Y tú te convertiste en mi campo

Тусклый свет люстр рассыпался по залу, как ледяные брызги на стекле. Благотворительный вечер, собравший элиту города — от литераторов до промышленников, — шел своим чередом: бокалы звенели, ленты разрезались, артисты рассказывали туманные стихи под тихий аккомпанемент виолончели, а маски скрывавшие лица гостей кружились тут и там. Николай стоял у колонны. Он вертел в пальцах карточку приглашения — тонкий пергамент с золотым тиснением. — «Во имя света и любви к человечеству» — прочёл он вполголоса и усмехнулся. — Как иронично — добавил голос где-то сбоку от Гоголя и он обернулся к молодому человеку в маске, который наклонился прямо к уху обжигая шею Николая. — Каин… — выдохнул Блондин В зале смеялись. Смех напряженный, вымученный, почти отчаянный. Закуски, звенящие бокалы, разговоры, которые никто не слушал — благотворительный вечер подходил к пику своей бессмысленной элегантности. На сцене — скрипачка в черном, будто сама ночь держала смычок. Её игра была странной — слишком быстрой, слишком высокой. В каждой ноте будто скрежет ножа по стеклу. Гоголь хотел было повернутся всем телом к своему новому знакомому, но тот исчез, оставив за собой только тяжелый аромат Ладона. И вдруг — разряд. Как щелчок, как разорвавшаяся нить в сердце композиции — не громкий, но неестественный. Звук не вписывался ни в музыку, ни в реальность. Он был запрещён. И в нём было предупреждение. Скрипка резко умолкла. Кто-то неловко захлопал. Кто-то обернулся. Несколько лиц замерли. И тогда его увидели. На середине зала, в самом центре зеркального пола, как будто из ниоткуда — лежал мужчина. В белом фраке, с алой розой, торчащей из наружного кармана. Его рука вытянута, глаза застыли с выражением ужаса, рот чуть приоткрыт, как будто он вот-вот скажет что-то важное. Но больше он не сможет издать ни звука. Бокал выскользнул из пальцев, разбился на куски.Флейта издала душераздирающий визг, случайный, фальшивый. А потом началась паника. Люди бросились в разные стороны. Вокруг тела собрались гости, кто-то звал врача, кто-то охрану, но Николай не двигался. Он смотрел в лицо мертвеца, затем — на розу. Воспользовавшись паникой людей и своей способностью Гоголь «Выкрал» розу, та проткнула подушечку его указательного пальца шипом и пустила красную дорожку по руке и небольшому свертку приложенному к стеблю. "Ты один слышишь шёпот под пеплом. Но за правду придётся платить. Следующий, кто раскроет правду — замолчит." Гоголь окинул взглядом бальный зал. Его желудок взбунтовался, горло сжалось, в глазах заплясали темные круги. Холодные потоки липкого страха стекали по спине, а колени сделались ватными. Все звуки зала — шёпот, крики, топот — смешались в вязкое, приглушённое жужжание. Мир вокруг утратил форму: только труп, кровавая роза, страшная записка и... странное ощущение чьего-то взгляда между лопаток. Он шагнул назад, будто споткнувшись о собственный ужас. В первый миг Гоголь даже не осознал, что отпрянул назад — тело само решило за него. Леденящий ужас поднялся где-то из живота и растекся по венам, сковывая каждую мышцу. "Ты следующий." Эти слова врезались в сознание, как раскалённый нож в сырое дерево. Николай чувствовал, как внутри него рвётся нечто невидимое, ломается последняя тонкая нить между разумом и безумием. Словно в комнате стало нечем дышать, воздух пропитался запахом крови, затхлости и чего-то ещё — сырого, разлагающегося. Мысль о смерти вцепилась когтями в разум.Не как отстранённая идея, не как печальный финал пьесы. Нет.Как чья-то жадная рука, уже обхватившая его горло. Гоголь впервые за долгое время почувствовал себя совершенно одиноким. Все знакомые лица вокруг — словно смазанные пятна. Все слова — только гул. В момент страха человек остаётся наедине с собой, и это одиночество страшнее самой смерти. "А что, если за мной уже идут? Что, если я уже обречён, как он?.."— прошептала в голове слабая, дрожащая мысль. Его пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти впились в кожу. Где-то внутри себя он пытался удержать остатки достоинства, не позволить себе закричать как ребёнок. Но в сердце уже бушевал панический вой. Николай краем глаза заметил лёгкое движение на балконе. Чей-то силуэт в тени — неуловимый, как призрак. Или это только его воспалённое воображение? Он шагнул назад ещё раз, задевая локтем стол с бокалами. Хрусталь зазвенел и затих. Гоголь выскочил из особняка, почти не помня, как оказался на улице.Широкие булыжные мостовые под его ногами дрожали, словно земля не выдерживала вес случившегося. Ночь была темной и глухой. Лунный свет лишь уродливо выхватывал из темноты клочья дыма и корявые тени. Ботинки с глухим стуком били по мостовой. Он не знал, куда бежит — прочь, подальше от запаха крови, от безжизненного тела, от невозможного страха, который теперь жил внутри него. Тусклый свет фонарей рассыпался бликами в его слезящихся глазах. На повороте Гоголь споткнулся о незаметный выступ камня. Мир перевернулся. С глухим шлепком он рухнул на землю, содрав кожу на коленях до крови. Острая боль вспыхнула, но он не сразу её почувствовал — всё было залито единственным чувством: беги! Руки дрожали. Колени горели. Пальцы судорожно шарили по булыжнику в попытке подняться. Он добрался до дома, почти ползком, задыхаясь от усталости и страха. Как только за ним захлопнулась дверь, Гоголь рухнул на пол у самого порога. И тогда его накрыло. Паника. Волной, чудовищной и липкой, она смяла всё внутри него. Грудь словно сдавило чьими-то железными руками. Воздух превратился в воду. Он судорожно хватал ртом пустоту, но каждый вдох был коротким, резким, словно его лёгкие превратились в сжатые кулаки. Мир поплыл перед глазами. Кожа покрылась липким потом. Сердце бешено колотилось, где-то в горле скапливался беззвучный крик. "Я умираю..." Мысль обожгла, как пламя. "Я умираю прямо здесь, один." Тело предательски дрожало, мышцы сводило судорогой. Он сжал руками виски, пытаясь остановить нарастающий вой в голове. Но тут раздался размеренный топот грубых сапог. И… последнее что помнил Никола - грубый толчок в спину, от нахлынувшего страха Гоголь потерял сознание. — Тебе разве не весело, Авель?) - грубо усмехнулся человек чей ботинок сейчас вдавливал тело в деревянный пол.