Прах наших звёзд

«...ἔλθε μοι καὶ νῦν, χαλέπαν δὲ λῦσον ἐκ μερίμναν, ὄσσα δέ μοι τέλεσσαι θῦμος ἰμέρρει, τέλεσον, σὺ δ᾽ αὔτα σύμμαχος ἔσσο.» Перевод: «Приди ко мне сейчас, освободи от тяжких забот, и всё, чего страстно жаждет душа, — осуществи, и будь мне верной спутницей в битве...» «Фрагмент Сапфо (перевод В.В. Вересаева)». Гермиона проснулась с ощущением пустоты. Солнечные лучи, проникая сквозь витражи, рисовали на её лице причудливые узоры, но тепло другого тела уже исчезло. Она протянула руку, коснувшись ещё тёплого места на диване. — Цисси? Тишина. Хорошо, что сегодня были выходные. Не нужно было объяснять смятое платье, не нужно было придумывать причины, по которым она провела ночь в библиотеке Малфой-Мэнора. Она приподнялась, поправляя складки тёмно-синего платья. В воздухе витал тонкий аромат — цитрусы и жасмин, смешанные с запахом пергамента. Гермиона уже собиралась уйти, когда раздались быстрые шаги. Дверь распахнулась с такой силой, что хрустальная ручка оставила вмятину на дубовой панели. — Гермиона... Нарцисса стояла на пороге, её обычно безупречные волосы были растрёпаны, а на бледных щеках горел румянец. Она дышала так часто, будто бежала через весь особняк. — Останься. — Голос дрожал. — Хотя бы до рассвета. Гермиона открыла рот, но слова застряли в горле, когда Нарцисса стремительно закрыла расстояние между ними. Холодные пальцы впились в её волосы, притягивая в поцелуй, который не оставлял места для вопросов. Это не было нежностью. Это была потребность. Гермиона почувствовала вкус чая с лимоном на губах Нарциссы, ощутила, как дрожат её бёдра, прижатые к ней. Она не сопротивлялась, когда Нарцисса толкнула её обратно на диван. — Почему? — выдохнула Гермиона, когда губы ненадолго расстались. Голубые глаза Нарциссы метались, ища ответа где-то за пределами библиотеки. — Потому что через час солнце поднимется выше, и я снова стану леди Малфой, — прошептала она, её дыхание обжигало кожу. — А сейчас... сейчас я ещё могу быть просто собой. Её пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы на платье Гермионы. — И кто же ты сейчас? Нарцисса остановилась, её взгляд внезапно прояснился. — Свободная. И когда их губы снова встретились, Гермиона поняла — это не просто страсть. Это исповедь. Первый луч солнца коснулся обнаженного бедра Гермионы, и Нарцисса взвыла от ярости. Ее пальцы — длинные, холодные, с уже снова идеально отполированными ногтями — впились в теплую кожу, оставляя красные следы. — Не двигайся. Гермиона попыталась приподняться, но Нарцисса прижала её бедра к дивану всей тяжестью своего тела. — Я не убегаю, — прошептала Гермиона, но Нарцисса не верила. Её пальцы скользнули вниз, раздвигая, встречая сопротивление, но не останавливаясь. — Ты мокрая, — прошептала Нарцисса, и в её голосе звучало не торжество, а голод. Гермиона закинула голову назад, когда один палец, потом второй вошли в неё медленно, безжалостно, так глубоко, что она почувствовала, как её тело сжимается вокруг них. — Цисси… — Замолчи. Нарцисса прикусила её сосок, заставив Гермиону взвыть, а пальцы ушли ещё глубже, крутясь, растягивая, забирая. Гермиона дёрнулась, пытаясь сжать бёдра, но Нарцисса развела их жёстче, шире, пригвоздив к дивану. — Ты думала, я позволю тебе уйти? Её большой палец нашёл бугорок, надавил, и Гермиона застонала, выгибаясь. — Нет… — Лжешь. Нарцисса ускорила движения, входя и выходя, чувствуя, как Гермиона сжимается вокруг неё, дрожит, теряет контроль. — Я… не могу… — Можешь. И тогда Нарцисса наклонилась, прижалась губами к её животу, чувствуя, как пульсирует под кожей её имя. Гермиона схватила Нарциссу за волосы, тянула, но та не отпускала, не замедлялась, не давала передышки. — Я… — Кончай. И Гермиона сломалась. Её тело затряслось, сжалось, взорвалось волнами, и Нарцисса чувствовала каждую, каждое содрогание, каждую пульсацию вокруг своих пальцев. Она не останавливалась. Не давала отдышаться. Входила снова. Гермиона застонала, слабо отталкивая её, но Нарцисса прижалась губами к её шее, чувствуя, как бьётся её пульс. — Ещё. — Не могу… — Можешь. И её пальцы ушли глубже, крутя, растягивая, пока Гермиона не закричала, не вцепилась в диван, не кончила снова, ещё сильнее, ещё безумнее. Солнце осветило их. Нарцисса вынула пальцы, облизала их медленно, не отрывая глаз от Гермионы. — Запомни это. Гермиона дышала прерывисто, тело её дрожало. — Я не забуду. Нарцисса улыбнулась — жёстко, без тепла. — Хорошо. Потому что завтра она снова станет леди Малфой. Но сегодня… Солнце поднялось выше, золотые лучи теперь плясали по обнаженным плечам Гермионы, но Нарцисса, казалось, этого не замечала. Ее пальцы — уже нежные, почти ласковые — скользнули по влажной коже, заставляя Гермиону вздрогнуть. — Ты не ответила на мой вопрос, — прошептала Нарцисса, губы её касались уха Гермионы, горячее дыхание смешивалось с прерывистыми вздохами. — Какой… вопрос? — Гермиона едва могла говорить, её тело всё ещё дрожало от предыдущего натиска. Нарцисса улыбнулась — не та жесткая, безжалостная улыбка, что была раньше, а что-то… мягче. — Скажи, а ты хочешь меня? Гермиона зажмурилась, чувствуя, как пальцы Нарциссы снова скользят вниз, лениво, будто пробуя на вкус каждый её вздох. — Да… — вырвалось у неё, больше стоном, чем словом. — Громче. Нарцисса не торопилась. Её движения теперь были медленными, изматывающе-нежными, будто она хотела растянуть каждый момент, каждое касание, как последнее. — Да! — Гермиона выгнулась, когда пальцы вошли в неё снова, но на этот раз без ярости, без боли — только невыносимая сладость, заставляющая её цепляться за плечи Нарциссы. — Хорошая девочка, — прошептала Нарцисса, мурлыкая почти по-кошачьи, губы её скользили по шее Гермионы, оставляя влажные следы. Гермиона не могла думать. Она только чувствовала — как пальцы Нарциссы крутятся внутри, как её собственное тело сжимается, пульсирует, требует больше. — Цисси… я… — Знаю, дорогая. Знаю. И тогда Нарцисса ускорилась, чувствуя, как Гермиона теряет контроль, как её стоны становятся громче, отчаяннее. — Кончай для меня. Гермиона вскрикнула, вцепившись в Нарциссу, пальцы впились в её спину, оставляя красные полосы. Нарцисса не останавливалась, пока последние судороги не отпустили тело Гермионы, пока та не обмякла под ней, дыхание прерывистое, губы полуоткрытые. Только тогда Нарцисса отстранилась, глядя на неё со странной смесью удовлетворения и грусти. — Завтра, — прошептала она, проводя пальцем по покрасневшей коже Гермионы, — я, возможно, скажу, что этого не было. Гермиона открыла глаза, пытаясь поймать её взгляд. — Но сегодня… — Сегодня, — Нарцисса наклонилась, целуя её в последний раз, — ты принадлежишь мне. Губы Нарциссы дрожали, когда она прижалась лбом к плечу Гермионы. Солнечный свет теперь казался слишком ярким, слишком откровенным, освещающим то, что должно было оставаться скрытым. — Прости... — её шёпот был похож на треск тонкого льда. — Я не знаю, что на меня нашло... Её пальцы, ещё минуту назад такие уверенные, теперь судорожно сжимали складки платья Гермионы, будто боялись, что ткань растворится между ними. Капли слёз оставляли тёмные пятна на синей материи. Гермиона осторожно приподняла её лицо. В голубых глазах Нарциссы бушевала буря — стыд, страх, что-то неуловимо хрупкое. — Ты плачешь, — констатировала Гермиона, стирая большим пальцем слезу. Та была солёной, как море, о котором они однажды говорили ночью. Нарцисса зажмурилась, её ресницы слиплись от влаги: — Я не плачу. Это просто... утро. Слишком яркое. Но тело её дрожало, а в голосе звучала та самая трещина, что появляется в голосе ребёнка, который слишком долго пытался быть храбрым. Гермиона притянула её ближе, чувствуя, как учащённо бьётся сердце Нарциссы у неё под пальцами. — Я не исчезну, — прошептала она в её волосы, вдыхая аромат жасмина и чего-то неуловимо горького. — Даже если завтра ты сделаешь вид, что не узнаёшь меня в коридорах. Нарцисса вцепилась в неё с новой силой, её ногти слегка впились в кожу: — Ненавижу, когда ты так говоришь. Как будто... как будто знаешь меня. — Я знаю, — Гермиона позволила губам коснуться её виска. — Знаю, что ты боишься. Что завтра тебе снова придётся быть леди Малфой. Тишина. Только прерывистое дыхание и далёкий звон посуды — слуги накрывали завтрак. — А сегодня? — голос Нарциссы прозвучал слишком громко в этой тишине. Гермиона улыбнулась, проводя пальцем по её скуле: — Сегодня ты можешь просто бояться. Можешь плакать. Можешь... — её губы коснулись уголка рта Нарциссы, — держать меня так крепко, как хочешь. Нарцисса рассмеялась — хрипло, некрасиво, по-настоящему: — Ты ужасная, Грейнджер. — Знаю, — Гермиона поймала её губы в поцелуй, чувствуя на вкус слёзы. — Но твоя. И когда солнце окончательно заполнило комнату, Нарцисса перестала сопротивляться. Её пальцы разжались, но не отпустили — просто стали держать иначе. Не как тюремщик добычу. Как утопающий — соломинку. *** Гермиона медленно провела ладонью по шее Нарциссы, ощущая под пальцами учащённый пульс. — Теперь моя очередь, — прошептала она, касаясь губами дрожащего века. Её пальцы скользнули к застёжкам корсета, такие неуверенные по сравнению с властными прикосновениями Нарциссы. Каждое движение было вопросом, каждое расстёгивание — мольбой о разрешении. — Ты... так прекрасна, — выдохнула Гермиона, когда шелковая ткань соскользнула с бледных плеч. Она целовала каждую новую открывшуюся часть кожи: впадину у ключицы, где скопился запах духов и пота, родинку под левой грудью — маленькую, почти невидимую, рёбра, слишком чётко проступающие под кожей — следы дней без сна. Нарцисса застонала, когда губы Гермионы обожгли сосок. Не кусая — просто обхватив, лаская языком, пока тот не затвердел. — Ми-она... — её голос сорвался, когда пальцы Гермионы нашли путь между бёдер. В отличие от властных движений Нарциссы, Гермиона входила медленно: сначала один сустав — пауза, потом второй — глубокий вдох в её шею, третий — и Нарцисса выгнулась, впиваясь ногтями в её плечи. — Вот так... — Гермиона прижалась лбом к её лбу, чувствуя, как дрожат веки Нарциссы. — Я не причиню тебе боли. Её пальцы двигались внутри с мучительной нежностью: круговые движения у самого входа, ленивые поглаживания вдоль влажных стенок, лёгкое давление туда, где каждый нерв кричал от чувствительности. Нарцисса рыдала. Не от боли — от невозможности выдержать эту ласку. Её тело, привыкшее к грубости, не знало, как реагировать на такую бережность. — Я не... я не могу... — Можешь, — Гермиона поймала её губы в поцелуй, слизывая солёные капли. — Просто отпусти. И когда Нарцисса наконец разрешила себе кончить, это было похоже на падение — медленное, неизбежное, с тихим стоном в горячую кожу плеча Гермионы. Они лежали, сплетённые, пока солнечные пятна не сместились по полу. Нарцисса первой нарушила тишину: — Ты... зачем так? Гермиона провела пальцем по её скуле: — Потому что ты заслуживаешь не только грубости. И в этом признании было больше близости, чем во всех предыдущих прикосновениях.