summer camp

      Лагерь «Солнечный берег» встречает Чонгука палящим июльским солнцем и суетой, что всегда бывает в начале смены, когда дети заселяются в свои комнаты, прощаются с родителями до следующих выходных, когда те приедут их навестить и передать различные сладости и снеки. Когда-то Чон сам был на их месте. Летний лагерь был самым любимым его местом, где каждое лето можно найти новых друзей и весело провести время под руководством опытных и добрых вожатых. Он до сих пор помнит, как в подростковом возрасте они с друзьями собирались по ночам в кровати и рассказывали друг другу страшные истории, пока кто-нибудь не придёт их проведать и не отругает за то, что они всё ещё не спят в такое время. Ещё он помнит, как перебирал еду в столовой, думая лишь о том, что надо поскорее вернуться в комнату и открыть свой тайник с чипсами и конфетами, которые по правилам лагеря нельзя было проносить на территорию, но он всё равно умудрялся. Чон помнит все дискотеки, на которых отрывался по полной, помнит, как однажды кто-то из старшего отряда дал ему попробовать пиво, от вкуса которого он ещё долго не мог отмыть рот, помнит даже свечки, где можно было поговорить о чём угодно и поделиться своими впечатлениями о прошедшем дне. Но теперь он стоит у ворот, сжимая в потной от волнения ладони сумку с вещами, в качестве вожатого. Теперь ему самому предстоит находить общий язык с детьми и стать для них человеком, которому можно довериться.       Чон с тревогой осматривает раскинувшуюся перед ним территорию. Главная аллея, усыпанная мелким гравием, ведёт к центральной площади с покосившимся флагштоком, на котором развевается выцветший лагерный флаг. По бокам теснятся корпуса. Чонгук точно помнит, справа дорожка ведёт к зданию столовой, за ней виднеются спальные корпуса, слева главный корпус, где как раз-таки и проживают вожатые, как ему объяснили.       Воздух густой и сладкий, видимо, из-за клумб, на которых высажены цветы, а главное — чистый из-за того, что лагерь со всех сторон окружает лес. Такого не бывает в городе. Где-то вдалеке слышится плеск воды — должно быть, это то самое озеро, куда так любил нырять брюнет. Когда-то он заплыл слишком далеко и ногой задел какую-то ветку или арматуру на дне, знатно перепугав вожатого. Уже через какие-то десять минут он сидел в кабинете медсестры, морщась от перекиси, которой обрабатывали его рану. Сейчас он, конечно, вырос и осознал всю опасность той ситуации.       Он сам отозвался на вакансию вожатого, потому что уверен, что прекрасно знает чуть ли не каждый угол в этом месте, и поэтому форс-мажоров в отряде, который ему дадут, должно быть по минимуму. Но это не отменяет того, что он всё ещё волнуется, переживает, что не справится со своей задачей. Всё-таки на нём будет большая ответственность. Чонгук глубоко дышит, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Это его первая смена вожатым, и он так хочет всё сделать правильно.       — Ты Чонгук?       Неизвестный голос звучит резко и неожиданно близко. Чон вздрагивает и резко оборачивается, чуть не выронив сумку.       Перед ним стоит парень чуть ниже него ростом, но с такой уверенной осанкой, что кажется, будто он смотрит на Чонгука свысока. Его пшеничные волосы, выгоревшие на концах от солнца, слегка растрёпаны, а узкие глаза с едва заметными морщинками у внешних уголков оценивающе скользят по нему, словно присматриваясь. Белая обтягивающая майка подчеркивает крепкие, но узкие плечи и рельефный пресс, а спортивные шорты облегают бёдра так, будто ткань под натиском сухих мышц вот-вот порвётся. На бледной шее поблёскивает тонкая серебряная цепочка.       — Да, это я, — отвечает Чон, машинально выпрямляя спину и склоняя голову в приветствии. — А ты..?       — Пак Чимин. Считай, твой коллега на эту смену, — представляется парень, не отвечая на приветствие брюнета. Он скрестил руки на груди, и Чонгук нехотя задерживает взгляд дольше положенного на его руках, сглатывая от того, как напряглись бицепсы, не скрытые даже коротким рукавом.       Когда Чон поднимает глаза, то тут же сталкивается с чужими, а на губах нового знакомого появляется хитрая ухмылка. Конечно, он заметил, как на него смотрят. Чтобы хоть как-то сгладить ситуацию, брюнет пытается улыбнуться в ответ, но выходит откровенно плохо. Внутри всё сжимается от необъяснимого волнения — возможно, от того, как пристально смотрит на него этот… Чимин. Его взгляд такой… пронизывающий. Будто он читает его как открытую книгу.       — Надеюсь, ты не из тех, кто сбежит отсюда после первой же истерики какого-нибудь ребёнка? — спрашивает Чимин, приподняв бровь. В уголках его губ играет едва заметная усмешка. — Мы сюда, в отличие от остальных, не отдыхать приехали.       — Э-э… нет, — выдавливает из себя Чонгук, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Я п-понимаю, что п-предстоит тяжёлая работа… Я…       — Отлично. Потому что я ненавижу тех, кто приезжает к детям, будучи ментально на их уровне. Надеюсь, ты покажешь себя с лучшей стороны, потому что сейчас от тебя за версту разит неуверенностью, — резко бросает Чимин и неожиданно швыряет ему ключ.       Чонгук едва успевает опомниться и поймать свободной рукой холодный металл, чуть не уронив при этом свою сумку. Снова. Ключ оказывается старым, с потёртой поверхностью и выцарапанным номером «7».       — Нас поселили в одну комнату. Давай, заноси вещи, — произносит Пак как-то слишком отстранённо, будто не особо рад этому, и разворачивается, направляясь в сторону главного корпуса, даже не удостоверившись, идёт ли Чон за ним.       Чонгук спешно семенит следом, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки. «Почему он сразу такой… резкий? Может, я что-то не так сделал?» — проносится в голове. Если с Чимином им действительно предстоит жить до конца смены, то надо как-то постараться наладить с ним контакт, может быть, подружиться, если это вообще возможно. Чон сам по себе не резкий, довольно мягкий и неконфликтный человек, и его всегда удивляет, как люди могут так обращаться с незнакомцами. Хотя… В их случае, наверное, Паку повезло больше, ведь его наверняка будут слушаться в отряде все без исключения.       Комната, которую им выделила администрация, оказалась небольшой, но уютной. Две узкие кровати с деревянным каркасом стоят буквально в метре друг от друга, а на них белое накрахмаленное постельное белье, как в поезде или больнице. Здесь определённо почти ничего не поменялось за пару лет, а точнее с момента, когда Чон был на смене в последний раз. У стены напротив двери, ведущей в душевую, стоит старый деревянный шкаф со сломанной дверцей. Ещё есть тумбочка между кроватями с выщербленными углами и всего одно окно, через которое косые лучи солнца попадают в помещение. На стене висит потертый плакат с правилами лагеря и расписанием смены. Оказалось, что у вожатых условия проживания отнюдь не лучше, чем у отдыхающих. Но Чон ловит себя на мысли, что соскучился по этой атмосфере.       — Моя кровать справа, я ее уже занял, так что выбора у тебя особо нет, — заявляет Пак, даже не глядя на Чонгука.       — Конечно… — бормочет брюнет в ответ, но внутри что-то ёкает. Видимо, характер у его коллеги не из простых. Если бы Чон был чуточку увереннее, то, возможно, ответил бы на эти саркастичные слова, но нет. Меньше всего на свете он любит конфликты.       Он молча подходит к своей кровати и начинает разбирать вещи, доставая из спортивной сумки аккуратно сложенные шорты, футболки, худи на случай, если будет прохладно, нижнее белье и другую одежду вместе с предметами личной гигиены и гаджетами по типу наушников и зарядки для телефона, стараясь не мешать Чимину, но тот, кажется, от слова «совсем» перестал обращать внимание на его присутствие. Чон украдкой наблюдает, как Чимин резкими, точными движениями раскладывает остатки своих собственных вещей в шкафу — всё аккуратно, по полочкам, без единого лишнего движения. Похоже, брюнет имеет дело с перфекционистом.       «Он вообще собирается со мной разговаривать?» — думает Чонгук, но озвучивать вопрос не собирается. Мало ли как блондин может отреагировать, вдруг посчитает, что Чон пытается его задеть. Брюнет отворачивается от парня, чтобы сгрести футболки и тоже подойти к шкафу. Он переминается с ноги на ногу, не зная, как привлечь внимание коллеги, который, судя по всему, не намерен отвлекаться от своего занятия.       — У тебя язык отсох? — неожиданно подаёт голос блондин, разворачиваясь на пятках к нему лицом.       — Ч-что?       — Не можешь попросить отойти или потерял дар речи при виде меня? — продолжает издеваться Пак. — Взрослый мальчик, но всё ещё стесняется, — бросает блондин напоследок, отходя в сторону своей кровати.       Чонгук чувствует, как горят его щёки. Этот парень… действует на него как-то странно. Он опять не смог ему нормально ответить, да и что надо было сказать на такое? Он принимается осторожно развешивать свои футболки на свободные вешалки, стараясь даже не смотреть на Пака, который что-то печатает в телефоне с невероятно сосредоточенным и серьёзным лицом. Чимин кажется таким… собранным. Каждое его движение выверенно, отрепетированно. Даже когда он просто раскладывал свои вещи, его осанка оставалась прямой, плечи — расправленными, подбородок — слегка приподнятым. Это человек, который определённо знает себе цену. И, кажется, цену ему знает теперь ещё и сам Чон, хотя вряд ли он признаётся даже самому себе, что новый знакомый ему в какой-то мере симпатичен.       «Интересно, он всегда такой?» — проносится в голове. Чонгук вздыхает и отходит от шкафа, принимаясь заправлять свою кровать. Ему вдруг стало неловко от того, как небрежно он обычно складывает свои вещи дома.       Когда он снова поднимает глаза и разворачивается, то ловит взгляд Чимина — тот стоит у окна и смотрит на него с непроницаемым выражением лица. Невозможно понять, о чём он думает прямо сейчас, но очень хочется. Их взгляды встречаются лишь на мгновение, и Чонгук первый поспешно опускает голову, чувствуя, как по щекам разливается тепло.       — В шесть ужин в столовой, — предупреждает Чимин, ломая неловкое молчание. — Твой отряд под номером два, они в спальном корпусе. Надо будет собрать и отвести, с вечера они под твоей ответственностью. Сейчас с ними другой вожатый, пока у тебя есть немного времени освоиться.       И прежде чем Чонгук успевает что-то ответить, он выходит из комнаты, громко хлопнув дверью.       Чонгук остается один в тишине, ловя себя на том, что сжимает в руках край покрывала. В груди странно тянет — то ли от обиды, то ли от чего-то ещё, чего он не может понять. За окном смеются дети, где-то кричит сорока, а в его ушах всё ещё звучит этот резкий, холодный голос. Почему-то.       Единственное, в чём он уверен на данный момент, — опаздывать нельзя, иначе ему очень не поздоровится.

***

      Столовая лагеря представляет собой просторное помещение с низкими потолками, заставленное длинными деревянными столами и скамьями. Стены выкрашены в бледно-жёлтый цвет, а на одной из них висит огромный плакат с изображением улыбающихся детей за столом. В дальнем углу располагается раздаточная зона с металлическими подносами и стопками тарелок. Воздух пропитан запахом еды — острым ароматом кимчи, сладковатым свежим рисом и чем-то жареным, от чего у Чонгука сразу заурчало в животе.       Но он не позволяет себе думать о том, как проголодался, пока не разберется с теперь уже официально его вторым отрядом. Повезло, что ему достались дети в возрасте от четырнадцати до пятнадцати, а не совсем малыши, с которыми было бы очень много хлопот. Возможно, администрация пожалела его в силу отсутствия какого-либо опыта.       Он следит за тем, как дети моют руки, показывает, где взять поднос и как набирать еду, затем провожает отряд к предназначенному для него столу с табличкой, на которой ручкой нарисована цифра «2». Только удостоверившись, что все приступили к трапезе, он сам накладывает на тарелку различные закуски, основное блюдо и пристраивается за одним из столов, где уже оживленно о чем-то болтают пара вожатых.       Чон здоровается со всеми, с кем-то даже знакомится, а параллельно тянется палочками за кимчи. Красные, обильно приправленные перцем листья капусты выглядят довольно аппетитно, но Чонгук, помня свой предыдущий негативный опыт, связанный с острой пищей, отщипывает совсем маленький кусочек.       Острота ударяет в нос и горло мгновенно, распространяясь по всему рту жгучей волной. Чонгук резко закашливается, а через пару секунд и слезы выступают на глазах. Он поспешно тянет руку к стакану воды, но в спешке задевает его рукой и опрокидывает. Холодная жидкость разливается по столу, и, кажется, слёзы на его глазах уже не только от жгучей остроты. Все в столовой, включая детей, резко замолкают.       — Ты что, никогда не ел острой еды?       Голос звучит прямо перед Чоном. Тот, всё ещё давясь, поднимает покрасневшие глаза и видит Чимина, который стоит напротив, держа поднос и смотря на него с нескрываемым раздражением. Пак оглядывает стол, где растеклась лужа, и пол, куда вода с края уже успела накапать. Стакан был почти полный, так что жидкости действительно много.       — Я просто… не ожидал, — оправдывается Чонгук, отодвигая злополучную тарелку подальше и вставая со своего места. Его язык всё ещё горит, а в горле першит. — Я сейчас всё вытру, т-только надо найти тряпку…       — Лучше пересядь на другое место, так от тебя меньше проблем будет, — выдаёт старший. — А то у нас на столе ещё пара стаканов есть, может, ещё и их опрокинешь?       — Я-я…       — Живя в Корее, впервые попробовал корейскую еду, серьёзно? Весь этот спектакль только из-за кимчи?       Несколько детей за соседним столом, услышав их перепалку, захихикали, и Чонгук почувствовал, как по щекам разливается жар. Он опускает глаза, сжимая в руках салфетку, которую уже успел схватить, чтобы попытаться вытереть разлитую воду.       — Я… Я просто не очень привык к острой пище, — тихо объясняет Чон, действительно отсаживаясь на другой конец стола, где тоже есть свободное место.       — Тогда зачем брал? — Чимин садится недалеко от него, намеренно громко хрустя морковкой, которую достал со своего подноса. — Здесь не ресторан, чтобы выбирать. Ешь, что дают.       Чонгук молча кивает, чувствуя, как внутри всё сжимается от обиды. Он снова берёт палочки и принимается ковыряться в своём рисе, больше для вида, чем от желания есть.       Чимин, как оказалось, является не просто вожатым. Отчего-то именно к нему подходят сотрудники столовой и другие вожатые, чтобы что-то уточнить. Скорее всего, он назначен главным или дежурным, поэтому вместо того, чтобы быстро съесть ужин, он раздаёт указания коллегам, которые подходят к их столу. Его голос, как обычно, звучит чётко и властно, без тени сомнения в каждом слове.       — Минхо, твоя группа после ужина идёт на подготовку к завтрашнему конкурсу. Не вздумай их распускать, как вчера, — бросает он стройному парню с вихрами. — А ты, Ынсо, проверь, все ли из твоего отряда на месте. Вчера двое сбежали после отбоя курить за корпусом.       Чонгук украдкой наблюдает за ним, получая от этого какое-то необычное удовольствие. Чимин кажется таким… уверенным. Каждое его слово воспринимается другими как закон, каждое движение наполнено какой-то внутренней силой. Ему бы хотелось так же иметь авторитет среди коллег и детей. Даже сейчас, когда Пак отвлекается на еду, откусывая куски мяса с палочек, в нём чувствовалась эта странная властность. Его хочется слушаться, ему хочется подчиняться.       Возможно, после этого инцидента Чимин его ненавидит. Или он уже слишком много на себя берёт, ведь Пак не удостаивает его даже гневным взглядом. В груди ноет какая-то непонятная боль — не столько от насмешек, сколько от того, что этот парень, кажется, вообще не воспринимает его как равного.       Чон так увлекается своими мыслями, что не замечает, как к их столу подошла девушка-вожатая и села рядом с Чимином.       — О, это твой новый сосед? — весело спрашивает она, кивая в сторону Чонгука. — Как тебе наш лагерь?       Чон открывает рот, чтобы ответить, но Чимин перебивает его:       — Он пока даже с острой едой справиться не может, — усмехается он, и девушка прыскает. — Вряд ли справится с детьми.       Кровь приливает к лицу Чонгука моментально. Его снова опозорили. Он резко встаёт, едва не опрокинув скамью.       — Я… я пойду, — бормочет он едва слышно, хватая свой поднос. — Мне нужно… проверить кое-что.       Он поспешно направляется к выходу, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. За спиной он слышит смех и что-то сказанное Чимином, но даже не пытается разобрать слова. Ему просто хочется поскорее оказаться в их комнате, где никто не будет смотреть на него с этой смесью насмешки и презрения. Но приходится отнести поднос и умыться, чтобы отряд не увидел слёз на его лице. И вернуться в столовую, чтобы проследить за тем, как дети убирают за собой со стола и выходят из здания вместе с остальными отрядами.       Ему ещё предстоит сегодня провести несколько мероприятий, на которых следует быть собранным и уверенным в себе, чтобы подать нужный пример подрастающему поколению.

***

      Следующий день начинается с зарядки. Яркое июльское солнце только поднимается над верхушками сосен. Когда Чимин уже выстроил своих детей на главной площадке перед флагштоком, Чонгук, всё ещё сонный, только пересчитывал их и спрашивал, почему отсутствующих нет на месте. Но вскоре все отряды уже выстроились, и Чон занял своё место рядом со всеми вожатыми, поправляя мятый воротник футболки.       Площадка представляет собой ровный участок, посыпанный мелким гравием, с нарисованными белыми линиями для построения. По периметру стоят скамейки, на которых уже сидели самые сонные из детей, зевая и потирая глаза. Воздух поистине свежий и прохладный, но Чонгук уверен, что уже через пару часов здесь будет невыносимо жарко.       — Чонгук! — резкий голос Чимина заставляет его вздрогнуть. Тот стоит перед строем детей и смотрит на него с явным недовольством. — Если ты сам еле шевелишься, как ты детей заставишь?       Чон оглядывается, понимая, что зарядка уже началась. Она проходит всегда одинаково — вожатые разных отрядов поочерёдно показывают движения, а ребята выполняют их под задорную, весёлую музыку. Кажется, очередь дошла до Чонгука.       Брюнет чувствует, как десятки детских глаз устремляются на него. Он краснеет и начинает разминать плечи, пытаясь ускорить темп своих движений, хотя терпеть не может эти резкие движения с утра.       — Я стараюсь! — бормочет он, чувствуя, как предательски дрожит голос.       — Стараешься? — Чимин ехидно выгибает бровь. — Дети стараются! А ты должен показывать пример!       Несколько ребят смеются, а Чонгук старается не показывать, как внутри закипает злость. Его руки непроизвольно сжимаются в кулаки, но он лишь втягивает голову в плечи, продолжая механически повторять упражнения. Кажется, Пак уже переходит черту.       Ладно, Чонгук никак не реагирует на издёвки, пока они не являются показушными, чтобы специально выставить его с худшей стороны в глазах окружающих. Видимо, Пак почувствовал безнаказанность и решил, что Чон будет терпеть, поэтому над ним можно издеваться. Чонгук бы прямо спросил у блондина, за что тот ему мстит, но вынужден сдерживаться при детях. Они не должны видеть никаких конфликтов, для них в лагере у всех идеальные взаимоотношения. Если вожатые, взрослые люди, не могут поладить друг с другом, то что говорить о детях? Есть ли смысл объяснять им, что ссоры ни к чему и на эту смену они должны подружиться и помогать друг-другу во всём?       Чимин, кажется, даже не зацикливает внимание на своих словах и реакции Чонгука. Он продолжил демонстрировать упражнения, его движения остались такими же чёткими и уверенными. Если бы Пак был не в его вкусе, если бы он не был геем, было бы намного проще. Чон бы точно смог поговорить со старшим, а сейчас он забывает абсолютно все обиды, наблюдая за его крепким, но изящным телом. Каждый взмах рук, каждый наклон — всё выглядит идеально отточенным. Даже его спортивный костюм сидит как-то особенно — не мнётся, не сползает, подчёркивая каждую линию тела. Разве человек может выглядеть настолько идеально?       Чонгук злится на себя за эту слабость, за то, что не может дать отпор. Но больше всего его злит то, что где-то глубоко внутри ему всё равно хочется заслужить одобрение этого резкого, неприступного парня.       После зарядки, когда дети разбегаются по отрядам, Чонгук остался стоять на площадке, глядя вслед удаляющейся фигуре Чимина. Тот идёт прямой, уверенной походкой, что-то объясняя подошедшему вожатому. Опомнившись только через несколько секунд, Чон зовёт своих детей, что уже успели разбежаться по площадке. Он собирает отряд, в очередной раз пересчитывая людей, и направляется в сторону столовой. На завтрак.       Ему не стоит расслабляться ни на минуту. У детей сегодня очень хорошее настроение, они оживлённо обсуждают предстоящую дискотеку. Первую за эту смену.

***

      Дискотека по классике проходит в актовом зале главного корпуса. Натянутые гирлянды мерцают, а под потолком крутится и переливается диско-шар. Музыка гремит из колонок, смешиваясь с криками детей и топотом кроссовок и туфелек по деревянному полу. В воздухе пахнет нагретым за день деревом из-за открытого нараспашку окна и подростковым парфюмом, слишком резким для этого тёплого воздуха.       Чимин стоит в центре танцпола. Он не стесняется танцевать и отрываться вместе со всеми. Его отряд — самые старшие, почти уже не дети — отжигал лучше всех. Многие уже не первый раз в лагере и знают, что такое дискотека, они ждут ее, чтобы прыгать в такт музыке, сталкиваться с другими плечами и выкрикивать любимые песни. Вот что сближает лучше любых командных игр. Девочки смеются, бросают на блондина взгляды, слишком взрослые для лагерной романтики, а он лишь снисходительно улыбается, но не опускаясь до их уровня.       Он знает себе цену. Знает, что невероятно красив.       А подальше от кипиша, у стены стоит Чонгук.       Его отряд развлекается неподалёку, в поле его зрения, но сам он не танцует. Ему кажется, что он будет выглядеть со стороны довольно странно, тем более учитывая его навыки в танцах. Тело брюнета, обычно послушное в спорте, на тренировках, здесь становится деревянным. Что сейчас, что пару лет назад. Но он не упускает возможности понаблюдать за Чимином, за тем, как тот двигается, как его белая футболка липнет к спине от пота. Оказывается, Пак красиво улыбается.       И Чон ненавидит себя за то, что не может отвести глаз.       Чонгук неожиданно для себя вспоминает произошедшее сегодня. На общелагерном мероприятии кто-то из отряда Пака назвал его «милашкой». Чон помнит, как сильно горели его щёки, как он попытался выйти из положения, что-то сказать, пока Чимин просто не засмеялся. В конечном итоге он сказал кому-то, что про вожатых так говорить не стоит, но брюнет хорошо запомнил его заливистый смех и пухлые губы, растянувшиеся в искренней улыбке.       Музыка в зале сменилась на что-то более ритмичное, и Чимин, поймав взгляд одной из девочек, делает пару манящих движений кистью, как будто он пытается ее позвать. Она игриво улыбается, но тут же взгляд Пака скользит дальше, зацепившись за Чонгука.       И вдруг — меняется.       Не то чтобы улыбка исчезла. Нет. Она просто стала… другой. Менее игривой. А когда Чон заметил, что тот направляется прямо к нему, сердце в груди делает кульбит и бьётся так, словно готово выпрыгнуть из груди в любой момент. Что он опять задумал? Чонгук оглядывается, заранее продумывая пути отступления.       — Не хочешь потанцевать? — Пак останавливается в полушаге от него, близко. Слишком близко.       — Я не умею, — выпаливает Чонгук слишком резко от неожиданности. То есть… Чимин зовёт его потанцевать?       — Все не умеют, — Чимин ухмыляется. — Но я научу.       И прежде чем Чонгук успевает возразить, рука старшего уже сжимает его запястье. Твёрдо. Чон пытается вырваться, больше по привычке, чувствуя во всём этом подвох, но Чимин лишь притягивает его ближе. Брюнет на секунду прикрывает глаза в попытке совладать с собственными чувствами. Он впервые так близко к Паку, что может буквально ощутить жар его тела.       — Расслабься, — шепчет Чимин специально так тихо, чтобы услышал только Чон.       От этих слов, произнесенных строгим, властным тоном, по спине младшего бегут мурашки.       Чимин резко разворачивает его спиной к себе, а руки кладёт на бёдра Чонгука, пальцами впиваясь чуть сильнее, чем нужно.       — Просто двигайся со мной.       Дети вокруг заулюлюкали, кто-то крикнул: «Ещё ближе!», но Чимин лишь покачал головой. Для них взаимодействие двух вожатых — это что-то очень интересное, требующее внимания. Для них это какая-то игра, а Чон готов в любой момент умереть то ли от стыда, то ли от смущения.       — Не мешайте процессу, — бросает Чимин через плечо. Он определённо уже успел наладить взаимоотношения со своим отрядом, те хорошо с ним общаются и слушаются, если того требует ситуация.       И вдруг включают другую мелодию. Медленный танец.       Чонгук машинально пытается отстраниться, но Чимин не отпускает, а наоборот — разворачивает к себе лицом и притягивает ещё ближе. Теперь их тела полностью соприкасаются, и Чонгук буквально слышит каждый вздох старшего, несмотря на громкую музыку.       — Ч-Чимин… — он задыхается. — Ч-что ты д-делаешь… Дети…       — Пусть смотрят, — Чимин ведёт рукой по его спине, останавливаясь у поясницы. — Ты же примерный вожатый, да? Хочешь подать всем хороший пример? Только сейчас можно отпустить себя, перестань напрягаться.       Чонгук дрожит.       — Ты сегодня… — он подбирает слова. — Не такой, как обычно.       Чимин наклоняется, его губы почти касаются уха брюнета:       — А может, я всегда такой, просто ты не замечаешь?       Чонгук весь танец думает над словами старшего, не понимая, к чему это было сказано. Чтобы не запутаться ещё сильнее, Чон вырывается из чужих рук и пулей вылетает из актового зала сразу после окончания мелодии. Ему определённо нужно на свежий воздух.

***

      Чон, постояв на улице от силы минут пятнадцать, решил пойти в комнату. Ребята ещё будут заняты примерно час, поэтому, возможно, у него даже получится вздремнуть или хотя бы полистать ленту в «Инстаграме». В главном корпусе, где обычно царила тишина, гремит музыка и слышен топот ног, поэтому заснуть у него вряд ли получится.       Чонгук садится на край своей кровати, глядя в окно. Всё-таки ему здесь нравится, несмотря на ответственность, которая на нём лежит, несмотря на подколы Чимина и постоянные крики детей. К тому же он просто не может всерьёз держать на Пака зло, если учитывать тот факт, что он ему всё же нравится. Чтобы не расстраиваться из-за невзаимной симпатии, Чон старается думать о хорошем. Всё же сегодня Пак больше не подкалывал его так язвительно, а даже бросал пару одобрительных слов.       Чонгук мотает головой и вздыхает, отгоняя от себя ненужные мысли. С чего он вообще решил, что блондин может быть нетрадиционной ориентации? Может быть, на дискотеке он снова над ним поиздевался, а Чон и рад хоть какому-то продвижению в их отношениях.       Вдруг дверь резко распахивается. И на пороге появляется… Чимин. Всё было бы логично, ведь это и его комната, если бы от парня не разило алкоголем. Как тот умудрился найти выпить? Они же совсем недавно виделись. Глаза Чона округляются от удивления, он неотрывно наблюдает за тем, как блондин, пошатываясь, идёт в сторону своей кровати и медленно опускается на неё, будто боится упасть. Он облокачивается спиной о стену позади себя и наконец поднимает взгляд на Чонгука.       — Ты чего сидишь один? — невозмутимо спрашивает тот. Его голос не плывёт и звучит вполне внятно, даже когда он в таком виде.       — Т-ты издеваешься? Почему ты пьяный? — выпаливает Чон.       — Не кричи, — просит Пак. — Я не пил почти. Меня коллега угостил одной бутылкой пива, и…       — Н-но…       — Тебя мама в детстве не учила, что старших перебивать нельзя? — хмурится блондин, Чон сразу тушуется. — Я вышел покурить. Давление упало, и никотин в голову ударил, вот и голова закружилась.       — Т-ты хорошо себя чувствуешь?       — Уже лучше, — пожимает плечами блондин. — А ты за меня переживаешь?       Чонгук краснеет и отводит взгляд, понимая, что его поймали с поличным.       — Я же всё вижу, можешь не прятаться. Я знаю, что тебе нравится на меня смотреть. Знаю, что понравился тебе. Боишься меня или стесняешься?       — Просто… — начинает Чонгук, чувствуя, как от слов старшего по коже пробежали мурашки.       — Ты всегда такой. Тихий. Слишком мягкий. Меня бесит, — ухмыляется Чимин, но в его ухмылке нет уже привычной колкости.       Чонгук хмурится, но прежде чем успевает что-то сказать в ответ, Чимин продолжает:       — Но… — он замолкает на мгновение, его взгляд мечется по Чону, а со стороны блондин впервые выглядит странно уязвимым. — Наверное, именно это меня в тебе привлекает.       — Ч-что? — удивился Чонгук.       — Думаю, ты нравишься мне. Такой мягкий, нежный. Ты мило краснеешь, когда смущаешься.       Чонгук молчит, пытаясь переварить полученную информацию. Скорее всего, до него ещё не до конца дошла вся серьёзность происходящего. Это не сон, не видение… Пак сейчас действительно признался ему?       — Ты просто… очень стараешься быть для детей ответственным и в меру строгим вожатым, а на самом деле они видят, какой ты на самом деле, — осторожно говорит Чимин. — Если бы ты был с ними собой, к тебе бы относились так же хорошо, как ко мне. Ты же обратил внимание на мои взаимоотношения с отрядом?       Чимин встаёт с кровати и протягивает Чону руку, чтобы тот тоже поднялся. Брюнет на пару сантиметров выше Пака, поэтому тому приходится смотреть на него снизу вверх, чтобы удержать зрительный контакт.       — Просто будь сейчас со мной собой. Я хочу увидеть тебя настоящим.       — Да? — шепчет Чонгук. — А ты… ты не ненавидишь меня?       — С чего ты взял? — не понимает Чимин. — Сначала я не понимал тебя, а теперь…       — А теперь понимаешь?       — Не до конца, но на пути к этому. Теперь я знаю, что ты из себя представляешь, и часто ловлю себя на мысли, что хочу поцеловать губы, которые ты часто поджимаешь, когда нервничаешь или напряжён.       Чонгук первый прижимает Пака к себе за талию и наклоняется, впиваясь в манящие пухлые губы. Поцелуй такой неловкий, но желанный. Чон чувствует вкус алкоголя на губах Чимина, его руки, вцепившиеся в его футболку, его тело, прижатое к нему…       — Раздевайся, — отстраняется блондин, когда понимает, что не готов оборвать этот вечер признаний простым поцелуем. Он хочет большего.       — Ч-что..?       Чонгук выглядит растерянным, но Чимин прекрасно видит, как тот возбуждён в этот момент. Он видит, как брюнет пытается сильнее прижать бёдра друг к другу, как дрожат его руки и как сильно он кусает щеку изнутри. Этот парень делает с ним что-то невозможное, заставляет желать его без какой-либо явной причины. Если хорошо подумать, то Чон за все дни, что они провели на территории лагеря, ни разу не сделал ничего провокационного, не сказал ничего пошлого или неоднозначного. Но у Чимина всё равно не было ни малейшего шанса устоять перед этим стеснительным и милым парнишей.       Пак впервые встретил человека, который смущается буквально от всего. Даже если у них ничего не получится, блондин никогда не забудет румянец на щеках Чона и его очаровательную улыбку, когда они танцевали на дискотеке, наплевав на окружающих.       — Я хочу тебя пиздец как, — старший переходит на шёпот. — Свечка у детей только через полтора часа.       — Н-но… м-мы не должны, — Чонгук опускает взгляд в пол, когда Чимин подходит ближе, почти вплотную к нему.       — Почему? Ты хочешь меня, я — тебя. Или мне сейчас мерещится, что твоя ширинка так сильно топорщится? — специально издевается Чимин. Он знает, как на Чонгука влияют грязные словечки. — Я больше не могу смотреть на тебя, не имея возможности дотронуться.       Когда Чимин кончиками пальцев дотрагивается до чужой пряжки ремня, брюнет чуть вздрагивает от неожиданности. Пак пока что лишь играется, дразнит. Он хочет добиться от Чона какой-то реакции, ответных действий.       Блондин ведёт рукой вверх, проходится по подтянутому прессу, по груди, задевая соски. И наконец до ушей доносится тихий стон, который брюнету не удалось подавить. Пак пальцами перехватывает его за подбородок, заставляя опустить голову. Пару секунд он смотрит в чужие кроличьи глаза, прежде чем податься вперёд и снова соединить их губы.       Чонгук отвечает. Медленно, несмело, но отвечает. Чимину даже не приходится перехватывать инициативу, потому что Чон теперь не претендует на главенствующую роль. И это ему чертовски нравится. Паку нравится держать всё в своих руках, контролировать ситуацию, доставлять удовольствие своему партнёру и наблюдать, как он постепенно раскрепощается.       — Чонгук-и, ты не выполнил мою просьбу, — напоминает блондин, нехотя отрываясь от сладких губ.       — А ты..? — тихо интересуется Чон, опуская руки к краю худи. Он не торопится его снимать, будто чего-то стесняется или ждёт.       — А я хочу посмотреть на тебя, — ухмыляется старший. — Ты же хороший мальчик, знаешь, что старших надо слушаться?       Чон в ответ лишь кивает, принимая факт того, что сегодня им будут командовать. Он никогда не признается в этом даже самому себе, но внутри действительно что-то ёкает от мысли, что Чимин будет иметь над ним почти полную власть, трогать где и как ему захочется. А Чонгук и не против совсем отдать власть над ситуацией в чужие руки, которым он доверяет, несмотря на все разы, когда он думал, что Пак над ним лишь издевается за излишне мягкий характер.       У Чимина и в мыслях подобного не было. Он привык привлекать внимание, подкалывая Чона первое время без задней мысли. Хотелось как-то сделать так, чтобы симпатичный коллега наконец перестал шарахаться от него и позволил им сблизиться.       Чонгук быстро снимает худи и отбрасывает его в сторону, делая это будто на нервах. Его пальцы заметно дрожат, поэтому с пряжкой ремня в одиночку справиться не удаётся.       — Тихо-тихо, — Пак убирает ладони младшего в сторону, отточенными движениями помогая ему расстегнуть ремень и ширинку. — Не торопись, за тобой никто не гонится.       — Я… знаю, — сглатывает Чон, заламывая пальцы от волнения.       Чимин хмурится, ведя ладонями по чужим бёдрам, чтобы избавить парня от брюк вместе с боксерами. Когда брюнет остаётся полностью обнажённым, его дыхание сбивается, а взгляд снова опущен в пол. Пак просто не понимает, чего тот может стесняться? Шикарные подкачанные бёдра, идеальный пресс, широкие плечи, рельеф на руках.       — Боишься? — спрашивает Чимин, отходя на пару шагов назад, чтоб как следует рассмотреть тело перед собой. Как Чонгук умудряется сочетать в себе груду мышц и такую мягкость, нерешительность? — Выглядишь так, будто я тебя заставляю.       — Я х-хочу этого, — признаётся Чон. — Но переживаю, что могу сделать что-то не так. Не хочется, чтобы ты потом пожалел о своём решении. Нам ещё жить вместе.       — Ты издеваешься? Мне хорошо уже от мысли, что это будет с тобой, — Чимин чуть ли не закатывает глаза. — Ложись на мою кровать, я сам всё сделаю.       — Т-ты…       — Сделай, как я сказал.       У Чонгука даже мысли не возникает ослушаться властного тона старшего. Почему-то слова Чимина заставляют что-то внутри него сжаться, а сердце забиться чаще. Возможно, это потому что ещё никто так с ним не обращался, никто не позволял в постели пытаться управлять им, потому что Чонгук и правда выглядит слишком маскулинным. Так, будто желает полного контроля как над партнёром, так и над всем происходящим. Все ждут от Чонгука строгого тона, применения силы и в постели, и в повседневной жизни, но он не такой и никогда не будет пытаться строить из себя того, кем не является.       Кровать издаёт жалобный скрип, когда Пак неожиданно седлает торс младшего, задевая обтянутой джинсовыми шортами задницей уже полувставший член младшего, который блондин старался всё это время игнорировать. Он подождёт, пока Чонгук сам попросит его дотронуться. А судя по тяжелому дыханию брюнета и покусанным губам, ждать осталось совсем недолго.       — Интересно, у Чонгук-и чувствительные соски? — произносит Пак с хитрой ухмылкой, когда проводит по груди младшего самыми кончиками пальцев.       Чонгук начинает мелко подрагивать от переизбытка чувств. Оказывается, ощущения в разы усиливаются, если ты не знаешь, каким будет следующее действие твоего партнёра. А Чон прекрасно понимает, что у него не получится предсказать, что собирается делать Пак в следующую секунду.       Когда блондин сжимает одну из чувствительных горошин пальцами, Чонгук еле сдерживается от того, чтобы перехватить руку старшего за запястье. Что он, блять, творит?       — Не дёргайся, — строгим тоном просит Чимин.       — Не надо… там, — Чон не хочет произносить это слово. Как будто ему стыдно признать, что у него чувствительные соски, ведь такие могут быть только у девушек? Ведь так?       — Почему, малы-ы-ыш? — Пак уже откровенно издевается, не прекращая тереть чужой сосок между пальцами ни на секунду. — Я же вижу, тебе нравится.       — Блять, это с-стыдно, — Чонгук уже тянет руки, чтобы закрыть ими лицо, но тут же оставляет эту идею, когда по одному из предплечий прилетает шлепок.       — Я хочу смотреть на твое лицо, — серьёзно произносит старший. — Пока я тебе не сказал, ты ничего не делаешь, что непонятного? Или мне нужно учить тебя, как быть хорошим мальчиком?       — Н-нет…       — Конечно, чего я ожидал, ты даже свой отряд воспитать как следует не можешь, — Пак внимательно наблюдает за реакцией Чонгука, пытаясь определить, не перешел ли он грань. — Сожми свою грудь руками для меня.       Чон, только услышав просьбу, уже готов кончить. И как Чимин умудряется произносить такие смущающие вещи таким будничным тоном? Если прямо сейчас кто-нибудь войдёт в комнату и увидит, как Чонгук двумя руками сжимает свою грудь, приближая их друг к другу, он тут же соберёт свои вещи и уедет из города, потому что это слишком стыдно. Таким его может видеть только Чимин, только ему дозволено видеть разрушенного Чона, который прямо сейчас готов сделать для него что угодно. Если бы Пак попросил его встать на колени, он бы встал, даже особо не раздумывая.       — Разве это стыдно? — Чимин смотрит младшему прямо в глаза, зная, как сильно тому хочется их отвести в сторону, спрятаться.       — Н-немного, — это ложь. Чонгуку очень стыдно быть в таком виде, когда хочется выглядеть перед блондином идеально.       — Мне прекратить?       — Н-нет! — почти выкрикивает младший в ответ.       — Не шуми, — хмурится Пак. — Ты сейчас очень красивый, Чонгук. Мне нравится видеть тебя полностью открытым передо мной. Не стесняйся себя.       — Я-       — Ты думаешь, что некоторых ласк достойны только женщины. Но я сейчас перед тобой и желаю тебе их подарить. У тебя очаровательные маленькие покрасневшие чувствительные соски, разве они не просят, чтобы их приласкали?       Чонгук в ответ что-то мямлит, не в силах нормально ответить от накатившего смущения. Чимин наклоняется и быстро чмокает его в губы, как бы показывая, что слова ему больше не нужны.       Чон не сдерживается и прижимает светловолосую голову к своей груди одной рукой, пока второй продолжает сжимать полушарие, когда Чимин наконец обхватывает губами вишнёвый сосок, вызывая у младшего смущённое мычание.       Пак чувствует себя невероятно голодным, буквально посасывая одну горошинку Чона, параллельно массируя свободной рукой другую. Чонгук прекрасен везде, и Чимин с радостью в будущем съест его целиком, пройдётся языком по внутренней стороне бедра, по крупным яичкам, по покрытому венками стволу… Позволит слюне стекать по подбородку, создать бардак, полный хаос, чтобы в голове остались только похоть и желание.       Когда Пак случайно задевает чувствительную кожу груди зубами, Чонгук несдержанно скулит, словно щенок, которому наступили на маленький хвостик.       — Больно? — Чимин отрывается от своего занятия, нежно поглаживая влажный от слюны сосок подушечкой большого пальца.       — Уже н-нет, — лепечет младший.       Чимин напоследок дует на горошинку, вызывая у Чонгука что-то похожее на всхлип, а затем меняет руку и губы местами. Пока пострадавший сосок продолжают массировать тонкие, ловкие пальцы, он переключается на другую грудь, сразу присасываясь к ней, как младенец. Оба соска уже вспухли от ласки, а Чон так сладко стонет, что от этого зрелища член Пака чувствует себя невероятно тесно в штанах. Он так сильно врезается в грубую джинсовую ткань, что у Чимина уже просто-напросто не получается это игнорировать. Он не может найти подходящую позу, то и дело ёрзает, задевая стояк брюнета, пока тот сам не сдаётся.       — Ч-чимин, пожалуйста… — просит Чонгук, в его голосе слышится мольба. — Х-хочу войти… Очень сильно.       — А ты заслужил? — Пак даже не сопротивляется, когда чувствует на своей ягодице чужую ладонь. Чон сжимает мягкую кожу, всё ещё обтянутую шортами, от нетерпения.       — Блять, — ругается младший. — Пожалуйста…       Чимин театрально закатывает глаза, наконец перекидывая ногу через торс Чонгука и вставая на ноги, начинает раздеваться. Быстро, неаккуратно, не заботясь о том, что из-за резких движений одежда может порваться. Ему всё равно на последствия этого вечера от слова «совсем». Главное, они счастливы, а потом может произойти всё что угодно. Он в любом случае запомнит этот день, даже если после лагеря их дороги разойдутся.       Когда Пак остаётся полностью обнажённым, он ухмыляется Чонгуку, который наблюдает за ним неотрывно и идёт в сторону его кровати. Чон встаёт и подходит к старшему, когда тот упирается коленями в его матрас и наклоняется, вставая в настолько откровенную позу, что у брюнета есть возможность рассмотреть буквально всё.       — Что ты…       — Я не хочу двигаться, мне лень, — Пак прогибается в спине. — Хочешь… сам трахнуть меня?       — Чимин, что же ты со мной делаешь? — выдыхает Чон.       — Можешь просто войти, я недавно мастурбировал, не хочу тратить время.       Не в силах терпеть еще дольше, брюнет плюёт на ладонь и размазывает слюну по всей длине члена. Другой смазки на территории детского лагеря им всё равно не найти. Только если обыскивать старший отряд, ведь Чонгук на все сто процентов уверен, что вчера вечером ему не послышались стоны из одной комнаты. Конечно, он ничего никому не сказал. Это подростки, что с них взять.       Чон старается действовать максимально аккуратно и медленно, когда наконец толкается, постепенно заполняя узкое нутро блондина, который, на удивление, очень высоко и красиво стонет. Чонгук кусает и так истерзанные губы, потому что от этих звуков он готов кончить в любой момент, а в их первый раз с Паком как-то не хочется ударить в грязь лицом.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Чон, когда входит по основание. Он останавливается, чтобы дать время блондину привыкнуть к его отнюдь не маленькому размеру.       У Чимина в груди расплывается приятное тепло от осознания, что о нём переживают. Он почувствовал, насколько трепетно и аккуратно брюнет постарался с ним обойтись, и у него это получилось лучше, чем у предыдущих партнёров старшего.       — Двигайся, — отвечает Пак, стараясь звучать как можно более уверенно.       Лёгкая боль от растяжения смешивается с тянущим удовольствием, расползающимся по всему телу, когда Чонгук начинает двигать бёдрами. Опять медленно, нежно, словно боится сломать Пака как какую-то куклу. Чимин знает, что тот способен на большее, но зациклен только на том, чтобы сделать приятно ему.       — Т-ты когда-нибудь трахал девушку? — выдыхает Пак. — Так, чтобы ее выделения брызгали в стороны, а яйца шлёпались о бёдра до красных следов?       — Эм… Нет, — как-то слишком тихо отвечает младший. — Я гей.       — А я трахал. И она потом два слова не могла связать и отрубалась сразу после оргазма, — Чимин тянет одну руку за спину, оттягивая ягодицу в сторону, зная, что Чонгук не упустит возможности понаблюдать за тем, как выглядит растянутая возле его члена дырочка. — Хочу так же, Чонгук. Сделай так, чтобы я больше ни о чём не мог думать.       Чон на эти слова рычит, ладонями сжимая талию старшего и притягивая его ближе к себе. Определённо, слова Пака произвели нужный эффект. Движения стали резче, сильнее, а легкие от скорости жгло уже через пару минут. В таком темпе Чонгуку удалось найти простату за считанные секунды, и теперь он будто назло вбивался в податливое тело только под определённым углом, заставляя старшего вскрикивать и протяжно стонать.       Чимин лишь дрожащими руками сжимает одеяло, стараясь в нем заглушить особо громкие стоны, потому что нет никакой гарантии, что мимо их комнаты кто-нибудь не пройдёт, особенно учитывая, что они находятся в главном корпусе, где помимо них ещё находятся комнаты других вожатых, комнаты, где ночует один из отрядов, канцелярия, кабинет администрации лагеря и актовый зал, где прямо сейчас находится куча людей.       Чон хрипло стонет, наблюдая сверху, как Пак мечется и красуется, показывая всем своим видом, как ему нравится. Чимин выглядит как мечта: тонкая талия, бледная кожа, даже несмотря на то, сколько времени они проводят в лагере под солнцем, стройные узкие бедра. Он кажется таким маленьким по сравнению с ним, но Чон прекрасно знает, кто на самом деле контролирует процесс.       Чимин чувствует, как Чонгук замедляется на грани оргазма, и сжимает кулак на своём члене, начиная дрочить быстрыми и дерганными движениями.       — Одновременно, — произносит старший охрипшим от стонов голосом. — Давай. Сейчас.       Чонгук в это же мгновение покидает растянутую дырочку, изливаясь в сторону на белые лагерные простыни, которые в будущем со ста процентной вероятностью будут использованы кем-то ещё. Чимин также пачкает спермой свой живот и постельное бельё, поэтому им остаётся надеяться, что пятна полностью отстираются.       — Блять, как я не хочу вставать, — жалуется старший, перекатываясь на чистую половину кровати. — А ещё свечку проводить.

***

      Чонгук просыпается, на удивление, хорошо. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, падает ему на лицо, а на душе почему-то впервые спокойно. Он медленно приподнимается на локтях, осматриваясь.       Комната пуста — кровать Чимина аккуратно заправлена. На тумбочке у кровати Чона лежит аккуратно свернутая записка. Он тянется к ней дрожащей рукой.       «Доброе утро, надеюсь, я дал тебе хорошую возможность выспаться. Я уже отвел твоих на завтрак, можешь не переживать по этому поводу. Прости за вчерашнее. Если хочешь, можем забыть. Или… нет.»       Чонгук расплывается в улыбке, прижимая записку к груди. За окном кричат дети, где-то поют птицы, а в его сердце с этого утра поселилось странное, тёплое чувство.       Он знает, что не забудет. Ни за что.