Глава №1. Пролог.
27 апреля 2025 г., 19:19
***
В совершенно обычный осенний день — шестого ноября тысяча девятьсот восьмидесятого года, в шесть сорок утра — на свет появилась Ева Бекер. Она родилась крупной тихоней. Несмотря на высокий рост — между прочим, целых пятьдесят два сантиметра — девочка была худенькой и слабой. При рождении у неё диагностировали воспаление лёгких, и её сразу же оторвали от материнских рук, поместив в инкубатор. Там она провела ровно десять дней. Когда бравые врачи наконец передали ребёнка матери, та заметила, что для младенца Ева была необычайно тиха. Конечно, она кричала и капризничала, но куда реже, чем старшие дети в семье Бекер. Те кричали так, что срывали себе голос. Ева же — нет. Это беспокоило родителей, и они водили её по врачам. Но те лишь разводили руками: мол, ребёнок совершенно здоров, просто такая особенность. «Ещё другие семьи позавидуют вам», — говорили они. «Принимайте как есть». Чета Бекер заставила себя успокоиться. Решили, что, возможно, не стоит поднимать панику. Может, всё действительно так, как говорят врачи: просто врождённая особенность малышки. Они продолжали наблюдать за ней зорко, но не навязчиво — в полглаза. Ева росла спокойным ребёнком и быстро стала любимицей обеих бабушек, а позже — и воспитателей в детском саду. Как только бабушки приезжали — а путь им предстоял через всю Великобританию, — они сразу же попадали под обаяние её послушного характера. Она была прелестной. О внешности такого не скажешь. Она, как ни странно, была почти уродиной. Ведь знаете, бывает так: у человека вроде бы некрасивые черты лица, но если их объединить, получается что-то терпимое. Почти симпатичное. Еву, в силу возраста, её внешность мало волновала. У неё были две руки, две ноги, голова, уши, глаза, нос… Короче говоря, всё, что положено у здорового человека. А остальное её не интересовало. Что ещё для счастья нужно? Она была здорова — и этого было достаточно. Но так думали не все. Например, бабушка по отцовской линии, вдова миссис Маргарет Бекер, иногда вздыхала: «Вот как так? От двух симпатичных родителей — и ничего, кроме роста?». И, жалостливо поглядывая на Еву, качала головой. «Зато выйдет замуж по любви», — утешала вторая бабушка, мать Амелии Бекер, вдова миссис Оливия Вилсон. Она была невзрачной и низкой старушкой. Она помнила, как листала старый семейный альбом. Там было множество фотографий незнакомых людей, а особенно запомнился один — молодой и харизматичный юноша. (Как позже сказала бабушка, это был Арчи Вилсон, ныне покойный дедушка Евы.) На последних страницах альбома со старой фотографии на неё смотрела строгая, миниатюрная девушка. Худощавая и некрасивая — но не уродливая, нет. Её острые, будто грубо высеченные из камня скулы натягивали тонкую, словно крылья бабочки, болезненно-бледную кожу. Карие глаза были глубоко посажены, взгляд — тяжёлый и серьёзный. Тонкие губы плотно сжаты, словно обладательница сдерживала себя. Вокруг неё, словно каменные изваяния, стояли родня: высокий отец, миниатюрная мать и красавица-сестра. По обрывкам разговоров — к слову, очень информативных, — Ева сложила не очень радужную картину. В силу возраста и незнания многих вещей, она поняла лишь то, что её прадедушка и прабабушка трагически погибли. А сестра бабушки, некая Изабелла, пропала без вести в тот же день. Как бы ни искала бабушка свою сестру, она её не нашла. Изабеллу похоронили в пустом гробу. С того дня Ева с интересом начала слушать взрослые разговоры. Она не всегда понимала, о чём шла речь, но запоминала каждое слово. Ведь она уже большая и умеет читать по слогам. А значит, тоже взрослая. Вот, например, — однажды она случайно подслушала разговор мамы с соседкой, миссис Эйбрамсон — невысокой, немолодой женщиной. Разговор, надо сказать, был далеко не самый тихий. Миссис Эйбрамсон рассказывала, что семья, живущая напротив, пять лет назад приютила сироту — сына сестры миссис Дурсль. Та, по её словам, вместе с мужем вела распутную жизнь: алкоголь, наркотики… Погибли они по той же причине — разбились в машине, когда муж сел за руль пьяным. Ева считала соседку предсказательницей. Та говорила, что племянник миссис Дурсль — а Ева, к слову, его никогда не видела — недалеко ушёл от своих родителей. «Уже сейчас он славится хулиганствами, — шептала миссис Эйбрамсон. — А что будет дальше? Сопьётся? Свяжется с наркоманами? Или — что хуже — станет бандитом?». Миссис Эйбрамсон, возможно, была права. Ева действительно не знала племянника миссис Дурсль и не могла о нём судить. Но её сын, Дадли, был настоящим хулиганом. Они с Евой были одногодками и учились в одной школе — имени Хайя Камеронса. Ребята говорили, да и она сама видела, что у него была своя банда — такие же задиры, как он. Они дёргали девочек за волосы, гоняли кошек, кидались камнями и постоянно дрались. К счастью — или к несчастью — Ева не была их целью. Может, потому что жила напротив и он опасался, что она расскажет взрослым. А может, всё дело было в росте — она была выше Дадли почти на полголовы. Однажды, когда они с родителями гуляли по улочкам Литтла Уининга, Ева увидела его. До детской площадки оставалось футов двадцать, когда она заметила: Дадли и его банда снова затеяли что-то. Они обступили мальчика, сидевшего на качелях в одиночестве. Она, возможно, и прошла бы мимо — такие сцены были не в новинку, а против всех хулиганов она бы не справилась. Но вдруг один из мальчиков выкрикнул имя: — Гарри — уродец! «Гарри» не был задирой. А значит — это была жертва. И доселе неизвестный ей мальчик. Ева знала всех, кто жил на Тисовой улице — начиная от задир, что крутились рядом с Дадли, и заканчивая теми детьми, что так или иначе подвергались притеснениям его компании. Крайний слева был Лео Смит. Он был старше остальных. Тихий, кроткий — казалось бы, он не вписывался в компанию. Он не дрался, всегда держался в стороне. Можно было подумать, что он оказался здесь случайно. Но это было не так. Лео был таким же, как Дадли, просто умел держать лицо. Умел скрывать, какой он на самом деле. Следующими шли Артур и Оливер Фриман — братья-погодки. Они стояли в середине шеренги. Артур, старший, всё время шумел и валял дурака. Оливер, младший, дёргал девочек за волосы, стрелял из рогатки по птицам и постоянно хвастался, что рогатку ему выстругал отец, а он, Оливер, «помогал». Последним в списке был Пол Дэвис. Самый неприятный из всей компании, если не считать самого Дадли. Двоечник-задира, он обижал всех подряд и всё время ругался с миссис Эбут — их классной учительницей. Но больше всего Еву злило не это. Она сама видела, как он не просто задирал девочек — он бил их. А это, по её мнению, не по-мужски. Настоящий мужчина, настоящий рыцарь, так себя не ведёт. А сейчас они обступили щуплого мальчишку, который был настолько низким, что едва доставал до плеча Оливера — самого низкого из банды Дадли. Они стояли у него за спиной, временами отвратительно хихикали или громко соглашались с тем, что говорил их предводитель. Сам Дадли возвышался перед мальчиком, что-то выкрикивал, а тот, — кажется, его зовут Гарри, — сидел молча и глядел исподлобья. Ева не выдержала. Она не могла видеть, как обижают тех, кто меньше и слабее. Гарри казался ей совсем маленьким: таким худым, таким тихим… Наверное, даже младше её. Не дождавшись реакции родителей, Ева отпустила их руки и сорвалась с места. Она не слышала, что кричат ей вслед. В ушах грохотал пульс. Сердце, казалось, поднималось к горлу. Она на мгновение остановилась, схватила с земли сухую тяжёлую палку — и, громко закричав, бросилась на обидчиков. Мальчишки обернулись. Несколько секунд смотрели на неё в полном недоумении. Но очнулись быстро: конец палки был всего в двух футах от них. Ева пронеслась мимо, никого не задев, и встала перед Гарри, заслонив его собой. Она резко раскинула руки в стороны, словно укрывая его от посягательств, и обвела всех собравшихся грозным, решительным взглядом. Это сработало. Мальчишки попятились, переглядываясь, и отступили на несколько шагов, оставив Дадли в одиночестве. Тот огляделся по сторонам, громко сглотнул и тоже начал пятиться назад. Ева стояла, пока хулиганы не скрылись. Только тогда она повернулась к Гарри. Он по-прежнему сидел на качелях и смотрел исподлобья. Не сказал ни слова, не шелохнулся. Ева замерла. Она не ожидала такой реакции на своё спасение. Она ведь поступила как настоящий герой! Мужественно, бесстрашно, почти как мушкетёр. Да что там — как настоящий д’Артаньян из книг. Не меньше. Ева открыла рот, но слова так и не обрели форму. Она выглядела как выброшенная на берег рыба — только и делала, что открывала и закрывала рот в немом усилии заговорить. Молчание затянулось, и неловкость повисла в воздухе. Мальчик по-прежнему смотрел исподлобья, иногда моргая, но не произнёс ни слова. Лишь спустя, казалось, целую вечность — будто времена года сменились и наступило лето, — он тихо фыркнул и отвернулся. Еву будто молнией ударило. Она начала мелко дрожать. Грудь сдавило обидой. На глазах выступили слёзы, и она стала часто моргать, пытаясь их сдержать. Это было несправедливо! Она, одна, бросилась на хулиганов, защитила его, хоть сама девочка… А он? Он даже спасибо не сказал. Только фыркнул. Сморгнув слёзы, Ева попятилась. Ноги врезались в металлическую карусель, и в следующий миг она уже крикнула — звонко, срывающимся голосом: — Дурак! Родители тут же подхватили её, обняли крепко, гладя по волосам, что-то тихо шептали, утешая. Позже, когда Ева успокоилась, миссис Бекер строго наказала, что не стоит больше подходить к Гарри. «Соседи говорят, он сын распутных людей, — сказала она тихо, чтобы посторонние не слышали. — И кто знает, какой он сам». С того дня она больше не подходила к мальчику и не спасала его от хулиганов. Лишь иногда, когда он появлялся на детской площадке, она искоса поглядывала на него — ей всё ещё было интересно. Мальчик всегда приходил один, неизменно садился на качели и медленно раскачивался, пока, по её неумелым подсчётам, спустя полчаса не уходил домой. К нему никто не подходил, и он тоже ни к кому не тянулся. За всё то время, что Ева за ним наблюдала, с ним никто не разговаривал. Казалось, он был одинок. Прошли три года, но ничего не менялось. Ева по-прежнему наблюдала за мальчиком, а он — по-прежнему не замечал никого вокруг. Он приходил, садился на ту же самую качелю, раскачивался медленно, будто в задумчивости, и исчезал. Он казался почти невидимым — как настоящий ниндзя: настолько тихий, что его, казалось, никто не замечал. Но Ева — замечала. Она не могла не заметить ту вихрастую голову, тёмные волосы, постоянно спадающие на лоб, и круглые очки. Он был не такой, как все. Странным. И именно это делало его особенно интересным. Ева тоже была странной — так говорили другие, и она сама это чувствовала. Не похожая на остальных детей. И дело было не только в росте или внешности. Иногда, словно по волшебству, она находила потерянные вещи — в тех местах, где уже несколько раз тщательнейшим образом искала и ничего не находила. А иногда чудом избегала беды. Вот, например, когда ей было шесть лет, она сильно раскачивалась на качелях, ожидая подругу Софи — низенькую, голубоглазую блондинку. Задумавшись, Ева соскользнула с деревяшки и, разбив колени, упала. В следующее мгновение она ожидала неминуемого удара качели по голове… но его не последовало. Она замерла на месте, прислушиваясь. Потом решилась и обернулась. Качеля… застыла в воздухе. Будто время остановилось. Ева подскочила и, отбежав на безопасное расстояние, стала рассматривать «чудо». Иначе то, что она увидела собственными глазами, назвать было нельзя. Качеля продолжала висеть, потом, плавно раскачиваясь, опустилась и замерла. На первых порах ей хотелось кричать, рассказывая всем о том, что она видела настоящее волшебство. Радость бурлила в крови, подстёгивая девочку к действию. Но вскоре пришло понимание: ей не поверят. Назовут странной или, что ещё хуже, сумасшедшей. Начнут тыкать пальцем и шушукаться за спиной. А потом пришла ещё одна страшная мысль: родители могут наказать её и запретить гулять — чтобы «не выдумывала чепуху» и не портила репутацию добропорядочной семьи. Когда наконец появилась Софи, Ева была задумчива и рассеянна. Она почти не обращала внимания на подругу. От мыслей она устала так сильно, что не захотела ни играть, ни разговаривать, и, вернувшись домой, заперлась в своей комнате. С того дня в Еве что-то изменилось. Она стала внимательней — наблюдала за всем и всеми, стараясь найти доказательства того самого «волшебства». И вскоре поняла: это волшебство, как ни странно, было частью её самой. Но оно не поддавалось контролю. Казалось, у него было собственное сознание, как у живого существа, — и появлялось только тогда, когда девочка испытывала сильные эмоции: страх, радость или отчаяние. Она стала отдаляться от других. Боялась: если кто-то узнает, что она не такая, как все, может случиться что-то страшное. Вот и сегодня тот странный мальчик по имени Гарри снова появился на площадке. Но было кое-что странное, — а Ева, как мы помним, долго наблюдала за ним, — он хромал на левую ногу и выглядел задумчивым. Не так, как обычно. Её подмывало подойти и спросить, что случилось. Но Ева не решалась. Она всё ещё помнила ту давнюю неприятную встречу. И хоть обида уже давно истлела, мама строго наказывала: не разговаривать с этим мальчиком. Вскоре он ушёл. Ева тоже не стала задерживаться: на площадке, кроме неё, никого больше не было. Она казалась пустынной и одинокой, только качели еле слышно скрипели на ветру. Не хватало разве что перекати-поля, как в старых фильмах про ковбоев. На обратном пути девочка «незаметно» для прохожих собирала цветы для венка. Когда Ева была маленькой, её мама, миссис Амелия Бекер, часто водила её гулять по пролескам. Там женщина собирала полевые цветы и плела фантастически красивые венки — такие, что, по мнению маленькой Евы, были достойны королевских особ или настоящих сказочных принцесс. Она загорелась идеей научиться плести венки так же, как мама. Каждый раз, когда выпадала свободная минутка — а их было много — Ева выходила на улицу и срывала чужие цветы с клумб. Поначалу получалось, скажем так, не очень. Но девочка не сдавалась: она снова и снова плела, пока не начинали болеть пальцы, пока срывать чужие цветы незаметно стало невозможно. Тогда она перебралась на детскую площадку, где вокруг росли заросли белых маргариток. Поскольку их часто рвали другие дети, Ева не боялась попасться. И вот, когда сезон цветения почти закончился, Ева наконец-то смогла сплести свой первый настоящий венок. До венков матери ему было ещё далеко, но он получился вполне симпатичным. Закончив плести и закрепив концы, Ева надела венок на голову. Он оказался столь крепким, что удерживал её распущенные волосы, словно ободок. Это ей понравилось. Она вообразила себя сказочной принцессой, гуляющей по лесу и напевающей его жителям, пока те, будто зачарованные, следуют за ней по пятам. В её фантазии она становилась Белоснежкой… или Золушкой. Весело подпрыгивая по мостовой, Ева звонко здоровалась с соседями и задорно смеялась, пока те удивлённо провожали взглядом её худощавую фигурку. Но ей было всё равно, что о ней сейчас подумают. Сегодня стоял погожий день — двадцать третье июня тысяча девятьсот девяностого года. Солнце ласково грело кожу, деревья шептали листвой, пряча белок, а птицы перекликались в ветвях. На лужайки стали выходить соседи: расставляли плетёные кресла и столики, заваривали ароматный чай и нежились в первых лучах настоящего летнего тепла. Проходя мимо дома миссис Фигг — старой женщины, обожавшей кошек, — Ева заметила странную картину. Миссис Фигг, или, как называла её миссис Эйбрамсон, «старая кошатница Фигг», стояла на крыльце и что-то выискивала в бинокль. Она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, теребила края тёмной блузки и бормотала что-то себе под нос — точно так же, как миссис Бекер, когда Ева громко ссорилась или дралась со старшими сёстрами. Ева проследила за её взглядом, но ничего особенного не заметила. Прерывать старушку и задавать вопросы было бы невежливо — да и, возможно, глупо. Ведь она, как говорили взрослые, ещё маленькая, а потому «это не её дело». Пожав плечами, Ева снова погрузилась в свой сказочный мир и весело продолжила шествие по солнечной мостовой.***
Аккуратно закрыв за собой дверь, Ева сняла новенькие туфельки и шустро прошла в ванную. Проходя по длинному коридору, она заглянула в гостиную — и удивилась: там никого не было. Светлая, просторная комната пустовала. Даже телевизор отца, который обычно работал без остановки, был выключен. Во всём доме стояла тишина, только из кухни доносился приглушённый голос матери. Она о чём-то тихо, но настойчиво говорила с собеседницей — та же, в свою очередь, молчала или сдерживалась от ответа. Ева не стала подслушивать и поспешила дальше. В ванной вспыхнул яркий свет, залив кремовую отделку тёплым сиянием. Открутив вентиль, Ева взглянула в зеркало. Из отражения на неё смотрели тёмно-карие глаза с россыпью редких ресниц. Волосы, как и следовало ожидать, спутались от её прыжков. Воротник красного платья в белый горох, подаренного бабушкой, съехал набок. Единственное, что не пострадало — это аккуратный венок. Если бы мама увидела её в таком виде, мало бы не показалось. Ева быстро вымыла руки и схватила расчёску. Венок аккуратно сняла и положила на крышку унитаза. Руки машинально начали расчёсывать густые непослушные волосы, пока девочка придумывала, как бы отгородиться от грядущих маминых нравоучений. Когда с приготовлениями было покончено, Ева глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Её охватил мандраж: она боялась, что мать заметит следы. В сотый раз она аккуратно пригладила воротник, насколько это было возможно, и, взявшись за ручку, быстро выскользнула из уборной. В коридоре по-прежнему никого не было. Облегчённо вздохнув, Ева крадучись направилась к кухне. Дверь была приоткрыта. Стараясь не шуметь, Ева аккуратно припала к косяку и начала слушать. — Элис, — начала мать. Голос звучал нарочито спокойно, почти доверительно. Если бы Ева не знала свою мать, можно было бы подумать, что та обращается к дорогому сердцу человеку. — Да, дорогая? — спустя паузу отозвался второй голос. Ева напряглась: голос показался ей странно знакомым. Задумавшись, где она могла его слышать, она пропустила часть разговора. Но это её не особенно волновало. Девочку всё сильнее занимало ощущение, что она знает этот голос — но не может вспомнить, кому он принадлежит. Ева с детства плохо запоминала голоса, имена и лица. Конечно, она безошибочно узнала бы мать, отца, сестёр или подруг. Но если человек не был из близкого круга, без подсказки она терялась. Нужно было хотя бы краем глаза увидеть лицо собеседницы. Но говорившая, к несчастью, сидела спиной к двери. В реальность её вернул голос — он звучал непривычно неуверенно: — Она такая же?.. — спросила мать. Вопрос прозвучал так, будто вместо обычных слов она бросила бомбу и теперь напряжённо ждала взрыва. Будто страшилась ответа, но понимала: отвертеться уже невозможно. Рано или поздно «это» всплывёт — и, возможно, утащит в неизвестность. — Возможно, — осторожно начала собеседница. Она аккуратно поставила фарфоровую чашечку в блюдце и продолжила: — Но это не точно, — добавила она, перебивая мать, которая уже набрала полные лёгкие, будто перед длинной триадой. Убедившись, что её слушают, она твёрдо закончила: — Нужно время. Готовься. Мать не ответила. Она обхватила тонкими, словно веточки ивы, пальцами тёплый фарфор и нахмурилась. Молчание затянулось. Незнакомка спокойно сидела напротив, не торопя её разговорами. Казалось, она что-то знала — и терпеливо давала время на обдумывание. Что-то в этом разговоре казалось странным. Ева, разумеется, до сих пор ничего не понимала, но ощущала — это изменит всё. Перевернёт её мир с ног на голову. Будто она была Алисой, а слова взрослых — белоснежным зайцем с часами на цепочке. Стоило только узнать, о чём они говорили, — и зайчик откроет дверь в страну Зазеркалья. — Это неизбежно? — наконец нарушила молчание миссис Бекер. Её голос звучал отстранённо, почти побеждённо, словно она прекратила борьбу и безвольно склонилась перед властью судьбы. — Да, — промедлив, твёрдо ответила незнакомка. В её голосе звучала поддержка, но и неумолимая твёрдость. Мать тяжело вздохнула и ссутулилась, будто на её плечи вдруг обрушили весь груз мира. Ева нахмурилась, сбитая с толку: она не понимала, почему, казалось бы, простые слова так сильно изменили её мать — ту, что всегда была для семьи опорой, несгибаемой и уверенной. Казалось, будто это короткое «да» было приговором. — Но… — замялась мать. В её голосе звучали страх и тревога, такие настоящие, что у Евы по спине пробежали мурашки. Сжав пальцы в кулак, она всё же нашла в себе силы продолжить: — Она там не выживет, — мать запнулась, подбирая слова. — Она и здесь, со сверстниками, едва уживается. А там — другой мир. Опасный. Непредсказуемый. Ты ведь сама его часть… ты знаешь, — выдохнула она. Повисло тяжёлое молчание — такое, будто за сказанные слова могли наказать, если бы их подслушал кто-то посторонний. Незнакомка не ответила. Она медленно, с нарочитым спокойствием, отложила остывший чай, поднялась с места и, не глядя на миссис Бекер, коротко бросила: — Выхода нет. На секунду замерев, она всё же смягчила тон: — Молись всем вашим магловским богам, или кому там вы молитесь… чтобы она оказалась обычной. Ева отлипла от косяка и тихо выскользнула из дома.***
Мягкий свет и лёгкий ветерок больше не казались сказочными. Ева сидела под деревом на заднем дворе и задумчиво сверлила взглядом аккуратно выстриженный газон, над которым так старался мистер Бекер. На неё словно навалилась тяжесть — та самая, что витала в кухне, когда она подслушивала разговор взрослых. Ева не понимала, что именно она чувствует, но ощущение передалось ей, как странная зараза, что передаётся воздушно-капельным путём. И, к удивлению, ей было всё равно. Прошёл уже час с тех пор, как та самая Элис покинула их скромный дом. Ева, незаметно выскользнув за ней следом, успела увидеть, как незнакомка, скрывшись за углом, зашагала по мостовой. Её шаг был лёгким, почти невесомым, будто она порхала, как бабочка. Плечи гордо расправлены, осанка безупречна — отпрыск благородных кровей, не иначе. А внешность… Даже за короткие секунды Ева успела разглядеть: Элис была сказочно красива. Если бы сказки были реальны, Элис непременно была бы одной из их принцесс. Подстёгнутая любопытством, Ева бросилась за Элис, сорвавшись на бег. Она свернула за угол на узкую улочку — и замерла: незнакомка словно провалилась сквозь землю. Элис нигде не было — ни за поворотом, ни дальше по улице. Девочка обыскала каждый закоулок, заглядывала за каждый угол… напрасно. Нахмурившись, она понуро потянулась обратно — домой. На пороге её встретила строгая мать, которая совсем недавно выглядела напуганной. Теперь же миссис Бекер вела себя так, будто ничего не случилось: привычно отчитала дочь за внешний вид — «так не подобает выглядеть приличной леди». Но Ева, всегда наблюдательна к переменам, уловила: в глубине строгих глаз всё ещё плескались страх и отчаяние. Ева чинно кивнула, приняла нагоняй молча — и, пока мать была поглощена собственными мыслями, незаметно ретировалась из дома. Похоже, миссис Бекер даже не заметила её ухода. Завернув за угол, Ева устало прислонилась к стволу большого дерева. Все её мысли были поглощены странной гостьей по имени Элис и ещё более странным разговором, подслушанным на кухне. Словно старый диапроектор в тёмной комнате, память вновь и вновь прокручивала кадры произошедшего. Шестерёнки в голове девочки работали исправно, но, сколько она ни думала, ничего путного, что могло бы объяснить происходящее, на свет так и не появилось. Фразы, брошенные взрослыми, напоминали сцены из шпионских фильмов: если не знаешь кода, не поймёшь смысла. Ева страстно хотела обладать этим шифром — или хотя бы ключом к разгадке. Она чувствовала себя детективом: не хватало только охотничьей шляпы и трубки, как у Шерлока Холмса. К тому же сама незнакомка вызывала всё больше вопросов. Придя словно ниоткуда, она принесла с собой недобрые вести — и исчезла так же загадочно, как и появилась. Теперь, успокоившись после всех волнений, Ева наконец обратила внимание на её одежду. Тогда, в кухне, ей это показалось странной мелочью, на которую не стоило отвлекаться. Но сейчас… Стиль её наряда никак не вязался с современностью. Он был скорее сказочным — словно Элис пришла не только из другого места, но и из другого времени. Вопросы, один за другим, роились в голове Евы. Но ответов не было. И именно это угнетало сильнее всего. Но, к счастью, громкий собачий лай выдернул Еву из её тяжёлых мыслей. Вернувшись к парадной двери, она застала странную картину. Она могла бы показаться смешной — если бы участником был кто-нибудь вроде толстяка Дадли или противного коротышки Пола Дэвиса. Но нет. Тайным мечтам Евы, похоже, не суждено было сбыться. На высоком дереве перед домом Дурслей сидел низенький мальчик — Гарри. Он крепко цеплялся за толстые ветви и с опаской смотрел вниз, туда, где вокруг ствола кругами бегал злобный бульдог. Пёс истерично лаял и пускал слюни. Гарри, казалось, не спускал с него подслеповатых глаз, каждый нерв в его теле был натянут, как струна. Но не только это выбивалось из обыденной картины. На крытой веранде — или, возможно, в зимнем саду — в окружении семьи Дурслей сидела тучная рыжая женщина с громким, злорадным смехом. Она что-то выкрикивала, но расслышать слова сквозь лай было невозможно. Сама семья вела себя странно. Мистер Вернон Дурсль смеялся так, что его тучное тело тряслось, а красное лицо напоминало переспелый помидор. Дадли, «Дадличек», как его называла мать, подражал отцу, фыркал и задыхался от смеха. Единственная, кто выбивался из этого карнавала, была сама миссис Дурсль. На её лице застыло раздражение, тщательно скрываемое натянутой улыбкой. Глядя на Гарри, она не скрывала неприязни. Но, кажется, ситуация ей тоже не нравилась. Более того, она едва скрывала явное раздражение к присутствующей рыжей женщины. Ситуация казалась абсурдной. Как такое возможно — взрослые, рассудительные люди натравливают злобного пса на мальчишку, который, казалось, мог бы взлететь от сильного порыва ветра? Это не укладывалось в голове Евы. Всё происходящее казалось чуждым, нереальным, не вписывалось в привычную картину мира. Не веря своим глазам, она быстро пересекла проезжую часть и обратилась к семье Дурслей: — Здравствуйте! — громко, чтобы привлечь внимание, позвала Ева. Смех мгновенно стих. Поддавшись волнению, она глубоко вдохнула и украдкой скосила взгляд на бульдога. Когда все головы повернулись к ней, она, словно ничего необычного не происходило, продолжила: — Миссис Дурсль, а что это за чудная собачка? Ваша? Она такая красивая! Семья переглянулась. Мистер Дурсль занервничал, миссис Дурсль внешне осталась невозмутимой, но её пальцы незаметно сжались в кулаки. Дадли, потеряв интерес к происходящему, уже пялился на шоколадный пудинг на столике. И первой из оцепенения вышла рыжая женщина. Она заговорила приторным, гадким тоном: — Это, деточка, — протянула она уверенно. — Бульдог. И не простой! — она смерила Еву оценивающим взглядом и с явной гордостью продолжила: — Настоящий, породистый самец! Лучший во всей Великобритании! — закончила она с таким пафосом, будто только что раскрыла величайшую тайну. Ева сделала вид, что восхищена, и закивала. На самом деле она плохо умела притворяться, но, кажется, рыжая дама либо поверила в её откровенно плохую игру, либо вовсе не обратила на неё внимания. — А можно погладить? — нашлась с ответом Ева. На самом деле ей вовсе не хотелось не то что гладить — даже подходить близко. Ведь кто знает, вдруг эта собака бешеная и укусит? Тогда придётся делать целых двадцать уколов в живот! Женщина задумчиво смерила её взглядом и, после недолгого раздумья, кивнула: — Если не боишься, — загадочно заключила она. Не расслышав последнюю фразу, Ева аккуратно начала приближаться к собаке, стараясь не делать резких движений. Она, в общем-то, не боялась псов — дома у неё был свой, чёрный ротвейлер по имени Дельта. Дельта была доброй, умной и обожала детей. Но этот бульдог… этот казался злобным до кончиков ушей. И Ева, вполне здраво, его побаивалась. Осторожно вытянув ладошку, она позволила псу обнюхать себя. Бульдог лениво шмыгнул носом и тут же потерял к ней интерес. Воспользовавшись моментом, Ева тихо, не повышая тона, заговорила: — Как только я уведу отсюда этого пса, ты незаметно слезешь и уйдёшь, — быстро кинула взгляд вверх, на Гарри. — Ты меня понял? Сверху послышалось едва различимое согласное мычание. Ева глубоко вздохнула и подошла к бульдогу ещё ближе. Почувствовав неладное, тот начал отступать и рычать, но Ева не медлила: стремительно схватила пса обеими руками и крепко прижала к себе, не давая тому вырваться. Она резко поднялась на ноги и, шаткой походкой, направилась к веранде. Или это был зимний сад? Сейчас было не до уточнений. Пёс рычал и всё время пытался вырваться из её крепких объятий, царапая острыми когтями. Но Ева, стиснув зубы от боли, держала его ещё крепче, не позволяя ему освободиться. Подойдя к компании на веранде, она украдкой бросила взгляд назад — и облегчённо вздохнула: мальчика след простыл. Гарри, похоже, успел скрыться. Аккуратно опустив пса на землю, Ева тут же резко отпрыгнула в сторону, предчувствуя недоброе. И не зря — бульдог злобно клацнул челюстями, промахнувшись буквально на дюйм от её ноги. Сделав вид, будто ничего не произошло, она, едва скрывая внутреннюю дрожь, обратилась к рыжей женщине: — А как зовут собачку? — протянула Ева с натянутой улыбкой. — Злыдень, — наконец взяла себя в руки миссис Дурсль. Она натянуто улыбнулась и, словно заботясь, заговорила: — Юная мисс Бекер, а твоя матушка не будет волноваться? На улице темнеет. — Да, точно! — спохватилась Ева. И правда, закат уже полыхал на горизонте. Она неуверенно обвела улицу взглядом и быстро заговорила: — Спасибо, миссис Дурсль. Доброй ночи! Едва закончив фразу, она сорвалась с места и понеслась через дорогу. Со всеми этими странными событиями она совсем забыла, что мать строго настрого велела возвращаться домой до захода солнца. — Доброй ночи, — донеслось ей в спину, когда она уже перепрыгивала через бордюр.***
Ужин проходил в странной, почти гнетущей атмосфере. Мать была задумчива, отец едва проглатывал пищу — видно, сильно устал. Сёстры сидели неприлично тихо, будто боялись нарушить хрупкое равновесие вечера. А младший брат и вовсе был сам не свой, уткнувшись в тарелку. Ева украдкой наблюдала за родными, ощущая странное напряжение, которое никак не удавалось разогнать ни разговором, ни редкими улыбками. Всё вокруг словно застыло, притаилось в ожидании чего-то. Сегодня был последний летний день — тридцать первое августа. Завтра начинался её последний год перед экзаменами, и, положа руку на сердце, Ева была бы готова поставить все свои немногочисленные накопления на то, что провалит их с треском. А значит, не поступит туда, куда так мечтала отправить её миссис Бекер. Если честно, ей вовсе не хотелось никуда поступать. Это нужно было матери, а никак не Еве. Ей было всё равно, где учиться — программа для всех одна и та же. И если уж так получится, что каким-то чудом она попадёт в тот пансионат, то, может быть, удастся выпросить новые ролики. Такие же, как у Софи. Софи совсем недавно хвасталась: показывала свои новенькие ролики — четырёхколёсные, нежно-розовые, так легко катились по асфальту… Настоящая мечта! Ева спала и видела, как после очередной хорошей оценки по искусству ей тоже купят такие. Или даже лучше. Чтобы все подружки позавидовали! Особенно та противная толстушка Жанна, что вечно ябедничает. Ложась спать, она снова грезила о роликах. Никак не могла уснуть: мысли о завтрашнем дне соревновались с мечтами. Наверное, будь она отличницей, поступила бы без труда. Как старшая сестра, Ребекка. Или средняя — Зои. Воспоминания о сёстрах невольно подтолкнули к мыслям о сегодняшнем ужине. Мать тогда была странно задумчива… И если хорошенько вспомнить, то в июне — ровно два месяца назад — миссис Бекер была точно такой же. Словно что-то важное происходило, о чём мать не хотела говорить. Эти догадки пробудили в Еве давно забытые мысли о шифрах и странной чудеснице. С того самого дня она больше не встречала Элис. Может быть, та действительно больше не приходила. А может, появлялась тогда, когда Евы не было дома. Но спросить не у кого… Нельзя же просто подойти к матери и признаться: «Я подслушала ваш разговор. Расскажи, о чём вы говорили и кто такая Элис?» Мало того что это наверняка вызовет праведный гнев, так ещё и обеспечит себе наказание. Своими же руками. «Нет», — решительно подумала Ева. Ей не хотелось схлопотать наказание. Да и себя подставлять… Не вариант. «А что тот мальчик?» — вдруг скользнула мысль. Больше она его не видела — ни на площадке, ни где-либо ещё. Он словно испарился, будто его никогда и не существовало. Это казалось странным, но, с другой стороны, раньше он тоже мог надолго пропадать. Раз никто не расклеивал объявлений о пропаже — а в их маленьком городке о таких вещах узнают мгновенно, — значит, всё в порядке. Логичнее всего было предположить, что он просто больше не приходит. Может быть, наконец-то выпросил у тёти собственную качелю и теперь катается только на ней? Кто знает… Но тело, привыкшее ложиться рано и просыпаться незадолго до полудня, быстро сморилось усталостью. Ева провалилась в крепкий, но тревожный сон.***
Утро первого сентября не задалось. Ева в это свято уверовала, когда миссис Бекер, после пятнадцати минут безуспешных попыток разбудить дочь, наконец сорвалась: стянула с девочки тёплое одеяло и распахнула окно. Прохладный ветер услужливо влетел в комнату, прошёлся по разогретому долговязому тельцу и заставил Еву вздрогнуть. Она недовольно заворчала и съёжилась, не радуясь непрошеным гостям, что столь старательно исполнили свой долг. Да и ругаться на холод было бы несправедливо. Ветер просто выполнял свою работу — в отличие от Евы, которая, несмотря на стужу, упрямо прижала ноги к груди и снова погрузилась в сладкую дрёму. Миссис Бекер такой откровенный пофигизм явно не устраивал. Притворно спокойно она заговорила тоном, от которого, казалось, могли бы восстать даже мертвецы. Не то что Ева. — Юная леди, — произнесла миссис Бекер, за три шага преодолев комнату и нависнув над кроватью, словно величественная гора над несчастным альпинистом. — Не соизволите ли подняться с постели и, наконец, проснуться? — Нет, — простонала Ева, жалко сжимаясь. Даже сквозь дымку сна она почувствовала надвигающуюся опасность. — Ещё пять минуточек, — протянула она жалобно. — Никаких «пять минуточек»! — отчеканила миссис Бекер. В этот момент она напоминала настоящую ведьму. А что? Ей бы подошло. В «Белоснежке» ведьма была красивой. А мама — тоже, признаться, «ничего». — Ежели вы, юная леди, не поднимете своё ленивое тельце, — продолжала миссис Бекер, — я приму меры. И вас это, уверяю, не обрадует. — Ну ма-ам, — протянула Ева жалобно. Ей совсем не хотелось вставать. За два месяца каникул она привыкла просыпаться аккурат за полчаса до обеда, а сейчас — такое раннее утро. — Вставай! — припечатала миссис Бекер, не давая спуску. Еве ничего не оставалось, как нехотя повиноваться. Ей и вправду не хотелось выслушивать по дороге к школе длинные нравоучения о лени — особенно в присутствии младшего брата, который уж точно не упустит случая потешиться. И ведь ничего не скажешь ему в ответ — не перед матерью же. Холодная вода неприятно брызнула в лицо, пустив табуны мурашек по телу. Мохровое полотенце царапало кожу, вызывая мелкие болевые уколы. Мятная паста в перемешку со слюной образовала отвратительный вкус, от которого хотелось поскорее избавиться. Раньше мягкая зубная щётка теперь казалась жестокой пыточной машинкой — больно царапала дёсны. Всё казалось чрезмерным, обострённым. Так хотелось вернуться в тёплую постель, уткнуться в воздушную подушку и укрыться мягким пледом с головой. Когда настала очередь заплетаться и одеваться, Еве захотелось взвыть. Разбираться с густыми спутанными волосами было мукой, расчёска упорно застревала, а тело, словно набитое ватой, отказывалось двигаться. А ведь предстояло надеть не только юбку, но и блузку с пиджаком — с множеством мелких, коварных пуговиц. Мелкая моторика, все дела… Но, услышав грозные призывы матери спуститься вниз, Ева расшевелилась и окончательно проснулась. И нет, не по собственной воле — её проняли угрозы миссис Бекер, очётливо доносившиеся с первого этажа. И нужно быть круглым дураком, чтобы не понять: миссис Бекер умеет выполнять свои угрозы. А Ева, какой бы ни считал её брат, дурой не была. Поэтому, спустившись вниз, Ева гордо подняла подбородок, расправила плечи и уверенной походкой прошествовала в кухню — на своё место. Будто никаких угроз и не было, а она вовсе их и не слышала. За столом собрались все, кроме отца. Старшая сестра Ребекка сонно листала какую-то книгу, задрав ногу на соседний стул. Как бы сказала миссис Бекер — «не культурно задрала ноги». Ребекка незаинтересованно водила ложкой в густой овсяной каше, но, как ни странно, выглядела собранной и готовой хоть сейчас сорваться спасать жизни. Всё-таки она была врачом, педиатром в детской реанимации. Средняя сестра Зои, как всегда, сияла идеальностью. Её лёгкий макияж, который она успевала вырисовать, пока нормальные люди ещё спали, аккуратно подчёркивал правильные черты лица. Длинные тёмные волосы были безупречно собраны в высокий хвост, а одежда сидела на ней словно с обложки модного журнала. Зои буквально источала уверенность и распространяла флюиды красоты — и это было неудивительно: она вобрала в себя все лучшие черты родителей. А раздражающий младший брат Майкл, который был младше Евы на три года (хотя вечно спорил, что это не так и он старше!), наливал в свою порцию овсянки густой клубничный джем. Он так старательно размазывал кашу по тарелке, что её часть неизменно оказывалась либо на столе, либо на его одежде. Было видно, что он ест овсянку скорее из-за необходимости, чем по желанию. Миссис Бекер уже закончила завтрак. Она задумчиво цедила крепкий чай и смотрела в окно, не обращая внимания на утреннюю перебранку младших. Когда спор с Майклом набрал обороты и грозился перерасти в драку, в которой, несомненно, полетела бы посуда, а надоевшая овсянка украсила чей-нибудь наряд, — а рядом со спорящими детьми сидели старшие сёстры, не обращая внимания, привыкшие к таким сценам, — миссис Бекер резко встала из-за стола. Обведя всех строгим взглядом, она пожелала старшим детям хорошего дня, а младшим приказала выходить на улицу и ждать её у машины. На улице было прохладно — осень уверенно вступала в свои права. Словно сонные мухи, соседи один за другим выходили из домов и разъезжались кто куда: на работу, отвезти детей в школу или просто по делам. Майкл околачивался возле машины и что-то бубнил себе под нос (несомненно что-то обидное — Ева в этом была уверена!), но она не слушала. Всё её внимание было приковано к чужому дому — к дому четы Дурсль. Зеркально, как и младшие дети семейства Бекер, по обе стороны от светлого «Форда» стояли два мальчика. Один — толстый, словно пончик, — Дадли; другой — тонкий, как веточка, — Гарри. Что примечательно, на Гарри была надета старая и явно великоватая одежда, словно с чужого плеча. Кроссовки, как и рюкзак, были потёрты почти до дыр. Всегда взъерошенная голова сейчас напоминала взрыв на макаронной фабрике. За круглыми стёклами очков сонно щурились подслеповатые зелёные глаза. Не то что у Дадли. Тот был одет с иголочки: прямые брюки со стрелками, безупречно белая рубашка, расстёгнутый жилет и аккуратный пиджак. Он выглядел как молодой сквайр, холёный родительской любовью. Но глаза его, как и глаза Гарри, выражали не только сонную дымку, но и раздражение. Словно прямо сейчас он хотел оказаться где-то в другом месте. И Ева могла бы поспорить, что знала это место. На улицу вышел тучный мистер Дурсль. Он был красный, как переспелый помидор, от приложенных усилий. Пыхтя, он подошёл к «Форду» и, оттолкнув от машины, как он выразился, «мальчишку», тяжело влез внутрь. Машина под его весом заметно просела. Засмеявшись, Дадли полез следом, а за ним — и Гарри. Пока мистер Дурсль возился с замком зажигания, мальчики начали обмениваться затрещинами. Но перепалка быстро прекратилась: развернувшись, мистер Дурсль состроил «страшное» лицо — и мальчики сразу притихли. Зарычал мотор, и семейство Дурсль сорвалось с места. Резко развернувшись, их машина поехала по улице в сторону школы. За ней, словно хвостик, тянулся выхлопной дым. Через минуту из дома вышла миссис Бекер. Поёжившись, она сильнее запахнула на себе толстый вязаный кардиган. Скомандовав детям садиться в машину, она заняла место за рулём — и серый «Форд» семейства Бекер отправился отвозить своих пассажиров грызть гранит науки.***
Несмотря на ранний подъём, день прошёл легче, чем утро. Сейчас послушная и воспитанная Ева Бекер вполуха слушала тараторящих подружек и иногда, где нужно, кивала. Те, словно не замечали её отстранённости, наперебой о чём-то взвинчённо рассказывали, возбуждённо размахивали руками и тыкали пальцем куда-то за спину. Сидя в шумной школьной столовой, Ева сканировала взглядом помещение. Вокруг, за столами, разместились разношёрстные небольшие компании. Они склонялись головами и о чём-то возбуждённо переговаривались. Но того, кого искала Ева, не было видно. А она была уверена: искомый учится здесь. Судя по утреннему наблюдению, на мальчике была та же школьная форма — хоть и старая и великая на нём, — что и на ней, и на остальных детях. Ева подумывала подойти к компании Дадли — ведь, по слухам, Гарри жил у четы Дурсль и был племянником миссис Дурсль. Но не решилась. Вместо этого она поднялась, подхватила поднос с тарелками и, быстро попрощавшись с подругами, шустро перебрала ногами к раздаточной стойке. Сдав посуду, она выскользнула из помещения. Длинные коридоры были почти пусты — сейчас шёл обеденный перерыв. Лишь редкие прохожие, задержавшиеся в классах или библиотеке, спешили на обед. Ева, словно гоночный болид, носилась по коридорам, проверяя пустые классы и укромные закоулки, где можно было спрятаться от чужих глаз. Она знала школу как свои пять пальцев: в скучные дни Ева бродила по всем этажам, заглядывая в каждый уголок. Однажды, в такой день, она нашла тихое место — заброшенный маленький класс, куда, казалось, давно не ступала нога ученика. Комната была пыльной, но светлой: окна выходили на восток, и утреннее солнце заливало помещение тёплым светом. С тех пор, когда Ева хотела побыть наедине с собой или порисовать, она ускользала туда. Судя по обстановке, это был бывший класс иностранных языков, который не использовали уже лет двадцать. Запыхавшись, Ева проверила последний класс — и снова безуспешно. Мальчика нигде не было. Он будто сквозь землю провалился. Хотя… если подумать, она ещё не проверила задний двор. Обычно туда уходили те, кому хотелось тишины. А день сегодня был тёплым — вполне подходящим, чтобы спрятаться там. Выскользнув на улицу, Ева, словно фурия, неслась на задний двор. Казалось, если бы на её пути вдруг оказался человек, она, не заметив, снесла бы беднягу и, не останавливаясь, помчалась бы дальше — настолько целеустремлённой была в тот момент. И вот, наконец, перед её глазами раскинулся задний двор. Он был пуст — ни единого человека на горизонте. Качели скрипели под порывами ветра, железные карусели медленно вращались, а вокруг песочницы валялись брошенные игрушки и лопатки. Но Гарри не было и здесь. Однако Ева не собиралась сдаваться. Она решила проверить всё — наверняка. Может быть, — а чем больше она об этом думала, тем логичнее это казалось, — мальчик попросту прятался. От хулиганов. И, конечно же, от кузена. А про Дадли, как известно, хороших историй почти не рассказывали. Ева ещё раз — теперь куда более внимательно — осмотрела двор. Если представить, что она сама — это Гарри, то… Она бы искала незаметное место, откуда был бы хороший обзор. Где можно было бы спрятаться и, заметив недоброжелателей, быстро улизнуть. А судя по наблюдениям, Гарри не казался глупым. Наверняка он выбрал бы укрытие поумнее. Ева окинула площадку цепким взглядом — и нашла подходящее место. В самом конце двора, там, где росли могучие дубы и высокие клёны, густо разрослись заросли кустов. Если спрятаться там, снаружи тебя почти не видно. Особенно сейчас, когда стояла ранняя осень, и деревья ещё не успели сбросить свои тяжёлые зелёные шубы. Ева крадучись, словно хищник на охоте, старалась ступать как можно тише. Это заняло больше времени, чем обычная прогулка, но возымело эффект: кто бы там ни прятался, он бы не услышал её — настолько осторожно и бесшумно она передвигалась. Добравшись вплотную до зарослей, Ева аккуратно выглянула из-за колючих веток. Её догадка оказалась верной: в траве сидел Гарри, собственной персоной. Он, прижав к груди острые коленки, устроился прямо на зелёной траве и был целиком поглощён чтением. Казалось, что даже если бы сейчас начался конец света, мальчик бы его попросту не заметил — настолько глубоко он погрузился в историю. Книга, которую он держал, была потрёпанной: пожелтевшие страницы местами гнулись или были порваны, а рисунки выцвели от времени. Но Гарри это, похоже, ничуть не волновало. Он скользил по тексту быстрым, голодным взглядом, словно оголодавший зверь. — Что читаешь? — осторожно начала Ева. Мальчик подпрыгнул и испуганно посмотрел на неё. Она не удивилась такой реакции — скорее всего, Гарри думал, что находится в одиночестве. Но тут появилась она — разрушитель спокойствия. — Не важно, — грубо ответил Гарри и резко захлопнул книгу, пряча её за спину. Ева не обиделась. Она ожидала даже большего — например, крика. Обычно, когда она так незаметно подходила к людям, те пугались и начинали громко кричать. Но Гарри отреагировал куда спокойнее. Она продолжила разговаривать ровным, дружелюбным голосом, словно не заметила его резкости. И правда — не заметила. Ева не привыкла обижаться на людей за грубость: она знала, что иногда это просто защита. — А я вот недавно читала «Д’Артаньян и три мушкетёра», — весело сказала она. — А какая у тебя любимая книга? Мальчик промолчал. Он недоверчиво осмотрел Еву, и в его глазах вспыхнуло понимание. Да, точно. Похоже он вспомнил, что она, как настоящий мушкетёр, спасала его от беды. Ева про себя улыбнулась. Но мальчик не спешил отвечать. Похоже, он ей попросту не верил. И она могла его понять. Если бы к ней так же относились и распускали лживые слухи, то она бы не верила бы не единому слову. — Да ладно тебе! — обиженно протянула Ева. — Я тебя столько раз спасала, что и не сосчитать! — с жаром продолжила она. При этом демонстративно вытянула руки вперёд и резко согнула их в локтях, будто показывая свою силу. Гарри скептически поднял бровь и отодвинулся, когда Ева, беспардонно, не спросив разрешения, влезла в его укрытие. Она тяжело плюхнулась на траву и тут же начала напускным голосом жаловаться: — Ай, какие колючие… Больно же! — Девочка с деланной обидой выдёргивала из ладоней тонкие колючки. Куст, через который ей пришлось пролезать, в самом деле оказался довольно колючим. Гарри, похоже, её страдания не впечатлили. Он осторожно отодвинулся ещё дальше — насколько позволяло пространство, — и украдкой поглядывал за спину Евы, явно подыскивая путь к отступлению. — А кто тебя просил лезть? — тихо протянул мальчик. Он аккуратно, почти незаметно, пятился к выходу. — Сама виновата, — добавил Гарри. Он отступал всё дальше, пока Ева наконец не заметила его манёвры. Резко подняв голову, она встретилась взглядом с зелёными глазами Гарри. Когда тот сделал ещё один шаг, Ева вспыхнула: — Стоять! — командным тоном выкрикнула она. Она попыталась скопировать голос матери — а как мы знаем, у неё это получалось не очень — но, к её удивлению, команда сработала. Гарри замер и с лёгким недоумением уставился на неё. Завладев его вниманием, Ева гордо продолжила: — Меня зовут Ева. Запомни! — просто заявила девочка и, махнув рукой, добавила: — Свободен. Брови Гарри скрылись под взлохмаченными волосами — так он был удивлён. Но быстро опомнился и, едва слышно шурша травой, сбежал. Ева осталась довольна. «Может быть, мы скоро подружимся», — счастливо подумала она, аккуратно вытаскивая из ладоней последние колючки. С того памятного дня Ева всегда искала мальчика. Гарри, в свою очередь, всё лучше и лучше учился прятаться. И как же Ева злилась, когда не могла его найти! Но ничего — она любила прятки. Правда, обычно в роли прячущегося. Однако, иногда полезно сменить амплуа. Она даже придумала название их своеобразной игры: «Охота на Зеленоглазого» — во как! Каждый раз, выходя на «охоту», Ева старалась прихватить с собой небольшой гостинец: покупные эклеры с заварным кремом и шоколадной глазурью, пышные булочки по бабушкиному рецепту, имбирные пряники или свои любимые карамельки с помадкой внутри. Гарри всегда демонстративно морщился, когда Ева его находила или протягивала сладость. Но было видно: в первом он уже давно капитулировал, а во втором… во втором сдавался ещё быстрее. Сладости он любил, хоть и не показывал этого. А Еве было не жалко. Да и вдвоём есть куда интереснее, чем, скажем, давиться одной или, хуже того, отвоёвывать гостинец у брата. Кстати, о брате. Майкл, как свойственно младшим детям, начал сильно капризничать. Однажды, за неделю до своего десятого дня рождения, Ева, как обычно, засунула в карман гостинец и порывалась выскочить на улицу. Но не тут-то было. Майкл вцепился в её шарф и потянул на себя. Тёплый пушистый шарф затянулся на горле, словно удавка. От неожиданности Ева испугалась и начала задыхаться. Поняв, что не справляется, она судорожно позвала миссис Бекер и попыталась отцепить с шарфа цепкие мальчишеские пальцы. Но силы не хватало. Мысли спутались, горло саднило, воздуха катастрофически не хватало. Страх охватил её целиком. А потом всё вдруг закончилось. Ева очнулась сидящей на полу, привалившись спиной к входной двери. Майкл стоял в стороне и ревел навзрыд, а мамина любимая фарфоровая ваза, что всегда стояла в прихожей, рассыпалась по полу осколками. И вот тогда Ева по-настоящему испугалась. Когда в прихожей появилась миссис Бекер, Ева внутренне сжалась, готовясь получить по самое не балуй — ведь она старшая сестра, а, как говорила мама: «Ты отвечаешь за Майкла». И, выходит, кто-то из них — либо она, либо Майкл — виноват. Но странное случилось: ругать их никто не стал. Миссис Бекер не кричала, не отчитывала. Она всего лишь спокойно спросила: — Кто и как разбил вазу? Майкл, всхлипывая, начал что-то запинающимся голосом объяснять. Ева не слушала — в ушах шумело от странного волнения, в голове всё ещё царила пустота. Когда очередь дошла до неё, Ева поняла: сказать-то ей нечего. Она пыталась вспомнить, что произошло, но память упрямо скользила мимо, как рыбка в воде. Последнее, что всплывало в голове, — как она зовёт маму, задыхаясь. А потом… Провал. Но мама никак на это не отреагировала. Лишь спросила, не поранилась ли она, и, получив отрицательный ответ, отправила гулять. Когда Ева вернулась домой вечером, миссис Бекер выглядела задумчивой и обеспокоенной. Она сидела в удобном кресле, раскрыла книгу где-то посередине… но не читала. Просто смотрела в одну точку, не перелистывая страницы. На следующее утро всё вернулось на круги своя. Миссис Бекер снова стала прежней. Никаких странностей больше не происходило. А Ева, как обычно, бегала за Гарри.***
