С чего ты вообще решила, что он у меня? Разочарованный взгляд в ответ почти заставляет его смутиться. — Тилл, не делай из меня дурочку, дай мне пройти. Она пытается протиснуться в проход между ним и дверью, прежде чем Тилл блокирует его своей рукой. — Нет, какого чёрта ты лезешь в мой дом? Это нервирует. Он никак не сможет уговорить её уйти без последствий. Даже если он выпроводит её сейчас, Суа упряма и в следующий раз вернётся с полицией, и, скорее всего, с Мизи за плечом. — Так оно тут, да? Скажи мне. — Я не понимаю, о чём ты. Игра в дурачка не поможет ему надолго, но она отвлекает Суа достаточно, чтобы он успел прокрутить пару вариантов в голове. Большинство из них ему не нравятся, и что-то подсказывает, что Иван тоже их не оценит. — Там были твои следы, Тилл. Я знаю, что это был ты. И тогда весь мир замирает, или замирает он сам, Тилл не уверен. На миг он перестаёт что-либо чувствовать, даже привычная ярость улетучивается как ни в чём не бывало. Его разум чист, что даёт ему возможность понять одну вещь: её нельзя отпускать. У него просто нет другого выбора, верно? — Заходи, — собственный холодный голос звенит в ушах Тилла, как треск тонкого льда, и пускает мурашки по телу Суа. Она крепко сжимает ремешок своей сумки, поджимая тонкие губы. Её лицо становится на несколько тонов бледнее, но осанка не теряет твёрдой уверенности. Смелость ей не поможет. Кажется, неожиданное согласие всё равно её настораживает. Суа начинает тянуться к своему телефону, когда Тилл хватает её за запястье и силком швыряет на пол в прихожей. Дверь захлопывается с громким щелчком. — Т-Тилл? Что ты Он тянется вниз, поднимая её телефон, и — упс! — он неожиданно разбивается о ближайшую стену. Не смотри на меня так, просто рука соскользнула, да и никто же из нас на самом деле не хочет лишних зрителей? Интересно, что бы сделала Мизи, будь она сейчас здесь? — Я не хотел этого. — Он толкает Суа на землю, придавливая своим весом, и её спина больно встречается с твёрдой поверхностью пола. Тилл имеет возможность наблюдать, как в этих фиолетовых глазах начинает зарождаться понимание. — Видит бог, Суа, я этого не хотел. Её жалкое сопротивление на него не действует, ощущается скорее как предсмертное трепыхание бабочки, которая так неудачно попала в ожидающие лапы паука, облетев при этом паутину. Учащённое дыхание Суа прерывается попыткой кричать, но он быстро закрывает ей рот, заставляя заткнуться. Она пытается его укусить, за что получает вывихнутое правое запястье. Может быть, в другой момент его позабавило бы её отчаяние, возможно, не будь он так сильно взволнован, то растянул бы это подольше, но сейчас он лишь хочет закончить быстрее. Тилл тянется к её шее. Всё почти как в его фантазиях. Пульс Суа бешено скачет и посылает адреналин по его собственным венам. Её горло такое тонкое, что его ладони соприкасаются. Сломать его не составило бы труда, но нет. Он медленно сдавливает сильнее, слушая хриплые, кряхтящие звуки, чувствует, как тёплые слёзы окрашивают её щёки, и наслаждается. Блять, блять, блять, блять. Его губы изгибаются в маниакальной улыбке, глаза наливаются кровью, так что он физически чувствует это давление. Он задаётся вопросом, какое именно выражение сейчас у него на лице. Если судить по Суа, довольно устрашающее. Всего лишь несколько долгих минут, пока её руки не опускаются, а тело под ним не обмякает. Тилл позволяет себе сидеть там, быстро дыша, наслаждаясь последними остатками прокатившейся эйфории, когда слышит шум из ближайшей комнаты. Похоже, Иван всё-таки проснулся. – Тилл? Он видит лишь тень на полу, не решаясь поднять взгляд. Можно подумать, ему стыдно. Иван видел его в таком количестве неловких ситуаций, что, наверное, Тилл, склонившийся над телом Суа и ухмыляющийся как придурок, почти что теряется в этом списке. – Что происходит? Что за выражение сейчас на твоём лице, Иван? Ты напуган? – Смотри, похоже, сегодняшний ужин сам пожаловал к нам в руки. Ах, на лице Ивана начинает сквозить понимание. Неужели правда не знал? Он и сам не спешил раскрыть свой секретный ингредиент, но разве эта ситуация не забавна? Раньше это Иван был загадкой с множеством скелетов в шкафу, Тилл отчаянно пытался разгадать его годами, чтобы в конце получить гроб за свои труды. – Кто это, Тилл? К чему эти вопросы? Суа в любом случае не была кем-то важным, всегда где-то там, на периферии зрения, но никогда в его центре. Даже будучи сестрой Ивана, она никогда не была близка. Насколько он знает, в их отношениях не было тёплой глубины, так к чему сейчас эти слёзы? Почему ты плачешь, Иван? Тебе достаточно меня одного. Эта неделя была такой прекрасной, давай проживём ещё больше таких, хорошо?