Пятая фигура

♗♗♗

Утро медленно расползалось по стеклянным стенам квартиры, окрашивая город в нежно-серые тона. Сеул за окном был ещё сонным, затянутым лёгким дымчатым туманом. Небо казалось тяжёлым, опущенным так низко, что можно было дотронуться до него пальцами. Тэхён открыл глаза медленно, без желания возвращаться в реальность. Он лежал на спине, уставившись в белый потолок, ощущая, как тишина давит на грудь. Кровать была пустой. Он сразу это почувствовал. Пальцы машинально скользнули по прохладной простыне рядом. Ни тепла, ни следа — словно Чонгук никогда здесь не лежал. Тэхён медленно повернул голову. На подушке, аккуратно положенная, лежала небольшая коробочка. Тонкая, словно из-под украшения. Чёрный бархат поблёскивал в утреннем свете. Рядом — белый сложенный лист бумаги. Тэхён протянул руку и развернул записку. Строчки были написаны уверенным, немного размашистым почерком: “Сегодня я хочу, чтобы ты был просто собой. Просто побудь моим омегой, моим любимым. Я разберусь со всем. Положу весь мир к ногам моей Орхидеи.” Последние слова заставили Тэхёна заволноваться. Орхидея. Тэхён медленно опустил записку на колени. Пальцы дрогнули. Он приподнялся, сел, спустив ноги на пол, чувствуя, как прохладные доски жалят кожу стоп. Коробочка всё ещё ждала его. Внутри, на чёрной подушке, лежал кулон: тонкая золотая цепочка и крошечная орхидея, вылитая с поразительной детализацией. Лепестки были гладкими, изогнутыми, в самом центре — небольшой, почти незаметный бриллиант, мерцающий, как крошечная звезда. Крошечная. Изящная. Прекрасная. Тэхён смотрел на неё долго. Слишком долго. Потом резким движением закрыл коробочку и швырнул её в угол комнаты. Она ударилась о стену и упала на пол, почти беззвучно. Тэхён откинулся на кровать, закинул руки за голову, закрыл глаза. Что он делает с ним? Эта мысль обжигала сильнее любых угроз, сильнее любого яда. Чонгук не просто любил его. Он поклонялся ему. И Тэхён не знал, что с этим делать. Любовь всегда была для него слабостью. Любовь ранит. Тем, что делает людей уязвимыми, что связывает их по рукам и ногам, открывает горло врагу. Он строил свою жизнь, уходя от чувств, пряча их за стенами и масками. Он поднимался наверх, как одинокий воин, без опоры, без привязанностей. И теперь… Теперь рядом был кто-то, кто называл его Орхидеей. Кто смотрел на него, как на свет в бесконечной тьме. Кто хотел положить к его ногам мир. Тэхён перевернулся на бок, сжав пальцы в кулаки. Он не должен был позволять этому произойти. Не должен был позволять себе даже задуматься об ответном чувстве. И всё же… Через несколько минут, словно сломленный невидимой силой, он встал и отошёл к углу комнаты. Поднял коробочку. Медленно, будто в замедленной съёмке, достал цепочку. Тонкая, почти невесомая, она скользнула через пальцы, обвив их лёгким холодком. Он застегнул кулон на шее. Звук замка был тихим, как вздох. Тэхён подошёл к зеркалу и замер. На его бледной шее, покрытой тёмными, багровыми следами поцелуев и укусов — отметинами Чонгука, властными, страстными, — блестела тонкая золотая цепочка с орхидеей. Тэхён провёл пальцами по коже, чувствуя, как подушечка скользит по следам страсти и новой принадлежности. Ему казалось, что он стал заложником собственных эмоций. Что он — тот, кто всегда держал мир за горло, — вдруг позволил кому-то дотянуться до своего. Он смотрел в зеркало и не узнавал себя. И в этом отражении — разбитом, запятнанном, прекрасном — он впервые по-настоящему понял: Чонгук больше не пешка. И, может быть, никогда ею не был.

♗ ♗ ♗

Юг Сеула встречал его хмурым небом и ветром, пахнущим горелыми досками и сырой землёй. Чонгук стоял на краю площади, где ещё недавно был организован митинг. Теперь от шатров остались только обугленные каркасы, куски ткани, вцепившиеся в металлические прутья, словно обрывки надежд. Пепел шуршал под подошвами ботинок, и каждый его шаг отдавался в сердце тяжёлым глухим ударом. Он приехал сюда один. Без предупреждения. Без команды. Без разрешения. Только с желанием — таким сильным, что оно поднималось внутри него, как волна перед штормом. Толпа уже собиралась. Жители южного округа — уставшие, злые, разочарованные. Их лица были высечены усталостью. Их глаза искрились недоверием. Их встретили тысячи обещаний. Их предавали сотни раз. И всё же они пришли. Потому что кто-то им сказал, что сегодня будет он. Молодой альфа. Новый голос. Тот, кто не побоялся приехать туда, где ещё пахло гарью и кровью. Чонгук поднялся на обломки трибуны. Ветер растрепал его волосы, развевал полу пальто. Он выглядел слишком живым для этого места. — Я стою здесь, — начал он, — не как кандидат. Не как кто-то, кто хочет получить ваши голоса. Он обвёл толпу взглядом. — Я стою здесь как человек, который видит перед собой других людей. Таких же, как он сам. Таких же, как его семья, его друзья. Он вдохнул дымный воздух, чувствуя, как он царапает лёгкие. — Вам обещали много. И многие из этих обещаний исчезли вместе с теми, кто их давал. Я не могу обещать, что изменю всё за день. Я не могу пообещать, что мир станет идеальным. Но я могу дать слово: я останусь с вами. Он замолчал на секунду, давая словам осесть. — Я здесь. И я буду с вами до конца. Аплодисменты начались не сразу. Сначала была тишина. Потом — одиночные хлопки. А потом — целый шквал. И вместе с ними — крики: — Чонгук! — Мы с тобой! — Мы верим! Позднее, уже в машине, он сидел молча, глядя в окно на серый юг, на искорёженные дома, на грязные улицы, где всё ещё слышался отголосок вчерашней боли. Он понимал: обещания, которые он дал, слишком велики, он не сможет выполнить их сразу. Может быть, вообще не сможет. Но сегодня это было не важно. Сегодня он дал им веру. И он знал, что веру нельзя купить. Её можно только заслужить. Местные СМИ взорвались. Статьи разошлись по всему городу. Фотографии Чонгука — сидящего на корточках среди народа, говорящего с пожилыми женщинами, обнимающего детей — разлетелись по сетям. Рейтинги выросли. И что важнее — выросло уважение.

♗ ♗ ♗

Особняк штаба встретил Тэхёна привычной тишиной: тяжёлой, благородной, пропитанной воском полированных полов, ароматом свежесрезанных нарциссов и горечью дорогого кофе. Но даже эта тишина сегодня казалась ему чужой. Он шагал через холл длинными быстрыми шагами, не снимая пальто, не замечая, как работники с испуганными лицами расступаются у него на пути. В штабе его ждала Ёнми. Она сидела на краю овального стола в переговорной, скрестив ноги, с бокалом красного вина в руке. Спокойная и грациозная, как лев. На планшете в другой руке мигал замерший кадр трансляции: Чонгук, стоящий на обгорелой площади, с оголённым сердцем в голосе. Тэхён не стал садиться. Он молча подошёл, выхватил планшет из рук и запустил видео. Тонкий голос Чонгука, прерываемый ветром: “Я не дам вам снова быть забытыми. Я добьюсь того, чтобы ваши дети получили школы, ваши дома — новую жизнь. Я клянусь перед вами…” Голос резонировал в комнате, как удар в набат. Тэхён резко выключил запись. Он стоял, стискивая планшет так сильно, что костяшки побелели. — Что это за бред? — выдохнул он, почти срываясь. Ёнми сделала глоток вина, лениво рассматривая его. — Чонгук поехал туда сегодня, — произнесла она. — Поддержал людей после пожара. Тэхён откинул планшет на стол. Стекло экрана треснуло под ударом. — Он не имеет права давать такие обещания! — срывался он. — Ни одного из них он не сможет выполнить! Это не слова. Это приговор. Его обещания теперь — как кандалы на его собственных запястьях! Ёнми пожала плечами, как будто это не имело значения. — Зато люди верят ему. Тэхён обернулся. В его глазах было что-то опасное, живое, почти безумное. — Вера? Вера не выигрывает выборы, не спасает от провала. Вера — это валюта бедняков. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — В этой игре побеждают те, кто умеет считать. Кто видит поле на десять ходов вперёд. Кто не живёт эмоциями. Тэхён сорвал второй бокал со стола и швырнул его в стену. Стекло разлетелось дождём осколков. На полу осталась крошечная капля вина — словно кровь. Ёнми тяжело вздохнула, поставила свой бокал на стол. — Ты боишься, — сказала она тихо. Тэхён застыл. — Боишься, что он становится больше, чем ты планировал. Боишься потерять контроль. Он резко развернулся к ней, глаза горели. — Он — мой проект! Моё оружие! Ёнми медленно поднялась. — Нет, Тэхён, — сказала она спокойно. — Он — человек. И люди, даже самые наивные, не всегда идут по плану. Тэхён отвернулся, стиснув зубы. Он не мог позволить себе сейчас чувствовать. Ёнми подошла ближе, её каблуки тихо стучали по полу. — Его обещание выполнимо, — сказала она мягко. — Не завтра. Не через месяц. Но когда он станет кардиналом — он сможет вернуть югу то, что пообещал. Это не ошибка. Это — ещё одна причина для него бороться до конца. Тэхён закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри него разворачивается война: холодный стратег борется с кем-то другим — тем, кого он уже почти перестал узнавать в себе. Слабым? Живым? Влюбленным? Никогда. Он снова посмотрел на экран планшета, где застыли глаза Чонгука — горящие, верящие, страшно искренние. Тэхён давал Чонгуку тысячу шансов, просил слепо следовать за ним и не вмешиваться. Таким был их уговор. Таким был изначальный план Тэхёна. Но Чонгук шаг за шагом сам приближал себя к могиле.

♗ ♗ ♗

За окнами капли дождя медленно стекали по стеклу, словно сама погода пыталась смыть тяжесть последних событий. Но внутри царила ещё более густая, почти осязаемая тяжесть. В зале собрались все основные фигуры кампании: Намджун, Юнги, Ёнми. Чимин с планшетом в руках мрачно просматривал отчёты. Тэхён вошёл последним. На нём всё ещё был тот же строгий костюм, идеально сидящий на плечах, но в его походке чувствовалась нервозность, которую раньше он умел скрывать безупречно. — Итак, — голос Намджуна был спокойным, даже почти весёлым, как у человека, который уже принял решение и теперь наслаждается его последствиями. — Наш молодой кандидат провёл вчера лучшее публичное выступление за всю кампанию. Тэхён медленно сел в своё кресло, бросив короткий взгляд на остальных. Юнги молча кивнул. — Поддержка в южном округе выросла на двадцать семь процентов, — добавил Чимин, щёлкая пальцем по экрану. — Видео с его речью набрало три миллиона просмотров за ночь. Юнги тихо добавил: — И больше половины комментариев положительные. Ёнми усмехнулась, отпивая кофе: — Люди любят искренность. Кто бы мог подумать. Тэхён переплёл пальцы на столе. — Искренность — роскошь, которую позволительно демонстрировать только тогда, когда ты умеешь управлять её последствиями. Намджун посмотрел на него внимательно. — Может быть, пора признать: он начинает мыслить сам. Пауза повисла тяжёлой гирей. Тэхён поднял глаза. — Мысли без плана ведут к провалу. Намджун пожал плечами. — Иногда план рождается из поступка. Не наоборот. В комнате на секунду стало тихо, как в канун шторма. Тэхён встал, облокотился на стол, обведя взглядом собравшихся. — Чонгук хорош. Но он не готов вести эту войну без плана. Если он сорвётся, утопит не только себя. Чувства ещё никогда не выигрывали войну. Никто не ответил. Все знали: Тэхён прав. Когда собрание закончилось и все вышли, в комнату зашёл Чонгук. Тэхён стоял у окна, смотрел на улицу. Альфа медленно подошёл, остановился в полушаге. — Никогда, Чонгук, слышишь, никогда не смей и шагу делать без моего разрешения, — в голосе Тэхёна звенела сталь. На губах Чонгука заиграла лёгкая улыбка. — Но ты же сам говорил, — отозвался он. — Я должен быть сильным. В его голосе не было дерзости, но и полного подчинения там уже не было. — Твоя сила заключается во мне, Чонгук. Если ты потеряешь мое доверие, то сил у тебя не останется. — Ты забываешь, Тэхён, что ты не Бог и не можешь распоряжаться судьбами людей, — голос Чонгука был спокоен. Тэхён молча смотрел на него несколько секунд. Это было началом конца. Начало их недоверия друг к другу и конец Чонгука. Когда Чонгук ушёл, Тэхён остался один. Он медленно провёл пальцами по воротнику рубашки, где под тканью невидимо тяжело лежал подаренный кулон с орхидеей. Чонгук сам не представляет, в какую опасность ставит себя. Он думает, что главные его враги — это Гриффин или Кан Ханыль, но самым его опасным врагом всегда был тот, кто находился ближе всего.

♗ ♗ ♗

Дождь продолжал лить целый день. Он стучал по стеклянным стенам штаба, словно время само пыталось стереть всё, что происходило внутри: планы, амбиции, страхи. Тэхён сидел за своим массивным столом, перебирая папки с отчётами, когда дверь в кабинет без стука открылась. Чимин, обычно вежливый до жестокости, на этот раз вошёл молча, бросив на стол плотный конверт из грубой коричневой бумаги. На нём не было обратного адреса. Только одно слово, выведенное тонким каллиграфическим почерком: “Подарок”. Тэхён взглянул на Чимина. Тот только кивнул: — Пришло с курьером. Понятия не имею, от кого. Тэхён аккуратно разорвал конверт. Внутри лежала фотография. Чонгук. Снятый через окно квартиры. Ночная тень. Чонгук сидел на подоконнике, босой, в домашней майке и тёмных джоггерах, с бокалом воды в руках. Выглядел расслабленным, уязвимым — почти мальчиком, каким Тэхён уже давно перестал его воспринимать. На обороте фотографии было написано: “Кардинал должен быть из старой крови. Вы ошиблись.” Тэхён положил фотографию на стол, посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. — Найдите отправителя, — сказал он холодно. Чимин кивнул и вышел. Через полчаса Юнги и Намджун, как самые преданные рыцари уже стояли рядом. Юнги бросил на стол папку с распечатками. — Мы просмотрели все камеры. — И? — коротко спросил Тэхён. — Напротив “Лакония Тауэр” стоит недостроенная высотка. Фотография сделана оттуда, — ответил Намджун. — Угол съёмки указывает на лестничную клетку технического блока. — Мы можем сделать только один вывод, — вальяжным тоном произнес Тэхён и растянулся в своём кресле. Юнги кивнул: — У нас всё ещё есть крот. Тишина, упавшая в комнату, была почти физической. Она давила на виски, сжимала горло. Тэхён откинулся в кресле, сцепив пальцы под подбородком. Его глаза были пустыми и страшными. — Думаете кто-то из наших? — спросил он. Юнги медленно кивнул. — Пресса не знает, где живет Чонгук. “Лакония” — одна из самых охраняемых высоток в Сеуле. Кто-то искал целенаправленно. И нашёл. Намджун молчал, глядя в окно, где капли дождя разбивались о стекло. Тэхён провёл пальцем по фотографии, словно гладил лицо Чонгука через миллионы километров. — Найдите его, — тихо сказал он. — Найдите его быстро. Пауза. — И если я найду крысу раньше вас, — добавил он, голос его был ледяным, — я не убью её. Он поднял глаза. В этом взгляде не было ничего человеческого. — Я сделаю так, чтобы она сама об этом молила.

♗ ♗ ♗

Особняк встретил их ночной тишиной и слабым запахом нарциссов, который словно въелся в каменные стены. Фонари во дворе отбрасывали длинные призрачные тени на дорожки. Ветер лениво шелестел в кронах деревьев. Тэхён стоял в центре кабинета, не касаясь спинки кресла за своим столом. Он был напряжён, как тетива лука, готовая выпустить стрелу в любого из присутствующих. В комнате собрались все, кого он считал “проверенными”. И каждый сейчас ощущал: доверие — понятие хрупкое. Очень хрупкое. Ёнми сидела у окна, безмятежная, с бокалом вина в тонких пальцах. Юнги опёрся плечом о книжный шкаф, уставившись в одну точку. Намджун стоял, сложив руки за спиной, его лицо оставалось закрытым. Чимин молча листал свой планшет. Хосок сидел на подлокотнике кресла, напряжённый, будто готовый в любой момент броситься вперёд. Хо Сынчжэ запоздал на пару минут, но вошёл так, словно заранее знал, что его ждёт. Тэхён обвёл их всех медленным, изучающим взглядом. Он не спешил говорить. Пауза становилась невыносимой. Когда он наконец заговорил, его голос был ровным, почти ласковым: — В штабе предатель. Слова, брошенные в тишину, рассыпались, как осколки стекла. — Фотография Чонгука, сделанная ночью, — продолжал Тэхён. — Снята из здания напротив. Никто, кроме близкого штаба, не знает, где живёт Чонгук. Ёнми приподняла бровь. — Предательство — это не смерть, — сказал он тихо. — Смерть — это привилегия. Тому, кто предал, я подарю жизнь. Пауза. — Жизнь, которую он будет ненавидеть. Юнги хмыкнул, глядя в пол. — Теперь каждый из вас даст мне письменный отчёт. Где были, с кем были, когда были. Также каждый из ваших подчиненных обязан это сделать. Я проверю весь штаб, пока не найду чёртову крысу.

♗ ♗ ♗

В штабе царила напряжённая тишина, когда Юнги влетел в переговорную с планшетом в руке. На его лице отражалась холодная ярость — редкое выражение для обычно невозмутимого аналитика. Тэхён поднял глаза от своих бумаг. — Что случилось? Юнги молча поставил планшет на стол и включил видео. Ток-шоу. Студия, залитая мягким светом. В кресле напротив ведущего сидела девушка — красивая, тщательно накрашенная, в безупречно подобранной одежде. Её лицо выражало смесь печали и достоинства. Ведущий склонился вперёд, сочувственно кивая: — Расскажите, мисс Чо, что произошло между вами и Чон Чонгуком? Девушка смахнула слезу с уголка глаза, идеально рассчитанную для камеры. — Мы были вместе больше года, — начала она дрожащим голосом. — Я верила ему… А потом увидела его настоящим. Она опустила глаза, играя на струнах человеческого сочувствия. — Он был жесток. Эмоционально не стабилен. Жаждал власти больше, чем заботился обо мне. Оскорбления… Запугивания… Тэхён молча слушал. Девушка продолжала, расставляя ловушки каждым словом. — Он мечтал о власти. Он говорил, что готов на всё, чтобы получить её. Даже использовать людей. Видео закончилось. Тэхён не шелохнулся. Только взгляд его стал ледяным. — Она говорит по написанному, — заметил Юнги. — Прямо читается по интонациям. — Кто ей заплатил? — коротко спросил Тэхён. Юнги мрачно кивнул: — Наши люди отслеживают её связи. Уже ясно: за три недели до дебютного интервью она получила перевод от фирмы, связанной с Ханылем. Тэхён провёл пальцами по краю стола. — Он начинает паниковать, — сказал он тихо. — И атакует грязью. — Люди верят эмоциям, — заметил Хосок, подходя к ним. — Особенно, когда видят красивую девушку, рассказывающую о жестокости. Ёнми появилась в дверях, скрестив руки на груди. — Вопрос не в том, кто поверит. Вопрос в том, кто захочет поверить. Тэхён поднялся. — Где Чонгук? — В пути сюда, — отозвался Намджун. — Уже знает о ситуации. Тэхён кивнул. Он вышел в коридор, не оборачиваясь, чувствуя, как за спиной его команда замирает. Тэхён нашёл Чонгука в фойе. Тот стоял у окна, глядя на размытый дождём город. В его фигуре было что-то новое. Что-то печальное и в то же время агрессивное. — Это ложь, — сказал он, голос его был хриплым от эмоций. — Каждый её чертовски выверенный жест — ложь. Тэхён подошёл ближе. Их разделяли всего несколько шагов. — Теперь ты понял, — сказал он тихо, почти нежно, — какова цена. Пауза. Дождь за окном усиливался, превращая улицу в дрожащую, рваную акварель. — Тебя будут обливать грязью, — голос Тэхёна стал жёстче. — Будут пытаться оторвать куски от твоего имени. От твоей души. Чонгук медленно кивнул. — Я готов.

♗ ♗ ♗

Весь вечер штаб кипел, как растревоженный улей. Телефоны звонили без остановки. Журналисты, инвесторы, доноры — все требовали комментариев. Все хотели знать, упадёт ли Чонгук под первым настоящим ударом. Но Чонгук молчал. Он сидел за длинным дубовым столом в своей личной переговорной, уткнувшись взглядом в экран ноутбука. На лице не было ни страха, ни растерянности. Только сосредоточенность. Перед ним, на экране, — список юристов. Лучшие адвокатские бюро страны, готовые вступить в бой. Он быстро выбрал троих. Те, кто умел работать не на слова, а на результат. Он выступит с заявлением, а его юристы докажут, что слова девушки — клевета. Пока Тэхён решил отмалчиваться, Чонгук не даст своей репутации достигнуть дна. Ему не нужен Тэхён, чтобы спасать себя с тонущего корабля. В пресс-центре на следующий день он появился в идеально сидящем чёрном костюме. С короткой стрижкой, аккуратно уложенной назад. Лицо его было спокойным, почти ледяным. Перед ним стояли сотни камер. Фотографы кричали, вспышки слепили глаза. Но Чонгук не моргал. Он подошёл к трибуне и заговорил. — В последние дни в мой адрес были выдвинуты обвинения, — его голос звучал чётко, ровно, словно отточенный клинок. — Я заявляю официально: они ложны. Он сделал короткую паузу, позволяя словам проникнуть в толпу. — В мире, где борьба за власть часто становится грязной, мы все должны помнить: грязь не делает человека виновным. Только доказательства имеют значение. Он поднял глаза, встретившись взглядом с камерами. — Я не буду скрываться. Я не буду оправдываться за то, чего не совершал. Пауза. Ещё одна. И тогда он произнёс фразу, которая потом разойдётся по всему интернету: — Когда в тебя бросают грязью — это значит, что ты уже стоишь выше их. Журналисты взорвались вопросами. Чонгук только улыбнулся — холодно, почти хищно — и покинул зал, не оглядываясь.

♗ ♗ ♗

Рейтинги упали. Это было ожидаемо. Но уважение — уважение к нему как к человеку, как к будущему лидеру — выросло. Он ответил на вызов так, как отвечают только те, кто уже вышел из детства. Кабинет Тэхёна тонул в полумраке. Единственным источником света был огонь в камине, отбрасывающий золотые отблески на стены, книги, кожу кресел. Воздух был пропитан ароматом воска, старой бумаги и вина, налитого в высокий бокал на столе. Тэхён сидел в кресле у камина, одной рукой держа бокал, другой перебирая цепочку с орхидеей на шее. Его взгляд был рассеянным, усталым. Лицо — спокойным, как поверхность замёрзшего озера. Он ждал. Чонгук вошёл медленно, словно взвешивая каждый шаг. Он остановился в двух шагах от кресла, вглядываясь в сидящую фигуру. Тэхён поднял на него глаза. — Ты опять действуешь без меня, — голос Тэхёна был строгим, а на губах застыла безумная улыбка. Чонгук кивнул, не улыбаясь. — И я справился, — голос альфы звучал грубо и раздраженно. — Милый Чонгук, — Тэхён отставил бокал в сторону, — ты забываешь, что это моя игра, а не твоя. В комнате повисла тяжёлая, обжигающая тишина. Чонгук подошёл ближе. В его движениях не было суеты, только какая-то тяжёлая, сдерживаемая страсть. Он опустился перед креслом на одно колено, приподняв голову. Их глаза встретились. Взгляд в взгляд. Тэхён медленно потянулся рукой, коснулся его лица, большого, горячего, надёжного. Пальцы скользнули по скуле, остановились на шее, где пульс бился яростно. Чонгук перехватил его запястье и, не отводя взгляда, подтянул Тэхёна к себе. Их губы встретились в поцелуе, тяжёлом, животном, требовательном. Поцелуй был совсем не похож на прошлые: в нём не было той капли нежности, только жадная, почти звериная тяга. Тэхён ответил сразу, без колебаний. Его пальцы вцепились в волосы Чонгука, тянули ближе, глубже, требовательней. Чонгук застонал в поцелуе, подхватил его на руки, так легко, словно он был весом пепла. Тэхён обвил его шею руками, прижимаясь всем телом, чувствуя, как в груди нарастает ярость желания. И тут Чонгук, оторвавшись на миг от его губ, замер. Его взгляд упал на тонкую цепочку с орхидеей, что блестела на шее Тэхёна в свете огня. Он провёл пальцем по подвеске. Тэхён открыл глаза — тёмные, глубокие, полные странной, упрямой боли. Чонгук задержал палец на украшении, словно спрашивая без слов. Тэхён не ответил. Только смотрел. И в этом молчании был весь ответ. Чонгук опустил голову, осторожно коснулся губами кулона. Потом шеи. Потом снова губ Тэхёна — на этот раз мягче, нежнее. И уже в этом поцелуе была благодарность. И клятва. И что-то большее. Что-то, чему Тэхён боялся дать имя. Что-то, что Тэхён готов закопать на два метра под землю собственными руками, чтобы не чувствовать. Они целовались долго, тяжело дыша в затихшем кабинете, среди теней и трескающегося огня. Как двое, стоящих на краю войны.

♗ ♗ ♗

Ночь опустилась на город тяжело и вязко, словно покрывало, сотканное из свинца. Особняк Тэхёна утопал в полумраке. Лишь редкие лампы в коридорах освещали пространство тепловатыми, приглушёнными пятнами света. Дом дышал тишиной, скрипом старого дерева и отдалённым шорохом ветра в саду. Тэхён сидел за огромным столом в своём кабинете, задумчиво вертя в руках бокал с вином. Алое вино в бокале отражало огонь камина, словно жидкий рубин. Он смотрел в одну точку. Пальцы неторопливо крутили ножку бокала, а мысли были где-то далеко — там, где уже начинали сгущаться новые угрозы. В это время дверь мягко открылась. На пороге стояла женщина. Высокая. В элегантном чёрном платье. Лицо её было скрыто в тени, но один единственный штрих выделял её среди любых других: перстень с крупным сапфиром на среднем пальце. Глубокий, густой синий камень вспыхнул в свете лампы, как глаз древнего зверя. Она подошла к столу, аккуратно поставила перед Тэхёном второй бокал — пустой. И тихо, почти шёпотом произнесла: — Лим Дживан крыса. Он сливал информацию Гриффину. Тэхён поднял на неё глаза. Вот значит как. Лим Дживан был одним из советников Чонгука в отделе по борьбе с взятками. — Завтра его найдут повешенным. Тэхён кивнул коротко, принимая факт так, как принимают рассвет или смерть. Он поднял бокал в молчаливом тосте невидимым союзникам, невидимым врагам, невидимым призракам собственной игры. — Я сам его убью. Охотник должен истреблять крыс. — Ты теряешься, Тэхён. Теряешься в этом мальчишке, в своих чувствах. А у тебя не должно быть чувств, любовь для слабаков, ты ведь помнишь? — голос женщины был строгим и нежным одновременно. Только она могла сочетать в себе эти качества. — Я знаю. Я исправлю это. — Твой ход, сынок, — прошептала женщина. Огонь в камине треснул особенно громко, как взрыв предвестия. Вечер шёл к концу. И новая партия только начиналась.

♗ ♗ ♗

Тихо. В подвале пахнет сыростью, маслом и железом. Где-то в углу сочится вода — редкий звук, ровный, почти успокаивающий в своей цикличности. Стены покрыты грубой штукатуркой, местами облупившейся. Здесь всегда был холод, даже летом, и сейчас он кажется особенно плотным, как будто воздух впитал в себя нечто тяжёлое, недосказанное, вытесненное с поверхности мира в его нижние этажи. В центре — керосиновая лампа. Свет падает на мужчину, сидящего на металлическом стуле, руки — за спиной, лодыжки — прикованы к ножкам. Лицо альфы бледное, натянутое, исчерченное синими тенями под глазами и в уголках губ. Тэхён стоит в тени. Ждёт, как палач, которого отправили на заказ. Его люди похитили Дживана из собственного кабинета и разукрасили его лицо так, что родная мать Дживана не узнала бы его сейчас. — Всё это утомляет, — наконец раздаётся голос Тэхёна. Он не повышает тон, не взывает, не раздражается. Его интонации — почти ленивы, как будто он устал раньше, чем вошёл. Дживан поднял глаза. Даже сейчас, будучи избитым до полусмерти он продолжал улыбаться так, будто ничего не произошло. — Убей же меня, Тэхён. Раз я сижу тут — значит, ты всё узнал. — Не всё, — тихо возражает Тэхён, подходя ближе. В его руке — тонкий и длинный нож ручной работы. Тэхёну подарил его в детстве один из бизнес-партнёров отца. — Например, не узнал, кто стоит за тобой. Сколько Гриффин заплатил тебе, чтобы ты стал крысой? Или ты был крысой изначально? — Интересно только, как ты узнал, что это я. Мы хорошо замели следы, — Дживан продолжал говорить, как будто Тэхёна даже не было в помещении. Мерзкая улыбка не сходила с его лица. — Ты ведь знаешь личность главы Гриффина, — Тэхён не оставлял попыток, хоть и знал, что Дживан не скажет ничего. — Знаю. — Тогда скажи. — Нет. Тишина становится ещё одним телом в комнате — третьим участником. Она дышит, будто у неё есть лёгкие. Она заполняет каждый промежуток между фразами. Она опускается в горло, как пыль. — Почему же? — не то спрашивает, не то размышляет Тэхён. — Страх? Верность? Или у Гриффина есть рычаги давления на тебя? — Потому что ты хочешь знать, — Дживан усмехается. — А если ты хочешь — значит, я сильнее. Пусть на одну ночь, на один вечер, пусть в цепях, но сейчас ты — слабее. — Ты ведь умрёшь, Дживан. Твоя жена станет вдовой, а твои дети — сиротами. Ах, Кая и Сэбён такие милашки. Не хотел бы я, чтобы с ними что-то случилось. Лицо Дживана резко изменилось, он перестал улыбаться. Тэхён был психом, человеком без тормозов, и Дживан знал это. Этот омега мог спокойно убить его детей, но он никогда не сделает той жестокости, которую может сделать Гриффин, если узнает, что Дживан сдал их. — Я не скажу ничего, Тэхён. — Ты думаешь, это победа — умереть с именем на губах? — Я не умру сегодня. — Ты ошибаешься, — на губах Тэхёна появилась широкая улыбка. Игра Дживана в героя начинает забавлять его. — А ты… ты тоже ошибаешься, — вдруг тихо, почти с сочувствием говорит Дживан. — Он рядом, ближе, чем ты думаешь. Ты никогда не узнаешь, кто главный в Гриффине. А когда узнаешь, будет уже поздно. — Имя. — Нет. — Имя. — Тебе не понравится, — хрипит Дживан. Его голос оседает, словно сожжённый табачный дым, и в нём звучит не злость — почти сожаление. — Потому что ты носишь его тень у себя на плечах. В глазах Тэхёна — раздражение. Пустые намеки Дживана не сработают на него. Он уверен в своём близком круге, поэтому все слова Дживана — пустышка ради отвлечения внимания. — Всё равно. — Бедный Тэхён, — говорит Дживан почти ласково. — Ты слишком привык, что всё всегда идёт так, как хочешь ты. Ты почти взобрался на самую вершину. Когда Чонгук получит место кардинала, ты станешь Богом для всей Кореи. Но не забывай, Ким, чем выше ты поднимаешься — тем больнее падать. — Имя. — Он сам тебе скажет. — Когда? — Когда всё рухнет, — Дживан начинает снова улыбаться, будто весь их разговор — это игра. Тэхён подходит ближе. Глупая улыбка Дживана начинает его раздражать. — Жаль. Твоя улыбка такая красивая, будет плохо, если она померкнет, когда ты умрёшь. Но не волнуйся, я сделаю так, чтобы ты улыбался даже на похоронах. Тэхён берёт лицо Дживана в руки и начинает вести ножом линию улыбки от середины правой щеки до левой. Тело под ним начинает брыкаться и сопротивляться. — Ну-ну, не сопротивляйся. Мы же не хотим испортить твою улыбку. Дживан обмяк на стуле без сознания, а из пореза хлещет кровь. — Оставьте его так, если кровь остановится — режьте ещё раз. Пусть сдохнет от потери крови, как собака. А потом доставьте тело его жене, пусть последний раз увидит улыбку мужа, — отдает приказ охранникам и уходит. Дверь снова закрывается. Подвал остаётся прежним — холодным, влажным, тускло освещённым. Только тень от лампы на полу теперь тянется дальше, к стене. Как шрам на камне.