Гарри Поттер и его самый обычный друг

Не очень легко понять капризы больного, когда сам здоров и не страдаешь от одиночества и тоски.

Ф. Бёрнетт, «Таинственный сад».

***

      — …и Мери, эта несносная девчонка… — Ева резко замолкла.       Рядом с её копной густых волос раздалось подозрительное жужжание. Ева неверяще скосила глаза вбок — и вовремя: опасно близко с ухом пролетела полосатая пчела. Сердце, недавно колотившееся в негодовании, замерло в страхе. Кровь в жилах застыла, по спине галопом промчались мурашки, мышцы невольно сжались, и Ева застыла — во избежание беды.       Она закричала. Громко. Пронзительно. Почти на надрыве голоса — будто увидела саму смерть.       Но вскрик оборвался — Ева захлопнула рот ладонями. Сквозь пухлые щёки всё ещё слышалось приглушённое завывание.       Ева боялась пчёл. Боялась до безумия этих полосатых чёрно-жёлтых тружеников, что опыляли цветы и производили восхитительный мёд. Стоило ей услышать гул их тонких крылышек или увидеть пушистое тельце, как начиналась истерика — и головокружительный бег с препятствиями. Причём препятствия чаще мешали, чем спасали. Но Ева не сдавалась — неслась напролом.       Если на пути встречались кустарники — она влетала в них. Попадись забор или ограда — она ловко, словно кошка, перелезала через них. А если путь преграждала клумба с цветами? Не беда! Ева перескакивала через неё, как настоящий легкоатлет.       У неё были заранее заготовленные сценарии побега — на случай бегства из закрытых помещений и с городских улиц. И Ева гордилась ими: не каждый сможет быстро сообразить, что делать, когда по венам гуляет адреналин, а страх, словно рупор, отчётливо приказывает: «Бей или беги!»       Но сейчас, когда вокруг не было ни спасительных стен, ни заборов, ни деревьев, Ева запаниковала. На такой случай сценария у неё не имелось.       Они сидели на продуваемой всеми ветрами зелёной лужайке, где в радиусе трёхсот футов не росло ни цветов, ни фруктовых деревьев (Ева специально выбрала такое место, ведь она боялась). Вокруг был только шелест высоких трав, что покачивались под тёплым летним ветерком, приносящим ароматы далёких цветов и сладкой выпечки.       А Гарри, что сидел рядом и сначала испугался, а потом и вовсе удивился, сейчас невольно толкался в неё плечом, совсем не помогал. Напротив — отвлекал своими неуклюжими попытками сдержать дрожь и не рассмеяться. В другом случае, не будь она сейчас под гнётом страха, Ева, пожалуй, рассмеялась бы вместе с ним и отпустила ситуацию самотёком.       Но не сейчас, когда в голове выли сирены, а подсознание воспринимало пушистую пчёлку как смертельную угрозу. Еве хотелось либо сбежать, либо провалиться сквозь землю — в надежде, что она укроет её от опасности.       «И вообще!» — заорало внутри возмущение. — «Почему он просто сидит и смеётся?! Неужели не видит, что я смертельно напугана?!»       Отбросив страх на задний план — ведь возмущение набрало силу и почти сравнялось с ним, — Ева возмущённо вытаращила глаза. Со стороны это выглядело комично, — что Гарри и доказал своим прорывающимся смехом, — но Еве было не до веселья.       Здраво рассудив, что врага нельзя оставлять за спиной, Ева развернулась и села напротив мальчика, косо поглядывая на пчелу.       Но Гарри быстро справился с собой и поступил как настоящий рыцарь — точным ударом отправил пчелу в долгий полёт.       Прошло несколько секунд — в округе не было слышно ни единого жужжания. Только тогда страх ослабил хватку, и Ева позволила себе расслабиться — сделать передышку.       Но передышка быстро закончилась: вернулся страх, а напряжение можно было резать ножом.       Ева снова замерла, сосредоточившись на слухе. Её не волновал сладкий запах, доносящийся из пекарни в пятистах футах отсюда, ни лёгкий ветерок, ласково треплющий кожу и развевающий локоны тёмных волос. Всё её внимание было приковано только к одному — к возможному гулу трепещущих крыльев       Прошла минута. Две. Возможно больше, но девочка не замечала течения времени: она вся превратилась в слух. Ева вслушивалась в шумы города, в людское гудение, окружавшее их со всех сторон, — но знакомого жужжания не было. Оно исчезло вместе с точным взмахом руки, отправившим пчелу в долгий полёт.       Ева глубоко вдохнула и позволила натянутым, как тетива, нервам расслабиться. За ними, по цепочке, расслабились и мышцы; лёгкие, как будто впервые за всё это время, свободно наполнились воздухом.       Когда напряжение отпустило, Ева сфокусировалась на чужом взгляде. Яркие зелёные глаза, спрятанные за стёклами круглых очков, внимательно и неотрывно наблюдали за ней. В них горела странная смесь эмоций, большинство из которых Ева распознать не смогла. Но одну определила точно — искристое веселье.       Она нахмурилась: чужое веселье ей не понравилось. Ева уже открыла рот, чтобы спросить, что именно он находит таким смешным, но её прервали:       — Серьёзно? — спокойно спросил Гарри.       Но Ева не обманулась его спокойным тоном: она ясно видела, как в его зелёных, словно весенняя трава, глазах пляшут мелкие искорки смеха. Гарри чуть прищурился и добавил:       — Боишься… пчёл?       Ева ничего не ответила: посчитала вопрос риторическим. Она только упрямо сжала губы и отвернулась.       Её взгляд упал на примятую траву, что едва доставала до щиколоток. Меж тонких стеблей муравьи ровным строем тащили свою добычу: крошки сладкой булочки и крошечный кубик сахара.       Адреналин окончательно схлынул. Мышцы расслабились, налившись тяжёлой, приятной усталостью.       Не боясь возможной выволочки от миссис Бекер, Ева откинулась на мягкую, словно покрывало, траву и блаженно вытянула затёкшие ноги. Руки нашли себе место на животе, а глаза сами собой поднялись к лазурному небу, где белая, словно пушистый хлопок, россыпь облаков неспешно разбавляла ровную голубую гладь.       Над головой кружились стайки птичек. Они звонко чирикали, наполняя тишину лужайки живым пением. Слепящий солнечный диск отражался в расшитом бисером и разноцветным стеклом горловине летнего платья.       Ева лениво повернула голову к Гарри, рассматривая его профиль — он тоже лежал на траве.       Чем чаще она его видела, тем симпатичнее он ей казался. Особенно глаза.       Не будь он таким худым и не носи очки, то по достижении совершеннолетия он вполне мог бы стать завидным женихом: красивый, статный, словно в нём действительно текла аристократическая кровь. И, возможно, самую чуточку Ева уже завидовала его будущей невесте.       Ева не строила иллюзий. Судя по реакциям мальчишек из её класса и по количеству подарков на День святого Валентина — которых не было вовсе — становилось ясно: не так уж она и мила. Нет, не уродлива, конечно. Будь это так, гадкие мальчишки непременно нашли бы способ ей об этом напомнить.       Но червячок сомнений всё равно пробрался в её тщательно охраняемый бастион.       Ева устало выдохнула и покачала головой.       Надежда ещё теплилась: вдруг, когда она вырастет, то тоже превратится в прекрасного лебедя? Ведь гадкий утёнок в детстве тоже не был красавцем. Если судить по сёстрам, шанс был: быть может, когда она станет девушкой, то станет похожа на них. Хотя… Ева не слишком в это верила. Даже противный Майкл уже был милым, и это подрывало её веру в справедливость мира.       Терзаемая тяжестью мыслей, Ева искоса взглянула на мальчика и неуверенно заговорила:       — Как ты думаешь… — «я когда-нибудь стану красивой?» — не закончила Ева, потому что Гарри резко повернул голову в её сторону. Его глаза светились любопытством, а изо рта торчал стебель колоска.       Ева забегала глазами.       Теперь, когда она как следует обдумала вопрос, он казался глупым, неуместным и немного неловким. Ей уже не хотелось ничего спрашивать: слова звучали слишком по-девичьи, а она сомневалась, что Гарри вообще способен на такое ответить.       Да и, по правде говоря, такие вопросы принято задавать лучшим подругам — шёпотом, на ушко — и никак иначе. Стыдно. А уж точно не мальчишке: им подавай машинки, солдатиков — но никак не девчачьи разговоры.       Хоть Гарри и казался внимательным и не по возрасту рассудительным, но что, в конце концов, можно было взять с мальчишки? Да, он отличался от других, но Ева сомневалась, что он поймёт её переживания — и не засмеётся. Может, его смех и не будет глумительный, но всё равно станет обидно: ведь это почти как распахнуть душу, а в ответ — плевок.       Но Гарри продолжал смотреть на неё даже тогда, когда она что-то пробормотала и неуклюже махнула рукой — мол, забудь, ничего важного. К удивлению Евы, он не поверил в её отговорки. Напротив — его взгляд становился только пристальнее, и от него лицо начинало буквально гореть.       Ева упрямо молчала и даже демонстративно отвернулась, делая вид, что не замечает его взгляда. Но Гарри навис над ней, заглядывая в лицо, — и она не выдержала.       — Я хотела спросить… — пробормотала Ева, чуть отстранившись и опустив глаза. — Что… Ладно! — вспыхнула она, когда он не отступил ни на дюйм. — Кем ты мечтаешь стать, вот! — выкрикнула она первое, что пришло в голову, и тут же украдкой посмотрела на Гарри, проверяя, сработала ли уловка.       Но, похоже, он не купился. Гарри прищурился, впившись взглядом ей в лицо. Ева ощутила, как внутри всё сжалось: она прекрасно знала, что лгать и притворяться — не её конёк, а Гарри был слишком сообразительным, чтобы проглотить такую топорную попытку сменить тему.       К счастью, он не стал докапываться. Видимо, сжалился, увидев, как она покрылась испариной и вспыхнула, словно варёный рак, судорожно перебирая в голове хоть какое-нибудь правдоподобное объяснение.       Ева облегчённо вздохнула и украдкой взглянула на мальчика.       Гарри откинулся на траву и уставился в небо. Его взгляд задержался на облаке, напоминающем зайца — Ева проследила за ним. Он нахмурился, закусил губу и провёл пальцами по копне непослушных волос, будто о чём-то серьёзно задумался. Потом коротко хмыкнул и, едва сдерживая веселье в голосе, произнёс:       — Никем, — он повернул голову к Еве и лениво растянул губы в лёгкой улыбке. Его глаза сверкнули лукавством. — А ты?       Ева задумалась и не ответила сразу: она толком не знала, кем хочет стать. Ничто по-настоящему не увлекало её, ничто не вызывало восторга (разве что рисование и поделки руками, но, как знала Ева, художники чаще всего живут за чертой бедности — а такого будущего ей не хотелось). А чтобы стать супергероем — а именно это казалось ей самым правильным занятием, ведь Ева любила защищать слабых и обиженных, — нужны были суперсилы. Но, увы, у неё их не было. Если не считать того странного волшебства, что, казалось, оберегало её. Только вот Ева не знала, как им управлять — и можно ли вообще.       Может быть, то волшебство вовсе было не её. Может быть, она просто выиграла в небесную лотерею: где-то рядом был ангел-хранитель, чьи силы оберегали её. И тогда всё, что происходило, — не чудеса, сотворённые Евой, а божественные происки, на которые ей было позволено лишь смотреть.       А ещё, как она и предполагала ещё прошлым летом, сдать экзамены в пансион, куда так мечтала отправить её миссис Бекер, у неё не получилось. А ведь, как известно, хорошее образование — это золотой билет в будущее. Прямо как у Чарли, который выиграл пропуск на самую знаменитую шоколадную фабрику.       Но что было страннее всего — мать совсем не выглядела расстроенной, когда Ева протянула ей результаты. Она просто вздохнула… и больше ничего не сказала. Даже не наказала.       Будто и правда не судьба ей там учиться. И даже если бы поступила — из этого всё равно ничего бы не вышло.       Зато теперь, как Ева и хотела, она пойдёт в обычную среднюю школу. И, признаться честно, уезжать совсем не хотелось. Здесь было хорошо: уютный дом, длинные, похожие друг на друга улицы, знакомые лица… А Гарри стал приятным дополнением. Он ведь её друг. Ева искренне надеялась, что он тоже считает её своим другом.       С середины весны их отношения изменились. Странная игра в «охоту» закончилась — Гарри больше не прятался и не сбегал при её появлении. Ева радовалась этому. Но иногда, когда становилось скучно, ей хотелось всё вернуть — и снова начать поиски. Это было уже привычкой: почти год она искала его, как охотник — свою дичь. А без этой игры её дни становились слишком ровными, слишком обыденными.       Почему он прекратил бегать, Ева не знала. Может, надоело. А может, как дикая кошка, он постепенно привык — теперь позволял находиться рядом, терпел прикосновения и даже иногда проявлял участие. Хотя, стоило кому-то подойти слишком близко, был готов тут же рассцарапать лицо — просто так, на всякий случай.       Но Ева не спрашивала: она гордилась собой. Она вложила в эту дружбу столько усилий и терпения, что, пожалуй, даже горные монахи позавидовали бы её выдержке. Попробуй кто другой приручить Гарри — да он сбежит ещё на старте. А она дошла до конца. И не собиралась останавливаться.       — Не знаю, — запоздало отозвалась девочка, когда Гарри выдернул её из мыслей своим настойчивым взглядом. Она и правда забыла, что они о чём-то говорили.       Но, кажется, Гарри удивил её ответ: его тёмные брови скрылись в густой чёлке. Наверняка он ожидал чего-то большего: при каждом их разговоре она то и дело упоминала сказки, будто мечтая очутиться в одной из них — в волшебной стране. Или, на худой конец, стать детским писателем: фантазии у неё хватало.       Но если подумать хорошенько… Если стать супергероем ей не судьба, то, может, стоит выбрать что-то, что под силу обычному человеку — безо всяких суперспособностей. Например, стать констеблем. Ведь они тоже помогают людям: ловят преступников, переводят через дорогу старушек, следят за порядком в городе… Всё как она любит.       И, словно по щелчку пальцев, в её голове вырисовалась картинка. Вот она стоит, благородная и строгая, готовая прийти на помощь каждому. Тёмно-синяя форма аккуратно выглажена и идеально сидит на её — будущем — высоком теле. Полированные пуговицы сверкают в лучах солнца. На опрятной голове — шлем с восьмиконечной звездой, выделяющий её среди толпы. А за поясом — дубинка, лежащая под правой рукой: последняя деталь в её безупречном образе.       От внезапно возникшей картины Ева буквально подскочила на месте и повернулась к мальчику. Ей так понравился новый образ, что она не смогла удержаться:       — Констебль! — благоговейно проговорила она. — Да, точно! — воскликнула Ева, подпрыгнув от радости.       Гарри, похоже, не ожидал такого бурного проявления чувств. Он даже вздрогнул от неожиданности, широко распахнув глаза: видно было, что он и не думал, что Ева вообще что-то ответит — да ещё так восторженно.       Ева подорвалась с места — в ней бурлило столько чувств, что они не могли найти выхода наружу. Кровь буквально кипела, сердце пело соловьём, а голова кружилась от наплыва мыслей. Ноги будто подчинялись чужим приказам и несли её вперёд — домой.       «Надо рассказать маме! — восторженно звучало в голове. — Ей понравится! Может быть, она даже обрадуется!»       В голове было пусто — только звонкий отклик неожиданного порыва. Ева, повинуясь этому чувству, сорвалась с места и, как угорелая, понеслась домой.       Гарри что-то кричал ей вслед, но девочка, захваченная эмоциями, не слышала. Она только махнула рукой на прощание — на бегу, почти не глядя назад.

***

      В редкий жаркий летний день — двадцать пятого июля тысяча девятьсот девяносто первого года, в семь сорок два по местному времени — Ева сидела под раскидистым деревом, которое дарило такую необходимую тень.       На её острых коленках примостилась очередная сказочная история; её страницы перелистывал лёгкий ветерок, но девочка не обращала на них внимания — она была поглощена мыслями.       С того момента, как она так стремительно сбежала в порыве эмоций, прошла неделя. Сколько бы Ева ни старалась, больше она Гарри не видела. Обращаться к миссис Дурсль не имело смысла — та всё равно ничего не скажет. Да и, признаться честно, было страшно: мать не знала, что Ева общается с мальчиком, с которым ей строго-настрого запретили водить дружбу.       Оставалось только ждать. А это её угнетало: она не была такой терпеливой, как хотелось бы. Сидеть в неведении и ждать у моря погоды — не её стезя. Конечно, она могла бы подождать столько, сколько потребуется, но ей нужно было знать, почему его нет.       Наверное, он обиделся на неё: ведь она сбежала и ничего не объяснила. А она почему-то решила, что первой делом нужно бежать к матери — рассказать, что хочет стать человеком, который стоит на страже закона.       Вспоминая тот день, Ева едва заметно нахмурилась. Тогда, когда она ворвалась в дом, словно ураган, — прямо с порога подлетела к миссис Бекер и начала сбивчиво лепетать. Та, разумеется, ничего не поняла и только хмурилась, пока Ева возбуждённо махала руками.       Ева снова повторила свой рассказ, но, как и следовало ожидать, её слова были сбивчивыми и едва понятными. В итоге она махнула на мать рукой и решила попытать счастья с отцом — у того как раз был выходной.       Но и он, к её большому разочарованию, ничего не понял. Она повторила ещё раз — на этот раз с большей настойчивостью. Но всё было тщетно. Слова, словно пулемётная очередь, вылетали из её рта и отскакивали от стен дома, не находя отклика. Никто ничего не понял. Так что она сдалась, тяжело вздохнула и поднялась в свою комнату.       А на следующее утро, когда её эмоции улеглись, словно сдувшийся шарик, и она, так сказать, «переспала» с идеей, Еву охватили неловкость и стыд за себя вчерашнюю. Нет, Ева, конечно, знала, что в минуты сильных переживаний начинает тараторить и метаться туда-сюда, словно ужаленная в попу. Но в тот раз она буквально сорвалась с места и, не сказав ни слова, помчалась всё рассказывать матери, оставив друга позади.       И если Гарри обиделся, то — вполне заслуженно. Ева бы тоже обиделась, если бы её друг вдруг встал и исчез, ничего не объяснив. Она сама была виновата. Не стоило тогда нестись без оглядки — лучше бы осталась, успокоилась, поговорила. Тем более что ничего в итоге не вышло: родители её так и не поняли, а Гарри исчез с радаров.       Но Ева быстро отвлеклась от тяжёлых мыслей: неподалёку раздался шум и послышались громкие перешёптывания. Это была чета Дурсль с Дадли. И, как ни странно, с ними шёл Гарри. Он выглядел приподнятым — насколько Ева могла разглядеть с тридцати футов, — но при этом немного грустным: едва заметно хмурил брови и через каждые два шага оглядывался назад, в сторону дома Дурслей. Будто произошло что-то хорошее, чему он был искренне рад, но эту радость омрачала предстоящая поездка семьи.       Они двигались так быстро и нервно, что создавалось впечатление, будто они сбегают от кого-то. Но ведь это невозможно: зачем бы им бежать, если они — добропорядочные граждане? Неужели кто-то затаил на них злобу?       «А что, если Гарри угрожает опасность?» — взволнованно подумала девочка.       В голове так и вырисовывалась картинка: Гарри — маленький, ослабевший, весь в синяках и ссадинах — отползает подальше от злодея, который только что жестоко расправился с его оставшейся семьёй — четой Дурслей и противным мальчишкой Дадли.       От увиденного перед внутренним взором девочка ещё сильнее разволновалась. Она подорвалась с места и огляделась — никого вокруг. Даже миссис Эйбрамсон не было видно, а ведь та была столь любопытна, что целыми днями торчала на улице, выискивая, кто и чем занят из соседей.       Отложив книгу, Ева осторожно кралась, словно была настоящим шпионом, а её миссия — спасти важного человека, мальчика по имени Гарри. Причём миссия эта была не просто сложной, а жизненно важной: ведь если она провалится, мир окажется в опасности (ну, по крайней мере, Евын мир).       Ей удалось подкрасться незаметно — никто её не увидел. Даже миссис Дурсль с её длинной шеей. Все были слишком поглощены сборами и суетой, чтобы замечать происходящее вокруг.       Спрятавшись за ухоженными кустами роз, Ева аккуратно выглянула из укрытия и тихо прошептала:       — Гарри!       Пришлось позвать его несколько раз, прежде чем он услышал.       Он повернулся к ней, и на лице отразилось удивление — брови поползли вверх. Но Гарри быстро спрятал эмоции, осторожно оглянулся на родственников и, убедившись, что те не обращают внимания, также тихо ответил:       — Что?       Ева облегчённо выдохнула: судя по голосу, он на неё не обижался. Но радоваться было рано — оставалось выяснить, куда они так спешат и надолго ли.       — Вы куда? — едва слышно прошептала она.       Гарри не расслышал. Ева повторила, чуть громче:       — Вы куда уезжаете?       Гарри успел лишь пожать плечами, когда мистер Дурсль широкими шагами подошёл к нему и грубо схватил за шкирку, бурча, чтобы тот поторапливался. Мальчик едва поспевал передвигать ногами, пока крепкие руки волокли его к машине.       Не прощаясь, Гарри юркнул на заднее сиденье — не без грубой помощи мистера Дурсль. Тот оглянулся, быстро обошёл машину — насколько позволяло его тучное телосложение, — и уселся за руль. Вскоре мотор зарычал, и автомобиль с молниеносной скоростью скрылся за поворотом.       Сидя в колючих кустах, Ева с открытым ртом наблюдала за происходящим. Всё случилось так стремительно — не прошло и десяти секунд, как семья Дурслей исчезла с горизонта. Ева с удивлением подумала, как мистеру Дурсль при его комплекции удалось так быстро управиться и уехать.       Всё ещё ошеломлённая, Ева, не обращая внимания на окружение, вернулась на своё место. Усевшись, она тяжело вздохнула и покачала головой: так и не удалось узнать, куда спешила семья Дурслей.       Так ничего и не поняв, девочка потянулась за книгой и уже собиралась подняться, как вдруг её внимание привлёк незнакомый конверт. Он лежал аккуратно меж страниц, но, стоило приподнять книгу, как тот выскользнул и упал на зелёный газон.       Ева удивлённо уставилась на находку, затем оглянулась — кто мог оставить ей письмо? Ей ведь никогда никто не писал. Даже друзья, что переехали в другой город, хотя и обещали — но не написали ни строчки.       Как и ожидалось, вокруг никого не было: ни почтальона, ни прохожих. Даже старых котов миссис Фигг — тех самых, что обычно дремали на заборах или деревьях.       Аккуратно присев, Ева вытянула руку и осторожно схватила конверт. Он оказался плотным, тяжёлым, из старинной, шероховатой бумаги. Девочка покрутила его в руках, разглядывая со всех сторон.       Под пальцами приятно шуршала фактура — Ева крепче сжала конверт. Перевернула его лицевой стороной вверх: на клапане красовалась сургучная печать пурпурного цвета со странным оттиском. Прищурившись, она увидела герб, разделённый на четыре части. В верхних ячейках были изображены лев, вставший на задние лапы и смотрящий на восток, и длинная змея, извивающаяся в сторону запада. Внизу — что-то похожее на барсука… или, может, опоссума (Ева не была уверена), а в последнем сегменте — крупная птица: возможно, орёл, а может, ворон. В центре герба красовалась большая вытесненная буква «Х».       Когда глаза начали уставать от разглядывания, Ева перевернула конверт и прочитала изумрудно-зелёную надпись на обороте: «Мисс Е. Бекер, графство Суррей, город Литтл Уининг, улица Тисовая, дом пять, последняя комната на втором этаже».       Заинтригованная тем, что таинственный отправитель знает такие детали, Ева перевернула конверт и со всей своей аккуратностью вскрыла его (Еве понравился восковой оттиск). Внутри находились два листа, и, судя по бумаге, это был пергамент.       Не раздумывая, девочка взяла первый лист и принялась читать:

ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ХОГВАРТС»

Директор: Альбус Дамблдор

(Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волшебник, Верховный чародей, Президент Международной конференции магов)

Дорогая мисс Бекер!

Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставленно место в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс». Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов. Занятия начинаются 1 сентября. Ждём Вашу сову не позднее 31 июля.

Искренне Ваша, Минерва Макгонагалл, заместитель директора!

      «Кто бы это ни написал, — подумала девочка, — у него отличная фантазия. И он хорошо меня знает».       Ева усмехнулась: ей понравился розыгрыш. Она обязательно сохранит письмо. И, возможно, если получится, то сделает копию печати — ведь она ей действительно понравилась. Девочка уже представляла, как напишет письмо и запечатает его такой же печатью. И не важно, что писать будет некому — она напишет его для себя.       Вздохнув и в приподнятом настроении, она достала следующий лист и принялась читать:

Школа чародейства и волшебства «Хогвартс»

Форма. Студентом-первокурсникам требуется: Три простых рабочий мантий (чёрных); Одна простая остроконечная шляпа (чёрная) на каждый день; Одна пара защитных перчаток (из кожи дракона или аналогичного по свойствам материала); Один зимний плащ (чёрный, застёжки серебранные). Пожалуйста, не забудьте, что на одежду должны быть нашиты бирки с именем и фамилией студента. Книги. Каждому студенту полагается иметь следующие книги: «Курсическая книга заговоров и заклинаний (первый курс)» — Миранда Гуссокл; «История магии» — Батильда Бэгшот; «Теория магии» — Адальберт Уоффлинг; «Пособие по трансфигурации для начинающих» — Эмерик Свитч; «Тысяча магических растений и грибов» — Филлида Спора; «Магмческие отвары и зелья» — Жиг Мышьякофф; «Фантастические звери: место обитания» — Ньют Саламандер; «Тёмные силы: пособие по самозащите» — Квентин Тримбл. Так же полагается иметь: 1 волшебную палочку. 1 котёл (оловянный, стандартный размер №2). 1 комплект стеклянных или хрустальных флаконов. 1 телескоп. 1 медные весы.

Студенты так же могут привезти с собой сову, или кошку, или жабу.

Напоминаем родителям, что первокурсникам не положено иметь собственные мётлы.

      Пусть это всего лишь розыгрыш — а Ева была в этом уверена: как бы ей ни хотелось очутиться в сказке, она давно поняла, что сказок не существует, — девочка осталась довольна. Она была искренне благодарна шутнику-отправителю: тот не только поднял ей настроение, но и подал идею для собственного будущего розыгрыша. Да и печать оказалась необычной и красивой — Ева бы сама до такого не додумалась.       Благодаря этому посланию тиски тревоги за Гарри немного ослабили хватку, и, в приподнятом настроении, девочка отправилась домой.

***

      Ева вошла в столовую, не отрывая взгляда от письма — она до сих пор читала его, снова и снова.       Эх, как бы ей хотелось, чтобы это оказалось правдой! Если всё это действительно так, то ей было бы достаточно просто знать: сказочные принцессы существуют. Где-то пасутся величественные единороги, в горах живут огромные драконы, а благородные рыцари по-прежнему сражаются за сердца дам. (Как же ей хотелось, чтобы однажды и за неё боролся такой рыцарь!)       Отодвинув стул, девочка села и, наконец оторвав взгляд от пергамента, схватила ложку. Она ела машинально, почти не ощущая вкуса — настолько была поглощена письмом. Ева уже прочла его столько раз, что могла бы закрыть глаза и мысленно пересказать каждую строчку.       Но идиллию прервала миссис Бекер — строгим голосом она велела дочери прекратить читать и сосредоточиться на завтраке.       Ева нехотя повиновалась, но всё равно украдкой посматривала на письмо.       Это не ускользнуло от матери: она протянула руку, ловко перехватила пергамент и сухо сказала:       — Завтракай.       Ева скривилась: ей совсем не понравилось, что мама забрала такую понравившуюся вещь. А главное — было непонятно, вернёт ли она её вообще. Даже если Ева подчинится и сделает всё, как та сказала.       Пока Ева изо всех сил старалась пересилить себя и послушно выполняла приказ, миссис Бекер, не удержавшись, заинтересованно развернула пергамент и начала читать. Она быстро пробегала взглядом по строчкам, и с каждой новой строкой её брови всё сильнее хмурились. Наконец, дочитав до конца, она резко опустила взгляд и отчеканила:       — Где ты это взяла?       Она бросила письмо на стол, словно оно обжигало ей пальцы.       Ева, поражённая таким тоном, застыла с ложкой в руке. Осторожно отложив столовый прибор, она подняла глаза. Лицо матери было суровым, голос — холодным и строгим, от него хотелось встать по стойке смирно, как оловянный солдатик.       Девочка испуганно переводила взгляд от мамы к письму, не понимая, что могло вызвать такую реакцию. Разве в этом безобидном розыгрыше было что-то страшное?       Нахмурившись от непонимания, она наконец тихо проговорила:       — Нашла… — она сглотнула, поймав тяжёлый, почти колючий взгляд матери. — Оно выпало из книги.       Хорошее настроение как ветром сдуло. Ева опустила голову и уставилась в тарелку овсянки. Та показалась ещё более отвратительной, чем обычно.       — Это же всего лишь розыгрыш… — едва слышно пробормотала она.       Но, похоже, миссис Бекер всё же услышала. Её лицо немного смягчилось, она закрыла глаза и начала массировать кожу головы. Это показалось Еве странным. Обычно мать так делала, когда у неё болела голова.             Наконец, вздохнув, миссис Бекер заговорила:       — Это не розыгрыш, — устало сказала она.       Ева удивлённо воззрилась на неё, не веря услышанному и желая узнать поподробнее. Поймав взгляд дочери, женщина отрезала:       — После завтрака.       Ева молча кивнула — показывая, что поняла.       Оставшееся до конца завтрака время тянулось мучительно медленно. Как и следовало ожидать, Ева закончила первой и стала ждать мать. Но та, словно назло, тянула каждый момент. Девочка начала ерзать на стуле, чем злила родительницу. Но ей было всё равно: предстоящий разговор заполнял все мысли. Ева чувствовала — этот разговор перевернёт её мир с ног на голову.       Наконец, миссис Бекер закончила завтрак. Она аккуратно промокнула губы салфеткой и неторопливо поднялась из-за стола. Ева едва сдержала торжествующий возглас. Ей не терпелось услышать то, что могла рассказать мать.       Следуя за ней по пятам, словно утёнок за мамой-уткой, Ева подпрыгивала от нетерпения. Миссис Бекер лишь шикала на неё и устало вздыхала.       Наконец, войдя в гостиную, миссис Бекер выпроводила отца из комнаты и опустилась на диван, жестом указав дочери сесть напротив. Ева подчинилась и во все глаза уставилась на мать, ожидая, что та скажет. Она чувствовала: прозвучит нечто важное — возможно, даже приятное (ведь письмо ей понравилось с самого начала).       Но, как и следовало ожидать, мать осталась собой. Вместо того чтобы сразу утолить её любопытство, она пошла в наступление — начала с трудных вопросов:       — Хогвартс, — начала она, вздохнув, будто готовилась спорить с упрямым бараном. — Что ты поняла из письма?       Еве не понравилось, что мать начала с вопросов, а не с рассказа. Но перечить не хотелось (всё же можно и нагоняй получить), и она покорно ответила, сократив всё в несколько предложений:       — Это волшебная школа, — произнесла она и посмотрела на мать. Та кивнула, подталкивая продолжать. Ева оживилась: — Это учебное заведение, где учатся… волшебники?       Мать снова кивнула, и глаза девочки загорелись:       — Значит, магия действительно существует?! А драконы? А единороги?!       Ева вскочила с места. Ноги, словно пружины, подбросили её вверх, и теперь она металась по комнате, не в силах усидеть на месте. Руки возбуждённо размахивали в разные стороны, а слова срывались с губ, как скороговорка. Ей не терпелось услышать ответ — как можно скорее.       Миссис Бекер подняла руку ладонью вперёд, приказывая дочери успокоиться и дослушать до конца. Но было поздно — Ева уже завелась. И мать это поняла.       — Ева! — резко окликнула она.       Девочка резко остановилась и тяжело приземлилась на ноги — до этого момента она скакала, словно взбудораженный кролик. Озадаченно посмотрела на мать. Миссис Бекер устало вздохнула и вновь потёрла виски — как делала всегда, когда терпение подходило к концу. Несколько глубоких вдохов — и она заговорила:       — Сядь и дослушай до конца, — твёрдо сказала женщина. Видя, как в нетерпении мёрзнет дочка, добавила с нажимом: — Все вопросы — после рассказа. — И, поймав взгляд Евы, уточнила: — Ты поняла?       Ева кивнула. Осторожно присела на край дивана и сжала руки в кулаки. Внутри всё бурлило — эмоции теснились, как кипящая вода под крышкой. Но она постаралась сдержаться. Надо дослушать. Надо понять.       — Это всё, что ты поняла из письма? — уточнила мать.       Девочка снова кивнула, но уже через секунду возбуждённо воскликнула:       — Нет! — и тут же осеклась.       Миссис Бекер закрыла глаза и махнула рукой, разрешая продолжить. Ева не заставила себя ждать:       — Значит, в мире существует магия. Значит, живут волшебники. Значит, есть специальные школы для таких, как они… — тараторила она, пока вдруг не запнулась.       Её осенило.       Ева перевела неверящий взгляд на мать. Но миссис Бекер лишь кивнула — не объясняя, а как бы приказывая: «Договори».       Ева поёрзала на диване и, едва не свалившись, тихо вымолвила:       — Значит… и я тоже волшебница? — голос её дрогнул, будто она сама не верила в то, что говорила.       Девочка с надеждой посмотрела на мать, но та молчала. Долго. Ева успела несколько раз пересесть поудобнее, дюжину раз пересчитать пальцы на руках и ногах, но женщина всё молчала. Девочка ждала — хоть какого-то знака: подтверждения или опровержения.       Но лишь через минуту, которая казалась вечностью — время тянулось, как густая патока, — женщина наконец заговорила:       — Да, — просто сказала мать.       И в тот же миг Еву будто прорвало — неконтролируемый поток эмоций вырвался наружу. Но в следующую секунду она застыла, поражённая услышанным. Всё тело налилось тяжестью, мысли сгустились, как грозовые тучи. Ева замерла в ступоре.       Ева несколько раз успела прокрутить в голове сказанное миссис Бекер, и чем чаще она вспоминала — тем сильнее тревожилась. В этом «да» было не просто согласие. Оно прозвучало как приговор — словно мать только что приняла тяжёлое, неотвратимое решение. Такое, за которое очень скоро придётся платить.       — А почему… — начала было Ева, но тут же осеклась: мать снова подняла руку, пресекая вопрос.       — Я не знаю, — устало ответила женщина. Вздохнув, она взглянула дочери прямо в глаза. — Я правда не знаю.       И Ева поверила ей.       Смотря на мать, девочка ощутила укол вины. Женщина, которая всегда казалась ей всесильной — как настоящий супермен, — вдруг сдулась, утратила даже тень прежней силы. В её глазах плескалась печаль и затаённая тревога, а спина, всегда прямая, как палка, теперь сгорбилась, будто на плечи опустился неподъёмный груз.       Ева больше не задала ни одного вопроса. Решила, что ей пока достаточно и этой малой крупицы правды. Да и не хотелось расстраивать маму ещё сильнее.

***