Прах наших звёзд

Гермиона едва держалась на ногах от усталости. Два часа сна, тревожные мысли и навязчивые воспоминания о вчерашней ночи в Малфой-мэнор не давали ей покоя. Она машинально перебирала документы на столе, но перед глазами стоял лишь один образ — Нарцисса, такая неожиданно живая без привычной маски холодного превосходства. "Почему это так важно для меня?" — Гермиона сжала виски пальцами. Её сердце сжималось от боли за обеих сестёр — за Андромеду, угасающую в палате Святого Мунго, и за Нарциссу, которая, кажется, впервые за долгие годы позволила себе быть уязвимой. А ещё... ещё было это. То, чего Гермиона боялась признать даже самой себе — странное, тревожное влечение, вспыхнувшее в тот момент, когда пальцы Нарциссы дрогнули, случайно коснувшись её руки. С резким вздохом она схватила перо и написала Гарри: "Срочно нужен совет. Кабинет, 15:00. Это важно." Гермиона не заметила, как пропустила обед. Голова тяжело упала на сложенные руки, а перед глазами представлялись образы — бледные пальцы Нарциссы, сжимающие край больничной койки, её сломанный шёпот: "Я не могу потерять и её..."Тишину разорвал резкий стук в дверь — два отрывистых удара, будто кто-то колебался между вежливостью и срочностью. Она вздрогнула, едва не опрокинув чернильницу. — Входите... — голос звучал хрипло. Дверь открылась, и в кабинет шагнул Гарри. Его зелёные глаза сразу же сузились — он узнал этот взгляд. Тот самый, который видел у неё после битвы за Хогвартс. — Ты не приходила на совещание, — он осторожно закрыл дверь. — И не ответила на три совы... Гермиона резко вдохнула, пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки. — Я... — голос сорвался. И вдруг — слёзы. Горячие, неудержимые. — Я не справляюсь, Гарри... Она сжала кулаки, но это не помогло — слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки. — Вчера... я была у Нарциссы. И... Пауза. — Она плакала, Гарри. Прямо передо мной. О своей сестре... о Тедди... — Гермиона закусила губу, но слова прорвались наружу: — А потом... потом она коснулась меня, и я... я испугалась. Не её. Себя. Потому что мне хотелось... Гарри молча встал. И вдруг — тёплые руки обняли её дрожащие плечи. — Ты не одна, — его голос прозвучал тише обычного. — Понимаешь? Но Гермиона знала — это неправда. Родители в Австралии, без памяти. Рон... Рон уже давно не писал. А Нарцисса... Нарцисса была такой же. Одинокой. Разбитой. И так же отчаянно пытающейся склеить осколки. — Она пригласила меня сегодня, — прошептала Гермиона, утыкаясь лбом в плечо Гарри. — В библиотеку... Гарри не стал спрашивать "зачем". Он просто крепче обнял её, гладя спину, как когда-то делала миссис Уизли. — Тогда тебе стоит пойти, — он отстранился, глядя ей в глаза. — Но если что... — Я знаю, — она слабо улыбнулась, вытирая слёзы. Но оба понимали — никто не сможет помочь ей разобраться в этом хаосе. Кроме той, что сама тонула в таком же. *** В больничной палате царил белый цвет — холодный, стерильный, как снег в запретном лесу. На кровати, застеленной белоснежными простынями, лежало тело — бледное, почти прозрачное, будто его уже коснулась тень Смерти. На подушке — лицо, когда-то живое, смеющееся, а теперь... лишь слабый отблеск былого. Нарцисса застыла в дверях. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Пальцы впились в дверной косяк, под ногтями крошилась старая древесина — но она не чувствовала боли. Только ледяное, всепоглощающее понимание: она опоздала. — Ты пришла, — прозвучал голос Андромеды. Не голос — шёпот, едва различимый, словно звук, доносящийся сквозь завесу между мирами. Нарцисса сделала шаг. Ещё один. Ноги подкосились, шёлковое платье зашуршало по каменному полу. — Я опоздала, — прошептала она. Андромеда медленно повернула голову. Глаза — те самые, в которых когда-то горел огонь, — теперь были пусты. — На тридцать два года, — ответила она, и в голосе не было ни гнева, ни упрёка. Только усталость. Нарцисса рухнула на колени, пальцы вцепились в край кровати. — Ты умираешь, — выдохнула она, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, как проклятие. Андромеда слабо улыбнулась. На губах выступила розовая пена — словно сама смерть пыталась быть красивой. — А ты всё такая же тактичная, — прошептала она, и в уголках глаз мелькнуло что-то, похожее на смех. Нарцисса схватила её руку. Кости под кожей — тонкие, хрупкие, как крылья феи, раздавленные в кулаке. — Прости, — вырвалось у неё. Андромеда закашлялась. Золотой амулет на её шее слабо вспыхнул — последние остатки магии, пытающиеся удержать жизнь. — За что? — спросила она. — За то, что отвернулась от меня? Нарцисса прижала лоб к её ладони. Холодной. Как мрамор надгробия. — За всё. Тишина. Глубокая, звенящая. Только слабый гул магических приборов — как жужжание далёких дементоров. — Я заберу Тедди, — сказала Нарцисса. — Ты не умеешь любить, — прошептала Андромеда. — Научи меня, — попросила Цисси. За окном завыл ветер. Где-то в коридоре закричал ребёнок — может быть, тот самый, ради которого всё это. — Он похож на Нимфадору, — сказала старшая сестра. — Он похож и на тебя, — ответила Андромеда. — Я устала, Цисси. Нарцисса целовала её пальцы — каждый сустав, каждую черточку, каждую линию судьбы. — Борись, — прошептала она. — За что? — За меня. — Ты всегда была эгоисткой, — слабо улыбнулась Меда. Нарцисса прижала её ладонь к своей груди. Сердце билось — бешено, отчаянно. — Ты всегда была сильнее. Их пальцы сплелись. Две сестры. Одна кровь. Одна история. Одна вина. — Расскажи ему про меня. — Приди и расскажи сама. — Я ненавидела тебя. — Я знала. — Я тоже. — Лжешь. Дверь открылась. В проёме стоял колдомедик в тёмно-синих одеждах, с волшебной палочкой в руке. — Время вышло. Нарцисса не двигалась. — Я вернусь. — Не надо. Но она знала — вернётся. Каждый день. До самого конца. Потому что это всё, что у неё осталось. Она вышла в коридор. Платье — в пыли. Руки — в царапинах. Душа — в клочьях. Но где-то внутри — искра. Может быть... ещё не всё потеряно. Она расправила плечи. И сделала шаг. *** Нарцисса уничтожила свою спальню. Зеркала — в осколках, хрустальные флаконы — в пыли, портьеры — изорваны в клочья, будто по ним прошлось стадо кентавров. Она не кричала. Она выла — глухо, хрипло, как раненый зверь в клетке, царапая ногтями по мраморному полу, оставляя кровавые полосы. — Меда... — её голос разорвался, превратившись в стон, в молитву, в проклятие. — Моя Меда... Нарцисса скрючилась на полу, пальцы судорожно впились в мраморные плиты. Ногти ломались и слоились, оставляя кровавые борозды — десять алых следов отчаяния. Каждое движение руки было попыткой стереть из памяти образ: бледное, почти бездыханное тело сестры; те самые пальцы, что сейчас слабо цеплялись за простыни, будто пытаясь удержать ускользающую жизнь. Но чем яростнее она царапала холодный камень, тем четче перед глазами стоял этот проклятый образ — Меда, её Меда, уходящая безвозвратно. Суставы побелели от напряжения, когда она с силой, достаточной чтобы сломать кость, провела кончиками пальцев по камню. Эпидермис на подушечках пальцев разорвался, обнажив розоватую кожу. Каждый нерв в кончиках горел адской болью, но Нарцисса лишь сильнее впивалась в плиты, будто через физическую боль пыталась заглушить душевную. Кровь - сначала отдельные капли, затем целые ручейки - заполняла микроскопические трещины в мраморе. В воздухе стоял медный запах гемоглобина, смешанный с ароматом дорогих духов, все еще исходящих от её запястий. Мышцы предплечий дрожали от перенапряжения, но Нарцисса продолжала царапать мрамор, пока ногтевые пластины не начали отслаиваться полностью, кончики пальцев не потеряли чувствительность, а кровь не начала пульсировать в такт бешеному сердцебиению, оставляя на камне ритмичные алые отпечатки. "Это я должна лежать там. Это я заслужила эту боль. Не она. Никогда она." Нарцисса Малфой ненавидела себя. Ненавидела свою надменность, которая оттолкнула сестру. Ненавидела свою статность, которая теперь казалась пустой ширмой. Ненавидела саму свою жизнь, потому что Андромеда умирала, а она — нет. Она забыла про встречу. Забыла про Грейнджер, про время, про всё, кроме одного — она опоздала. На тридцать два года. И вот теперь... Дверь скрипнула. Нарцисса не обернулась. — Миссис Малфой...? — голос Гермионы дрогнул. Она стучала — бесчисленное количество раз. Но услышав этот вопль — нечеловеческий, разрывающий душу, — вошла. И увидела не Нарциссу Малфой. Увидела сломанную женщину, рыдающую на полу среди осколков, ее аристократические бледные пальцы были в крови. — Уйдите... — прохрипела Нарцисса, но даже не подняла голову. Гермиона не ушла. Она сделала шаг. Потом ещё один. И вдруг — её руки обняли Нарциссу. Крепко. Без слов. Нарцисса застыла. А потом — разрыдалась снова, вцепившись в Гермиону, как в последний якорь. — Я не могу... — шёпот, полный отчаяния. — Я не могу её потерять... Гермиона не сказала "всё будет хорошо". Она просто держала её. Пока за окном сгущались сумерки. Пока осколки зеркал не перестали дрожать. Пока Нарцисса не замолчала. И тогда — только тогда — Гермиона прошептала: — Я помогу вам. Хотя бы попытаюсь. Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы разглядеть окровавленные пальцы Нарциссы. В полумраке комнаты раны казались черными, но когда лунный свет упал на её ладони, Гермиона ахнула — тонкая кожа была содрана до мякоти, ногти переломаны, будто она пыталась в одиночку разобрать каменную стену. — Ты... — голос сорвался, когда её собственные пальцы осторожно обвили запястья Нарциссы. Волшебная палочка дрогнула в воздухе: "Episkey..." Но магия сработала не сразу — будто сама рана сопротивлялась исцелению. Лишь на третий раз, когда Гермиона невольно прижала губы к тыльной стороне её ладони (не поцелуй — просто жест отчаяния), золотистые нити заклинания сплелись с каплями крови. Кожа начала затягиваться — медленно, будто нехотя. Гермиона водила подушечкой пальца по заживающей коже, улавливая едва заметную дрожь, учащенный пульс и странное, необъяснимое тепло, сохранявшееся вопреки всем законам лечебной магии. Нарцисса не отнимала руку. Даже когда магия завершила работу, их пальцы остались сплетенными — её бледные, почти прозрачные, и Гермионы — перепачканные её же кровью. "Я должна была прийти раньше" — подумала Гермиона. — В библиотеке есть… мазь для таких ран, — прошептала Цисси. *** Библиотека Малфой-мэнора тонула в полумраке. Огни в канделябрах приглушились сами собой, будто дом почувствовал — здесь нужно тише. Они сидели на старинной софе с вытертым бархатом, плечом к плечу, не говоря ни слова. Гермиона чувствовала дрожь Нарциссы — лёгкую, как крыло феи, задетое ветром. И вдруг — голова Нарциссы опустилась ей на колени. Гермиона замерла. — Прости... — шёпот Нарциссы был едва слышен. Её серебристые волосы рассыпались по коленям Гермионы, холодные и шёлковистые, как лунный свет. — Не извиняйся, — Гермиона не думала, рука сама потянулась, пальцы уткнулись в эти пряди. Они были мягче, чем она представляла. Нарцисса вздохнула — глубоко, сдавленно, будто впервые за годы позволяла себе дышать. — Я так одинока, Гермиона... Голос сорвался, и Гермиона почувствовала, как по её собственному животу пробежал горячий трепет. — Я ненавижу своё прошлое. Ненавижу себя в нём. Гермиона медленно провела пальцами по её волосам, заплетая и расплетая невидимые нити. — Ты не одна, — прошептала она. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в тишине библиотеки. Нарцисса прижалась щекой к её бедру, и Гермиона почувствовала — сквозь тонкую ткань платья — тепло её кожи. Что-то сжалось внутри Гермионы. Она наклонилась. Медленно. Неосознанно. Её губы оказались в сантиметре от мраморного лба Нарциссы, застыв в этом немом вопросе. Почему я... Запах цитрусов и сандала ударил в голову, смешавшись с чем-то тёплым, древесным — дорогим коньяком и слезами. Нарцисса замерла. Не дыша. Как будто чувствовала этот несостоявшийся поцелуй кожей. Гермиона отпрянула, но её рука не отпустила волосы — только сильнее вцепилась, будто боялась, что если разожмёт пальцы, Нарцисса рассыплется в лунную пыль. — Ты... — Нарцисса приподняла лицо, и в её глазах — не вопрос, а знание. Гермиона ощутила, как по спине пробежали мурашки. — Ничего. Это... ничего. Вранье. Самое сладкое вранье. Нарцисса медленно закрыла глаза, снова опуская голову ей на колени, но теперь её пальцы нашли руку Гермионы — нежно, почти невесомо обвили запястье. Ты не одна. Я тоже. Свечи догорали. Тени на стенах сплетались в странные узоры. А где-то в глубине особняка старые часы пробили полночь, будто подводя черту под чем-то, что ещё не успело начаться. Или уже началось. Просто никто не осмелился назвать это вслух. Гермиона продолжала перебирать серебристые пряди, пальцы скользили по ним, словно по струнам незримой арфы. Каждое движение рождало тихую мелодию между ними — ту, что слышна только сердцу. — Цисси... — её шёпот растворился в полумраке. Нарцисса вздохнула глубже, поворачиваясь к источнику тепла. Её губы случайно коснулись обнажённого колена Гермионы — мимолётно, как крыло мотылька. Обе замерли. В груди у Гермионы сладко сжалось. — Так давно... — Нарцисса прошептала так тихо, что слова едва долетели. — Так давно никто не... Фраза повисла незавершённой. Но Гермиона поняла. Поняла по дрожанию длинных ресниц, по тому, как плечи Нарциссы сжались перед тем, как окончательно расслабиться. Она наклонилась ниже, позволив губам коснуться макушки — не поцелуй, а тёплое обещание. Аромат цитрусов смешался с ванилью её духов, создавая что-то новое, общее. — Спи, — провела пальцами по виску, задерживаясь у изгиба челюсти. — Я здесь. Когда часы пробили час ночи, Нарцисса наконец уснула — впервые за годы не одна, с чужими пальцами в волосах. Гермиона не шевелилась, боясь спугнуть хрупкий момент. В темноте их дыхание синхронизировалось, становясь единым ритмом — первым общим ритмом чего-то нового. Что-то нежное распускалось между ними, как первый подснежник после долгой зимы. Гермиона не осмелилась пошевелиться, даже когда ровное дыхание Нарциссы подтвердило — та уснула. Её пальцы замерли в серебристых прядях, будто боясь, что любое движение разрушит это хрупкое перемирие. Но шея уже затекла, а нога под весом спящей женщины начала неметь. Осторожно, миллиметр за миллиметром, она откинулась на спинку дивана, подтягивая Нарциссу выше — к себе на грудь. — М-м... — та хмуро пробормотала во сне, лбом уткнувшись в её ключицу. — Тсс... — Гермиона прикрыла ей глаза ладонью, как ребёнку, и почувствовала, как ресницы дрогнули на её коже. Оставалось только обнять. Её руки осторожно обвили хрупкие плечи, прижимая Нарциссу так близко, что та смогла расслышать стук её сердца. Быстрый. Неровный. "Вот и ответ", — подумала Гермиона, глядя, как лунный свет рисует серебряные дорожки на щеке спящей. Спать она не станет. Не сегодня. Но позволит себе это — несколько часов неподвижности, пока мир за окном не зашевелится. Пока не придётся выбирать: разбудить её... или найти оправдание, чтобы остаться. "А пока — лишь тепло дыхания на своей шее. Лишь пальцы, бережно сжимающие складки её платья. Лишь эта хрупкая надежда, что с рассветом ничего не закончится — а только начнётся по-настоящему."