Не по уставу

Под ногами шуршали влажные листья. Лес стоял тёмный и тихий, лишь луна светила сквозь редкие просветы между кронами. Где-то далеко ухнула сова. В этом странном спокойствии шагали двое — один с вечно взлохмаченными серебристыми волосами и деревянным мечом, второй — с повязкой на глазу и мрачной складкой у губ. — Я тебе говорил, Такасуги, это плохая идея, — буркнул Гинтоки, зевая и почесывая затылок. — Стоит ли возвращаться ради этого отвара? — Сакамото встал на ноги на следующий день, — отрезал Такасуги, не оборачиваясь. — А если хочешь, чтобы он снова валялся с простреленной ногой и давал указания из-под одеяла, можешь возвращаться. — Да пусть валяется, — фыркнул Гинтоки. — Меньше болтает, больше дышит. Всем только спокойнее. А мне вообще нормально, наконец-то тишина. — Гин, — Такасуги резко остановился и обернулся. Его голос стал ниже. — Нам нужен он. Его корабли, его связи, его мозги. Сейчас как никогда. — Хааа~… — Гинтоки ссутулился и потянулся. — Идём-идём. Только скажи честно: ты ведь не ради Сакамото этот отвар хочешь? Тебя не покидает мысль, что у того старика может быть что-то… что поможет и другим? Молчание повисло на миг. Такасуги не ответил. Только продолжил путь вперёд. — Тц, — Гинтоки догнал его. — Я знал. Так и знал… — Нет, — глухо сказал Такасуги. — Я просто хочу, чтобы в следующий раз у нас было хоть что-то, что поможет выжить тем, кто останется. Шаги затихли в траве. — И всё равно… — Гинтоки посмотрел в небо. — Если он снова сварит мне ту бодягу с жабьим дыханием и корнями из-под кургана, я сбегу первым. — Беги. Но сначала выясни, что было в той настойке. Они уже прошли половину пути, когда Гинтоки резко остановился. — Почуял? — пробормотал он, ноздри дрогнули. — Дым, — тихо сказал Такасуги. — И свет… там, впереди. Где-то между деревьями замерцало багровое зарево которое никогда не сулит ничего хорошего. Потом треск. Что-то упало. Затем крик. Пронзительный, рвущий, как нож по натянутой струне. — Чёрт! — Гинтоки сорвался с места. Такасуги уже мчался вперёд. Они вылетели на поляну, и сразу ударило в лицо: пламя. Дом старика, тот самый, что спас их всего неделю назад, был объят огнём. Крыша уже рушилась внутрь, а из окон вырывались языки пламени. Всё горело словно кто-то облил бензином и поджёг. — ОТЕЦ!!! — женский крик прорезал ночь. — Чёрт… — Такасуги первым рванулся к входу. Гинтоки следом. Внутри всё было затянуто дымом. Кашляя, они пробились через коридор, пригнувшись. Где-то в дальнем углу комнаты, под обломками перекрытия, застрял старик. На нём лежали балки, доски, пыль и горячий пепел. Над ним девушка. Рин, с исцарапанным лицом, обгоревшими рукавами, она пыталась тянуть его за руки, за плечи, вскрикивая от отчаяния: — Папа! Папа, пожалуйста! Вставай! Ты же сказал, что мы теперь в безопасности! Пожалуйста! Я не могу одна! — Рин… — прохрипел старик, глядя в глаза дочери. — Уже… поздно… Не тяни… Такасуги и Гинтоки подбежали почти одновременно. — Помогите! Пожалуйста! — Рин обернулась к ним, глаза в слезах, сажей испачканное лицо. — Он… он спас вас, помните?! Спасите его! Гинтоки попытался взяться за балку, но старик лишь покачал головой: — Нет… Слишком поздно. Балка придавила позвоночник. Не вытянуть… не успеете. Пламя… уже здесь. Он схватил Гинтоки за рукав: — Спасите её. Это всё, что у меня осталось. Прошу… заберите мою дочь. — …Чёрт, — тихо выдохнул Гинтоки. — Гин, — Такасуги коротко кивнул. Гинтоки подошёл к Рин. — Нет! Что вы делаете?! — Она замахала руками, пытаясь отбиться, — Папа там! Отпустите! Я не уйду! — Ты уйдёшь. Ты должна. — Гинтоки схватил её на руки, не обращая внимания на её царапающиеся пальцы и удары. — Твой отец так сказал. И я не спорю с умирающими. — НЕЕЕЕЕТ! ПУСТИТЕ! ПАПААА!!! — кричала Рин, вырываясь, пока они выносили её из дома. Огонь взревел. Что-то рухнуло позади них. …Рин кричала и плакала без остановки. Её маленькие кулаки беспорядочно стучали в грудь Гинтоки, слёзы стекали по грязному лицу, голос срывался в хрипы, но она не могла остановиться. Пламя за спиной, рухнувший дом, крики отца, запах дыма и крови — всё смешалось в едином кошмаре. Она не понимала, куда её несут. Не хотела бежать. Не хотела оставлять отца. — Поставь меня!.. Отпусти!.. — её крик рвался сквозь ночной лес, пронзая темноту. — Я не хочу!! Папа… папа там…!! Гинтоки не сказал ни слова. Он только крепче прижал её к себе. Дыхание у него сбивалось, руки ныли от напряжения, но он не остановился. Такасуги шёл рядом, проверяя путь и прикрывая их. Сзади всё ещё слышались всполохи огня. Рин вскоре уже не могла кричать. Слёзы всё текли и текли, но тело её обмякло — сначала затихли кулаки, потом дыхание стало неровным, а потом и вовсе прекратились всхлипы. Она уснула от полной, уничтожающей усталости. Когда они добрались до укрытия — старой полуразрушенной хижины среди скал, Гинтоки осторожно опустил её на сложенные одеяла. С минуту просто сидел рядом, глядя, как она спит, прижав руки к груди. Даже во сне её лицо было исказившимся от боли. — Не думал, что смогу нести кого-то и чувствовать, будто падаю, — тихо выдохнул он. Такасуги молчал. Только вытер меч от золы и подошёл ближе: — Думаешь, старик знал, что так будет? — Он знал, — Гинтоки посмотрел на Рин. Они замолчали. Лишь где-то вдалеке ухала сова и потрескивал ещё тлеющий в ущелье огонь. — Что теперь? — спросил Такасуги. — Теперь?.. — Гинтоки откинулся к стене, не сводя глаз с маленькой фигуры, укрытой старым плащом. — Теперь она одна из нас. Голова будто наливалась свинцом, глаза саднило, как после песчаной бури. Веки слиплись, каждый вдох отдавался слабостью в теле. Рин медленно открыла глаза. Всё вокруг расплывалось стены, свет, незнакомые силуэты. Глухо стучала боль в висках и в груди, но она жива. Она лежала на чём-то мягком, укрытая шероховатым и грубым старым плащом. Деревянный потолок над головой. Незнакомое помещение. Запах крови, пепла и… еды. Послышались шаги. Кто-то присел рядом. — Эй, ты жива. Вот, поешь, — голос был низкий, слегка хрипловатый, ленивый, но не холодный. Перед ней оказалась деревянная миска с рисом и кусочками засоленной рыбы. И фляга с водой. Она подняла взгляд. Белые растрёпанные волосы, лениво прищуренные глаза. Этот юноша… он держал её на руках? Рин не взяла миску сразу. Она просто смотрела. Молчала. Гинтоки тоже не торопился, только чуть помедлил, и тихо произнёс: — Прости. Мы… не успели спасти твоего отца — Его голос был сухим, без сантиментов. Ни оправданий, ни красивых слов. Только факт. Повисла тишина. Несколько секунд, казалось, ни один звук не проникал внутрь укрытия. Рин наконец покачала головой. Слёзы не текли — будто иссякли. — Этого не избежать было, — сказала она тихо, едва слышно. — Люди в деревне… они злые. Они всё помнят, — Она подняла взгляд, глаза всё ещё были мутными от усталости и боли — Отец… он не делил людей. Ни на хороших, ни на плохих. Ни на чиновников, ни на повстанцев. Он медик. Он лечил тех, кто просил. Просто… делал своё ремесло. А они… они не прощают даже за это. Она замолчала. Губы дрожали, но она держалась. Гинтоки не перебивал. Он просто отложил миску ближе и встал, как будто почувствовал, что ей нужно остаться наедине со своей болью. — Поешь, когда сможешь, — бросил он через плечо и, уходя, добавил: — Мы тут… не белые и не чёрные. Просто те, кому тоже негде больше быть. Гинтоки проснулся рано. Обычно солнце вытаскивало его из сна позже, ползучим светом по полу, по щеке. Сегодня иначе. Он открыл глаза, глядя в потолок, будто очнулся от глубокой воды. Сон ещё не отпустил, в ушах стоял крик, в груди тяжело билось сердце, а руки, казалось, всё ещё держали чьё-то дрожащее, обессиленное тело. Он медленно сел, провёл рукой по лицу. — А, чёрт… — пробормотал он, щурясь в потолок. Сон был один из тех, которые будто выдергивают тебя из прошлого за шиворот. Вспышки. Лица. Огонь. Слова, которые давно никто не произносил вслух. Он вздохнул, почесал живот и вытащил себя из-под футона. В доме было тихо. За окном скрипели ставни — раннее утро, город ещё только просыпался. Где-то в дальнем углу что-то заворочалось, скорее всего Кагура, уткнувшись в подушку, продолжала дремать, завернувшись в одеяло, как в кокон. Шинпачи, как всегда, появится с ворчанием и тряпкой минут через двадцать. У него, видите ли, чувство долга и график. Гинтоки, лениво потягиваясь, прошёл на кухню. Щёлкнул огнём под чайником, поставил его гудеть и сел у окна. Потянулся за свежим выпуском «Джампа», который нашёл вчера, пока шастал по району. Пальцы лениво перелистывали страницы, но взгляд цеплялся не за мангу. Он вспомнил её лицо. Рин. Недавно снова видел её. Шли тогда за Кондо, быстро, без времени на разговоры. Она была рядом с шинсенгуми. Вроде бы всё нормально, несмотря на то, как всё тогда закончилось. Когда он… приказал ей бежать. Он тогда смотрел ей в спину, и думал, выживет ли. И выжила. И теперь работает среди полиции. Вот так, оказывается, всё оборачивается. Гинтоки зевнул, отложил журнал. — Хм. Этот выпуск слабенький вышел, — пробормотал он, — даже от хандры не спасает. Раздался звук сдвигающейся двери. — Доброе утро, Гин-сан! — бодро сказал Шинпачи, входя с каким-то списком в руке. — Тут у нас пара дел. Одна бабушка потеряла зонтик, а другая… — Пацуан, — перебил его Гинтоки, не поднимая глаз. — Сегодня я отдыхаю. Шинпачи замер. — Что? — Сегодня у меня выходной. Видишь? Я даже не почистил зубы и не вставил контактные линзы, которых у меня никогда не было. Это официальный сигнал. — Это… Это так не работает! У нас агентство! У нас дела! — Ну вот ты и за главного сегодня. Поздравляю с повышением. — Гинтоки шлёпнул по плечу Шинпачи, протиснулся мимо него и потянулся, зевнув как кот. — А я пойду… Куда глаза глядят. В смысле куда желудок тянет. На улице было тепло. Гинтоки, засунув руки в рукава, шёл неспешно, прищуриваясь от солнца. Магазины только открывались, люди лениво пробирались по делам, а он — свободный, как утренний ветер. — Сегодня не хочу идти в ту забегаловку с рисом… — пробормотал он. — Повар там смотрит на меня так, будто я ему должен деньги. А я должен… но это не повод. Он повернул за угол, туда, где располагалась другая, не такая известная, но уютная закусочная. Там всегда было тихо, и сладкие бобы подавали с нежным, почти сливочным рисом. Колокольчик над дверью звякнул, когда он вошёл. — Добро пожаловать… — послышался голос пожилой хозяйки. — О, Саката-сан. Какое счастье, вы снова у нас. — Да уж, — кивнул он, садясь на своё привычное место у окна. — Только сегодня без весёлых историй, ладно? Просто тихая еда и никакой философии. — Всё как вы любите, — с улыбкой кивнула она. — Я всё помню. Он посмотрел в окно. В отражении мелькнула фигура с длинными тёмными волосами, проходящая мимо. Он замер на долю секунды… но образ исчез. — Наверное, показалось, — пробормотал он. А потом он снова взял в руки Джамп и откинулся на спинку стула. Колокольчик над дверью вновь звякнул. Он не обратил внимания, клиентов стало больше, хозяйка закусочной радушно встречала всех. Но следующая реплика заставила его бровь чуть дрогнуть. — О, здравствуй, Тоши! Как обычно? — Угу, — отозвался знакомый голос. — Хиджикатаспешл пожалуйста. Гинтоки даже не поднял голову сразу. Просто скосил взгляд в сторону и увидел, как Хиджиката, сняв с пояса меч, уселся за соседний стул. Лицо как обычно, мрачное и сосредоточенное, будто он пришёл не есть, а арестовывать кого-то прямо из миски. — О, так и знал, — пробормотал Гинтоки, беря Джамп обратно в руки. — Даже в мирные дни ты находишь, как испортить мне аппетит. — Хм. — Хиджиката чуть повернул голову. — Сказал тот, кто пачкает страницы манги рисом с бобами. Где уважение к печатному слову? — Джамп это не просто печатное слово. Это философия, душа нации. А бобы её достойное сопровождение. — Сладкие бобы и философия несовместимы, — отрезал Хиджиката, принимая из рук хозяйки свой поднос. — Только ты мог до такого додуматься. Спасибо, хозяйка, — добавил он, не забыв вежливо кивнуть, и взял палочки. — Всегда пожалуйста, — улыбнулась она. — Если вы с Сакатой-саном опять начнёте спорить, пожалуйста, без переворачивания столов, ладно? — Я не он, — буркнул Хиджиката. — Ага, — протянул Гинтоки, — Я эстет. Я не переворачиваю столы, я их украшаю присутствием. — Ты их разоряешь своим долгом за прошлый месяц, — парировал Хиджиката, хладнокровно зачерпывая рис с майонезом. Гинтоки поморщился, но ничего не ответил. Лишь снова уткнулся в Джамп, одновременно закидывая в рот ложку риса с бобами. Некоторое время они ели молча, параллельно бросая друг на друга оценивающие взгляды исподтишка. Оба это замечали, оба делали вид, что не замечают. — Ты ведь знаком с ней, да? — спокойно, почти не отрываясь от еды, спросил Хиджиката. Гинтоки не сразу ответил. Он перелистнул страницу Джампа, затем притормозил. — Хм? Не понимаю, о ком ты, — бросил он небрежно, но уголок глаза дёрнулся. — Не будь идиотом, — выдохнул Хиджиката, ставя палочки на подставку. — Рин. Я видел, как она смотрела на тебя в тот день, когда мы пришли за Кондо. Не как на случайного знакомого. Пауза. Гинтоки всё ещё делал вид, что дочитывает мангу. Потом, наконец, закрыл журнал и положил его на стол. Его взгляд потяжелел. — Она рассказала мне о джой, — продолжил Тоши. — А значит ты знаком с ней. Я хочу знать: кто она для тебя, и могу ли я ей доверять? — …Человек, которого я знал, давно умер, — тихо ответил Гинтоки, уставившись в кружку с чаем. — Вместе с той войной. Хиджиката внимательно смотрел на него. — Это не ответ. Гинтоки помолчал ещё немного, прежде чем заговорить снова, всё тем же глухим, сухим голосом: — Она сделала правильный выбор. Ушла. Пока не стало слишком поздно. — Он медленно поднял глаза. — А кто из нас может похвастаться тем же? — Значит, ты думаешь, ей можно верить? — Я думаю, — сказал Гинтоки, глядя прямо на него, — если она пришла к тебе сама, всё рассказала, это уже кое-что значит. Остальное решай сам. Но если ты ждёшь, что я выдам тебе больше, забудь. Это не по моей части. Хиджиката кивнул медленно, почти незаметно. — Я не просил этого. Некоторое время они сидели молча. Гинтоки снова углубился в мангу, Хиджиката доел свой рис, поставил миску чуть в сторону и достал бумажник. Хозяйка уже несла счёт, будто почувствовала, что разговор между двумя мужчинами завершён. — Как всегда, хозяйка, — сказал он спокойно, положив нужную сумму. — Спасибо. — Заходи ещё, Тоши, — с улыбкой кивнула она. Он поднялся, поправил рукава кимоно, мимолётно взглянул на Гинтоки, тот снова уткнулся в Джамп. — Постарайся не лезть туда, где снова начнёт пахнуть порохом, Саката, — сухо бросил Хиджиката, не оборачиваясь. — Не мой стиль, — лениво отозвался Гинтоки, не поднимая глаз. Хлопнула дверь закусочной. Наступила короткая тишина. За окном кто-то смеялся, мимо прошли дети с бамбуковыми мечами. Гинтоки перелистнул страницу, вздохнул и пробубнил: — И аппетит, как ветром сдуло… Ну, спасибо. Приятного, блин, послевкусия. Гинтоки зевнул, почесал затылок и лениво тащился по улице, раздумывая, не отменить ли выходной в пользу обморока. Закусочная не насытила ни желудок, ни душу. Он мечтал о дреме и татами. И чтобы никто, чёрт побери, не трогал. Дверь в дом он открыл ногой. — Эй! — донёсся голос Шимпачи. — Ногой дверь не открывают! — А рукой тоже неохота. У меня выходной, поцуан. — Он скинул сапоги, и двинулся к низкому столику. На столе, между чашками, сушёной рыбой и мангой, возвышалась гора писем — Это ещё что за завал? — пробормотал он, присаживаясь и проталкивая одно из писем с надписью «Срочно!» под стол. Шимпачи, протирая очки, вошёл из кухни: — Это твоя почта. За два месяца. Ты не разбирал ни одно письмо. — Я вообще-то практикую дзэн-безответственность. — Ага. А по-японски это называется «лень». — Это всё проклятая демократия, — мрачно сказал Гинтоки, разрывая конверт с рекламой якудзы-ломбарда. — Раньше за такое били палкой. — Там могут быть заказы, деньги, может, даже долги. Нам бы не помешало подработать! — Шимпачи подался вперёд. — У тебя нет больше отмазок. У нас нет сахара! Гинтоки зевнул, подтянул поближе всю кипу и начал неторопливо разбирать: “Вы должны 480 йен за доставку воды”… “Ищу пропавшего пса по имени Бетти”… “Скидка на массаж носа”… Но одно письмо остановило его руку. Конверт серый, плотный, не почтовый. Почерк аккуратный, с лёгким нажимом. В правом верхнем углу стояло: «К. Р.» Он замер. На миг даже перестал дышать. — О, ты что-то нашёл? — Шимпачи выглянул из кухни. — …Нет, — медленно сказал Гинтоки. — Просто счёт. За прошлое. Он провёл большим пальцем по краю письма. Он не открыл его сразу. А просто сидел, глядя на инициалы, и думал о том, как прошлое умеет возвращаться — не тогда, когда ты зовёшь, а когда у тебя выходной. Гинтоки развёрнул письмо. Бумага чуть пожелтела по краям. Чернила тёмно-синие, аккуратные строчки, немного неровные, будто писались на коленях, в спешке — или наоборот, после долгих раздумий. « Привет, Гинтоки. Не уверена, удивишься ты или просто отложишь это письмо в сторону. Не знаю, помнишь ли ты меня — по-настоящему. Но если да, то мне этого достаточно. Я в порядке. Наверное, ты уже что-то слышал. А может, не слышал вовсе. Но я решила сказать это тебе сама. Я сейчас работаю на Сёгунат. Как ни странно это звучит, да? Скоро я приеду в Эдо. Скорее всего, мы увидимся. Эдо не такой уж большой, особенно если ты знаешь, куда смотреть. Если это случится — пожалуйста, не подавай виду. Ни ты, ни Кацура, ни Сакамото, ни Такасуги, если вдруг судьба сведёт меня с вами. Я не хочу, чтобы кто-то знал, кем я была. Не сейчас. Не там, где я должна быть другой. Это не значит, что я забыла. Ты всё ещё… друг, Гинтоки. Да, именно так. Если когда-нибудь тебе будет нужна помощь — просто знай, я всё ещё на твоей стороне. Несмотря ни на что. Береги себя. Хотя бы раз. И не ешь так много сладкого, пока ещё есть твои зубы. — Рин » Гинтоки долго смотрел на письмо. Бумага слегка дрожала в его руках, но не от волнения, просто чай на столе давно остыл, в комнате было прохладно. Он провёл пальцем по краю листа, как будто касался её голоса, её дыхания между строк. — «Гинтоки», — пробормотал он, чуть усмехнувшись. Письмо он перечитал дважды. Не спеша. Глаза его скользили по знакомым буквам, будто каждое слово раскручивало клубок памяти, тянуло за старые шрамы, те, что уже не болят, но всё ещё отзываются глухо в дождливую погоду. Он не стал говорить: «ты не должна была писать» Не подумал: «почему не пришла сама». Нет. Он знал — это всё неважно. Важно было то, что она жива. Что выбрала путь — и идёт по нему. Даже если это дорога в противоположную сторону. Он закрыл письмо, аккуратно, будто боялся смять что-то важное, вложил его обратно в конверт и убрал в ящик стола. Не в мусор. Не под подушку. Просто туда, где хранятся вещи, которые не нужно перечитывать, чтобы помнить. Спустя мгновение он всё же встал. Потянулся. Убрал чашку. Взял меч и бросил его на плечо, как всегда, небрежно. Словно собирался просто выйти за хлебом. Но в глазах мелькнуло принятие. Пусть у неё теперь своя жизнь. А он… он пока просто сделает то, что умеет лучше всего — будет рядом, даже если издалека.