Милый папа

Англия, середина 1700 годов, даже ближе к середине 70. Типовое родовое поместье весьма богатых потомственных аристократов близь выезда из городища. Очередной бессмысленный день. Однако аристократы, в отличие от всякого рода бедной челяди, себе такое позволить могут. Как и могут позволить себе проводить дни не так бессмысленно, и уж тем более не страдая, в отличие от бедняков. Потомственным аристократам такое, в прочем, не понять — у них никто и никогда не страдал. Особенно одинокий мальчик, который родился сравнительно не давно — шесть лет назад, если точнее. Буквально пару дней назад справляли день рождение, которое вышло каким-то пресным и сырым, да еще и таким унылым, что вкус плесени до сих пор с языка не сходит. Хотя продукты, вроде, все были свежие — торгаши знали, кто и для кого у них это покупал, поэтому старались впихнуть не настолько дрянной товар, иначе сначала бы прогремел сканалал, мол, юного наследника благородного рода Баурунов, да еще и на его день рождение, благослови его Бог, объели!, а потом их бы еще и повесили. И это только в лучшем случае, ибо род мало того, что благородный, ещё и суровый, даже, можно сказать, жестокий, но они аристократы, им можно. Да и верные запуганные слуги знают, что юный господин ест только свежие блюда, поэтому каждый раз готовят ему что-нибудь новое, и чтобы оно обязательно было вкусным и сытным, ибо юному господину нужно много сил, ему еще расти, продолжать род, наследовать дом и богатство, быть мессией для всякой челяди, в частности для потомственных слуг, которых особо и не жалко — они свое уже отжили, отслужили, больше ни на что не годны — их и погубить не грех. Бог все простит. Хотя до Бога людям особо дела нет, все простит королевская чета, до которой Баурунам все-таки далековато. Малыш, конечно, знает, что даже несмотря на то, что он сынок из богатенького (и настолько же дрянного) рода, ему на плечи уже взвалили пока что непосильные в этом возрасте задачи, которые все равно придётся выполнять потом — улизнуть не получится. Хотя он мужчина, ну пока что еще мальчик, и у него куда больше прав и свободы… Он узнал слишком рано, но ему это знать стоит. Он имеет право знать о своих правах, он же не сын каких-то бедняков, которые выращивают свое потомство в ужасных и невыносимых условиях, и у которых прав меньше, чем у каких-то напудренных аристократичных девочек, которых юный господин уже видел — но пока что никакого отклика они у него не вызывали. Возможно, что такие кроткие, запуганные, сахарные милашки и впредь будут не в его вкусе — он уже видел бойких и дерзких крестьянских дочерей, иногда они пытались отстоять то, чего нет (свои права, например), как и видел, что ничем хорошим бунты даже девочек не кончались — но восхищали они его куда больше, чем такие же богатые и куда более покорные сверстницы. Малыш еще слишком юн для мыслей о том, что он бы хотел себе таких дерзких нищенок в подчинение, да и вплоть до смерти отца ему не позволят на что-либо глобально влиять и решать что-то самим — только после смерти родителя… …Что решил неизбежное как можно на дольше оттянуть. От судьбы не убежишь, такого мнения те единицы, что об этом знают, однако сынок своего отца считает просто странным. Отец сейчас опять в подвале, у него там своя небольшая лаборатория — в прочем, по меркам одного и маленького господина, этот подвал, да и сама лаборатория, просто огромные — и там он проводит какие-то исследования. Ищет так называемый «эликсир бессмертия», если верить ему, однако ребёнку в сущности все равно, что там, да как — он не видит мотивов, не знает причин, он видит лишь действительность, а действительность такова, что уже престарелому отцу — каким Ричард Баурун считался в обществе — также в сущности все равно, что там, да как — ему плевать на ребёнка, он его заводить не хотел, и уже покойную жену рожать на их шею еще один рот не просил — но того даже не просило, а требовало общество, против которого даже аристократия пойти не в силах. Так однажды и появился Дафак Баурун, юный наследник всего, что принадлежит Баурунам. Его отец — Ричард Баурун. Немного неприятный человек, в отличии от ребёнка, у которого на лице было написано, что он — ребёнок аристократов, лицо у Ричарда было достаточное простое, крестьянское, уже начавшее немного стареть. Он, признаться честно, сохранился хуже своих ровесников, так и уже седеть — а заодно и плешиветь — начал. Можно было бы сказать, что Дафак любит отца и таким… Да только он его не особо любит. Точнее, не любил вообще, и относился дерзко, да с прохладой, ибо точно также к нему относится отец в перерывах между игнорированием собственного сына — Ричард ребёнка просто не замечает, в то время как сын отчаянно хочет быть замеченным кем-то кроме как слугами. У него, можно сказать, кроме отца особо и никого и нет — мать умерла сразу же после родов, принеся в этот мир самого Дафака — жизнь за жизнь, так сказать — отчего с родственниками со стороны матери отец общения не поддерживает, а с родственниками отца мальчик плохо знаком — отец с ними намеренно оборвал всевозможные связи, как стал полноправным членом высшего общества, да и они по характеру были ничуть не мягче, отчего всем после прекращения общения стало только легче — так у них хотя бы нет конфликтов и стычек, которые могли бы появиться даже на фоне некой неприязни и ненависти — слуги о происхождении такого отношения друг к другу не знали, да им и не надо, а взрослые молчали. Дафак, в прочем, владеет информацией об этом очень поверхностно, да и знать не очень-то и хочет. Сейчас отец опять где-то внизу, ему до сына дела нет. Поэтому мальчик предоставлен сам себе, и его едва ли не единственное развлечение — помимо книг, которыми отец закарливает сына — это рассматривать семейные архивы, под которыми имеются ввиду различные портреты предков и даже потомков. Они есть на обоих этажах, а поместье у них двухэтажное, но особенно их много в гостиной — там у них есть белокаменный камин, и вокруг камина — различные портреты членов семьи, по большей части по линии отца. Сейчас около этого камина и находится мальчик — отец, бывало, говорил, что было бы неплохо толкнуть мальчика в этот камин, когда там пылает огонь, вот только он свою угрозу вряд ли приведёт в исполнение, да и камин сейчас все равно затушен, отчего камень на ощупь неприятно-холодный, Дафак может спокойно касаться его голыми ладошками. Родственники, в прочем, с отцом даже с портретов смотрят на мальчика как-то слишком уничтожительно. Однако Дафак так привык к тому, что его сильно недолюбливают, что как-то уже смирился, привык, и на подобное уже не реагирует. Один лишь портретный он смотрит на этот мир с каким-то неприятным удивлением. В жизни все не совсем так. Но художники за деньги на полотнищах все специально приукрашивают. Дафак свою мать, можно сказать, никогда и не знал — не прошло и нескольких часов, как она умерла, а ребенок, по понятным причинам, ничего из этого не запомнил… Поэтому о матери знал лишь со слов, да и те — крайне скупые. А представление о внешности матери у него благодаря оставшемуся портрету, да и она, признаться честно, не красавица — не худая, но и от пухлой далека, она производит впечатление несколько отекшей, со светлыми русыми волосами — у Дафака волосы куда темнее, тут он пошёл в отца — у отца волосы были темно-каштановые, однако сейчас начали тускнеть и белеть. А она, признаться честно, даже на портрете выглядит не очень, это даже ребёнку очевидно. Но на портретах все приукрашивают, а это значит, что в реальной жизни она выглядела куда хуже — ребёнок понимает это тоже. А потому уже сейчас даёт себе обещание, что жену будет выбирать себе сам, еще и в живую, лишь бы не вляпаться в то, во что вляпался когда-то отец. Ребёнок во многом еще наивен, а потому не осознаёт многих вещей, да и многое ему попросту не объясняется. Обязан ли единственный живой родитель? Спорный вопрос. Однако он свято уверен, что никому ничего не должен и не обязан. Отец даже с портрета происходит впечатление деспота с крестьянским лицом, да в дорогих одеждах, который еще и рано начал стареть — отцу нет и сорока, но он уже выглядит так, словно старше своего настоящего возраста лет на двадцать. Немного плешивый даже на картине, сейчас он ещё сильнее сбросил шерсть, однако его изображение не настолько седое, как есть в реальной жизни. И лицо не настолько сухое и сморщенное, зато глаза — злые-злые, питбульи. По мнению юного наследника, отец его — злой, как собака. И единственное в нем хорошее — это огромный кошелёк, благодаря которому Дафак не сын нищего. А он и на нищих, и на их детей, уже насмотрелся. Здесь есть и портрет юного наследника, который почему-то кажется вообще не в тему, Дафаку созерцать себя в принципе не особо нравится — такой маленький и одинокий, он кажется ещё и таким беззащитным… Даже на портрете. Особенно на портрете. У Дафака, как и у отца, волосы тёмные, а глаза, как и у матери, более светлые — зеленые, если точнее, редкий цвет глаз. У него симпатичное лицо с правильными чертами — у матери, говорят, когда-то что такое было, и он лицом в принципе больше похож на мать, чем на отца. Хотя что-то мальчику подсказывало, что родись он даже точной копией отца, больше его бы любить не стали. Если его вообще любят. Дафак мог бы ещё немного посмотреть на себя, да только сначала брезгливо морщится и возмущённо отворачивается, а потом вздрагивает, услышав скрип двери, да тихие шажки, сразу становясь каким-то возбуждённым — он уже на слух знает, что это отец, наконец-то решил покинуть подвал и выйти к обитателям этого дома, а это прекрасная возможность снова попытаться заявить о себе. Особенно если отец пройдет через комнату, в которой, есть камин, а у него тут больше особо троп и нет, так что они обязательно встретятся. Подсчеты сына оказались верны — Ричард действительно свернул в направлении этой комнаты, этого камина, даже не следя за дорогой — он сейчас был уткнут носом в записную книжку едва ли не буквально, настолько близко он держал ее к носу, даже несмотря на очки — и был настолько поглощен в свои мысли и записи, с задумчивостью вертя в руках перо, что сначала даже и не заметил выскочившегося ему под ноги сына. — Пап! Пап! Папа!!! — Сразу начал ныть сын, еще и на эмоциях начать жестикулировать руками, что казались смехотворно маленькими и тонкими — отец испуганно вздрогнул и оступился, едва не уронив себя прямиком на сына, который поспешил этим воспользоваться и крепко обнял родителя — Ричард от неожиданности вцепился худыми и острыми пальцами в плечи сына, но выронил ежедневник, что упал в опасной близости к камину — благо, что в нем сейчас огня нет. Бауруну-старшему понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что происходит в принципе — а ребёнок все это время так надоедливой верещал, что это подействовало весьма отрезвляюще. — Папа, папа, папа! — Пытался привлечь к себе внимание Дафак, облепив худое тело, что начинало казаться несколько более ветхим — Пап! Пап! Ну пап! — Что-что-ЧТО?! — Раздражённо взрыкнул Ричард, под конец уже практически гаркнув — ребёнок испуганно расслабил хватку и посмотрел на отца, чем родитель воспользовался и отлепил от себя надоедливого ребёнка, стиснув кисти сына словно тисками, смотря пусть не с ненавистью, но очень злобно, едва ли не скрипя зубами — Чего тебе надо?! — На повышенных тонах спросил отец. — Обрати на меня внимание, пап! — В открытую требует сын, с возмущением следя за тем, как отец склоняется к полу, поднимая записную книжку, и это вызывает в нем какой-то прям приступ злобы, отчего малыш возмущённо топает ногой — со всей злобы, что могла быть в ребенке, да еще и в таком возрасте. Отец игнорирует даже это. — Да-да, когда-нибудь. Может, чуть позже… — Суховато бухтит отец, вновь уходя в свои мысли — мальчик за это только сильнее обозлился на родителя, да вцепился своими маленькими ручками в белый халат и обиженно заверещал: — Ну, отец! — Отцом Дафак Ричарда называл только в крайних случаях, когда достигал наивысшей точки отчаяния — Обрати на меня внимание, прошу! Я не понимаю, если я тебе так не нужен, то зачем меня родили?! — Отстань от меня! И вообще, я твою мать об этом не просил! — Злобно рыкнул Баурун-старший, еще и возмущённо захлопывая записную книжку, чтобы никто не увидел, что он туда вписывает — Так, все, мне это надоело! — Весьма быстро сдался старик, не желая иметь дело с детской истерикой, а особенно — с истерикой собственного сына — Шарль! Бегом сюда! — Последнее он рыкнул себе за спину, обращаясь к воровато мелькнувшему силуэту, перекрывая истерику сына. Силуэт, в прочем, себя ждать не заставил, и почти сразу же, по ощущениям, вырос за плечом господина — это и был Шарль, один из наиболее молодых слуг. При этом таких хорошеньких и весьма верных. Хотя, возможно, это все временно, ибо этому юноше едва исполнилось 16 — но он уже заимел репутацию запойного пьяницы, ибо от него постоянно несло спиртом (иногда даже барским), да и с бутылкой его видели часто. Еще, поговаривали, он иногда использовал морфий, а то и опиум, отмазываясь, что так он усмиряет свои сильнейшие головные боли, которые лечению не поддаются от слова совсем. Причем хитрый и ушлый Ричард пытался своими силами поставить на Шарле эксперимент, да только ничего не исправил. Наоборот — кажется, он сделал только хуже. При этом алкоголь и наркотики ещё не истрепали Шарля, по крайней мере — не так сильно. Худющий, бледный-бледный, он выглядит крайне болезненно, у него всегда замыленный взгляд, причем глаза — разного цвета. Один голубой, другой — зелёный, а ещё и короткие светлые волосы — натуральный блондин от природы, он выглядит симпатично даже несмотря на свои уже затяжные зависимости. Он в принципе не самый плохой вариант даже супруга, ибо при всех своих зависимостях, он не буйный от слова совсем. По крайней мере, даже если он и может во время попойки шуметь и буянить, он точно никогда не будет причинять боль своей супруге — не будет ее оскорблять и уж тем более распускать руки. Конечно, возможно, это пока… Но обычно такие, как он, в характере не меняются, и остаются такими до конца своих дней. Обычно конец этих дней приближается весьма скоро, ибо с таким образом жизни, да еще и уровнем медицины, живут не долго. В прочем, пожалуй, этим Шарль Дафаку даже и нравится — в его глазах Шарль — это гордая сучка, которая просто отказывается умирать. А учитывая, насколько он проспиртован, смерть от какого-нибудь заражения ему точно не грозит. Шарль еще и до детей Дафака доживёт, а то даже ещё и до внуков. Возможно, что их всех он даже переживёт. Вы не смотрите, что Шарль из себя весь такой худой и ломкий, он куда сильнее, чем кажется — поэтому ему не составляет друга подлететь к юному господину со спины и туго обнять его, крепко прижав к своему не столько горячему, сколько теплому, телу, не позволяя малышу вырваться, как бы Дафак не ныл и истерил, а заодно и дёргался, сотрясая воздух так громко, что его, кажется, слышал весь дом, а то даже и за его пределами. Хотя, возможно, это потому, что Дафак еще маленький — будь он уже вполне взрослым юношей, то вряд ли бы Шарль с ним так легко справился. — Папа! Ну пап! Пап! — Истерил Дафак, состроив злобную мордашку, да иногда даже всхлипывая — его глаза предательски заблестели, вот-вот — и на щёки падут первые слёзы, еще и детские, не настолько солёные — самое чистое, что есть в этом грязном мире — Ну! Обрати на меня внимание, пап! Отец!!! — Последние прозвучало настолько отчаянно, что даже у Шарля от жалости сердце сжалось. Но быстро отпустило. Может, это и не жалость вовсе, а последствия алкоголизма дают о себе знать. — Все, хватит! — Рявкнул старик, злобно захлопнув ежедневник, который успел за это время снова открыть, даже на некоторое время осадив Дафака — тот замолчал, правда, так злобно насупился, что если бы люди могли испепелять глазами, то от старика осталась бы только горстка пепла, и лишь тихие всхлипы были слышны с его стороны — Шарль! Уведи этого паршивца, пока я его собственными руками не придушил! — Так что же вам мешает, мессир? — Тихонько шелестит Шарль и невинно так усмехается, после чего зарывается носом в тёмную макушку мальчика, да с ощутимым таким наслаждением втягивает запашок какого-то травяного настоя для волос — это не первый раз, когда он вел себя так вызывающе-странно, отчего Дафак иногда даже подозревал, что у его отца в подчинении какой-то маньяк, да только доказательств нет — Шарль ведёт себя достаточно скромно, пусть иногда и развязно, да и в принципе… Обычно. Чего-то настолько выходящего за рамки правил он не совершает, так что и по закону привлечь его не получится. А Ричарду, по хорошему, ничего не мешает придушить сына собственными руками, к нему бы даже и по закону никто не прикопался. Однако он по каким-то своим причинам все еще это не сделал. Он даже не порол сына и слугам таких приказов не давал, как-бы ему не говорили, что может быть да и стоило. — Не хочется грех на душу брать, — заскрипел старик, правда, таким тоном, словно придумал это только что — очевидно, он над этим не задумался. Хотя вряд ли ему было до этого. — Кхм, смешно, — под нос бросает себе Шарль, очевидно говоря больше себе, чем господину, который, в прочем, все равно уловил это — Какая разница? Одним грехом больше, одним грехом меньше… — Вот только ты меня не выводи из себя, Шарль! — Приказал престарелый господин — Вместе с этим паршивцем пошел вон! С глаз долой! И чтобы обоих больше не видел! — Ну пап!.. — Восклицает ребёнок, состроив несчастное и обесиленное выражение лица, однако был прерван Шарлем — тот весьма легко встал с ребёнком и даже взял его на руки, еще и уткнув лицом себе в плечо, после чего сказал: — Будем исполнено, мессир, — и не обращая внимание на сопротивление ребёнка, поспешил со своей ношей уйти, не желая попасть под горячую руку, и ещё больше не желая, чтобы пострадал ребёнок, на которого господин в теории мог реально накинуться — он особым терпением не отличается (вполне себе возможно, что это пока), а Шарль, к тому же, любит детей. Особенно таких хорошеньких, как юный господин. Дафак, в прочем, затихает быстрее, чем ожидалось, даже никакими успокаивающими настоями отпаивать не приходится — лишь немного сиротливо вздрагивает, только плотнее прижимаясь к телу Шарля, от которого сильно пахнет спиртом, однако не так сильно пахнет нечистотами, как от прочей черни (особенно от той, что с улицы), да как-то очень обессиленно вздыхает, что переходит в тихий всхлип — ребёнок даже заранее трет глаза маленькими ладошками, которые уже были наполнены слезами, пытается их смахнуть так, чтобы лицо не стало влажным — но по итогу только размазывает слезы по щекам, благо, что эта жидкость из глаз прозрачная, и не так сильно видна. Один всхлип, второй, третий — ребёнок не выдерживает и начинает тихонько плакать в рубаху своей прислуги, правда, сам слуга его с какой-то слишком лёгкой и жизнерадостной улыбкой игнорирует, неотрывано смотря перед собой — Дафак сейчас его за то ненавидит, но и где-то в душе при этом сильно благодарен, что Шарль… Просто Шарль. Такой, какой он есть, ни от кого не скрывается, ведёт разгульный образ жизни, и такой оптимистичный, что от этого нередко тошнит. Не поддерживает прямо, на словах, но хотя бы не ругается и от себя не гонит, всегда готов буквально и фигурально стать плечом, в которое можно поплакаться — Дафак все ещё ребёнок, к тому же из богатой семьи, и он ненавидит, когда его желания, хотелки и переживания игнорируют, однако на контрасте с его отцом, Шарль еще ничего так, отчего и обижается юный господин куда более слабо. Вот бы его отец был похож на Шарля. Такой же добрый, открытый, тёплый, он ничего не пытается достичь или открыть, он живет настоящим — и он поддерживает все причуды своего ребенка. Но его отец от Шарля далёк, да и у самого Шарля нет ни ребёнка, ни семьи — о его родителях в принципе ничего не известно, сам он о них не рассказывает, отчего и не ясно, живы ли они вообще. Однако многие думали, что нет, и полагали, что Шарль — сирота. Пожалуй, Баурун-младший будет не против, если Шарль доживёт и до его собственных детей. Ему такие добряки в хозяйстве понадобятся. Прошло пусть не так много времени, но достаточно, и Дафак уже вырос. Ему было 19, вот-вот исполнится 20, однако зрительно он казался куда старше из-ща щетины — не сильно длинной, вполне себе аккуратной и элегантной, она делала из него вполне приятного молодого человека, пусть даже среди аристократов особой моды на это не было — Дафаку, в прочем, плевать, он никого, кроме самого себя, не слушает. И немного своего отца, на которого ему со временем стало тоже, пусть не так глубоко, плевать, как и на его исследования в принципе — та область науки, которой отдался отец, была некогда мальчику непонятна (да и не особо интересна), отчего он с чистой совестью решил, что это не его, и просто забил. Хотя при этом, в отличии от ровесников, юноша интересовался физикой, что начала понемногу развиваться, однако его собственные исследования были далеки от того, что делали другие, куда более именитые физики — он пусть и посматривал на других, да только делал это как будто с некой завистью, после чего с гордо поднятым носом шел заниматься своими делами, особо не афишируя — то, что делал он, объяснить было сложно. Даже родному отцу, что сына не понимал, и не интересовался им по сей день — Ричард был в курсе, что сын наконец нашел себе занятие действительно по душе, но вот в подробности не вдавался. Как и сын в его… Одним словом — в их семье царит стабильность и взаимность. И пусть взаимность не совсем того характера, которого Дафак в душе желал, и которого правда пытался достичь, сильно постаревших слуг устраивало и это. А на мнение юного господина опять всем было плевать. Он усвоил это не сразу, почти к 16 годам, но все ещё не научился этим пользоваться. Пусть не настолько сильно, но Дафак изменился и телом — он, что естественно, вырос, а заодно и окреп, так что теперь, если он начнет буйствовать, успокоить его будет куда сложнее. Младший Баурун теперь зрительно куда более мясистый, со слов слуг, даже появились милые щечки, а еще он куда шире в плечах, да рука стала более тяжёлая во всех смыслах — теперь тоже повзрослевший Шарль не мог просто взять его на ручки. Но у него все еще была дурная привычка заходить со спины, что в случае Дафака было опасно — он стал куда более нервный и, можно сказать, крикливый, чем в детстве — возможно, это на нем сказалось то, что он много плакал и истерил из-за того, что отец не обращает на него внимание, однако в таких последствиях обвиняли сына, а не отца — сын, в прочем, к таким нападкам относился куда проще, чем раньше, и почти их не замечал. Ключевое слово — почти… Однако Дафак умел забывать обиды. Внешне. В душе он оказался достаточно злопамятным, и помнил о каждом грубом слове в его сторону, отчего связываться с ним стало достаточно опасно. Хотя младший Баурун не настолько плохой мальчик, как может показаться. Он проблем почти не доставляет. Почти. Дафак, что удивительно, сам задумался о том, что ему было бы неплохо жениться в ближайшее время — точнее — уже сейчас. И даже стал чуть чаще посещать всякие пышные балы, ища себе кандидаток. Еще сильнее постаревшему отцу уж точно не до сына, устраивать его жизнь он не собирается, вот юный господин и берет инициативу в свои руки — взрослеть приходится на ходу, так сказать, делать что-то самому часто непривычно — однако Дафака все вроде как устраивает. Жаловаться он по крайней мере не намерен. А еще Дафак хотел завести детей, чтобы у него появилась своя собственная, полноценная, семья — вот у мальчика и вылезло его одиночество, что-то вроде травмы. То, чего он не смог получить в детстве, он теперь хочет реализовать своими силами и сейчас. Вполне себе возможно, что какие-то свои внутренние нерешённые моменты он будет не совсем осознанно проецировать на собственную семью, в том числе и на детей — однако в их времена психологии как таковой нет, так что возможные психологические проблемы будут считаться чертой характера. Дафак, в прочем, из-за положения в обществе может себе и не такое позволить. О том, чем сын жил и руководствовался, Ричард не знал — он к сыну так тёплыми чувствами и не проникся, пусть даже когда-то и присматривался. Поначалу, когда потомок внезапно начал интересоваться точными науками, по большей части с явным математическим уклоном. Однако, поняв, что для сына остаётся дремучей та область, в которой работает его отец, он быстро разочаровался и больше интереса к потомку не проявлял. Конечно, Дафаку было обидно, однако тосковал он не особо долго — он нашёл себе развлечение получше, чем переживать. Однако он и раздор не забывает — просто копит это все в своей душе, возможно даже выискивает момент, когда получше высказать все недовольство… Дафак не особо-то и конфликтный — он себе конфликты просто не ищет. Но это не значит, что он ничего не помнит. Иногда с господином связываться просто опасно. В прочем, касаемо брака, у Дафака были все благоприятные для этого условия. И внешние — неплохо так выше среднего, не толст, но и не худ — про него можно сказать, что он мясистый, крепко сбитый, но при этом достаточно подтянутый, широкий в плечах, которые у него еще и приятно-округлые, словно подпиленные, как и нижняя челюсть со скулами (зрительно казалось, что их и нет вовсе, словно кости там неплохо спилили — зато они достаточно ярко ощущаются под пальцами, прямо как небольшими выступами под кожей), на нижней части лица было немного щетины, что, удивительно, выглядело неплохо и вполне опрятно, темные волосы были коротко сострижены, а глаза и вовсе зловеще отдавали зеленым, придавая ему, должно быть, схожесть с какой-нибудь ведьмой — в средневековье же считалось, что зелёные глаза у ведьм. Вполне себе возможно, что Дафака даже за глазами кличили всякими прозвищами — прекрасно знает, что все они не безгрешны, особенно люди высшего сословия. Но относится к этому, на удивление, просто — он перерос ту критичность в отношении многих вещей, особенно которые касались его, какую имел в детстве, и теперь куда проще смотрел на мир. А относился почти ко всему спустя рукава — оказывается, так легко жить, когда тебя ничего не тревожит, и ты ни по какому поводу не заморачиваешься. И почти юному господину это очень нравилось… В прочем, и в материальном плане у Дафака все хорошо тоже — он, конечно, наследник не самого богатого рода, но достаточно богатого, чтобы считаться аристократией, знатью, толстосумом — завистливые бедняки богатых благородных господ называли по всякому, Дафак уже успел про себя много чего наслушаться — и ничего из этого по второму кругу уже не казалось таким впечатляющим. Однако все это было показателем того, что у Дафака есть, чего предложить невесте и ее родне, отчего его шансы вступить в брак крайне высоки. Вот бы еще найти действительно хорошую невесту… Дафак не то, чтобы привередлив (хотя ему по статусу положено, он имеет право выбирать) — просто не хочет совершать ошибки отца. Однажды, ещё давным-давно, в очередной раз взглянув на портрет отца, подрастающий сын понял — он не хочет быть таким, как отец. Пусть многие сыновья обычно в качестве морально-нравственных ориентиров и избирали собственных отцов, ну или ближайших родственников родителей мужского пола, Дафак таким не был (не стал) — ему в своем отце настолько многое не нравилось, что дешевле было перечислить, за что он его любил. А любил он его только за происхождение в знатном роде и большую денежную сумму, благодаря которой можно сказать, что родился Дафак не у бедных. И все же в чем-то сын все равно был похож на отца. Не внешне, внешне сын во многом в мать пошёл, а скорее как раз духовно-нравственно, но вот в чем? Сложно сказать с ходу, за таким точечно следить надо. Хотя Дафаку явно плевать на сходство и различия. Он просто хочет не допустить ошибок отца. У Ричарда была дурная привычка, причем она вылезает только тогда, когда он таскается со всякими отчетами и записями — он мог уткнуться едва ли не носом в эти записи и подвиснуть над ними, во время чего просто останавливался посреди комнаты, в которой в тот момент находится, и время для него замирало, как и звуки, и люди, тоже — у него была настолько глубокая концентрация, что это даже поражает. Вот и сейчас — он снова таскался с ежедневником, в котором делал отчёты, и завис на первом этаже, близь входной двери — спускался в подвал, намереваясь проверить свой «эликсир бессмертия» — это единственное его изобретение, которое он считал самым удачным и которому радовался (это вызывает у Дафака приливы ревности, а то даже и ненависти — не ясно только, шутки это или правда), причем когда он вывел его формулу, радовался действительно по-детски, да ещё и так громко, что, кажется, его радость услышали даже соседи. Однако очень не вовремя его глаз заметил небольшую несостыковку в отчетах, на чем теперь и подвис — вспоминал все, что было в день, когда он это писал, таким образом пытался найти, где и как он допустил ошибку… Сына, к слову, дома не было почти сутки — он еще вечером прошлого дня укатился на очередной бал, правда, этот бал уникален тем, что его устроила королевская семья. Ну, возможно, не прям сами король с королевой, а, возможно, кто-то из родственников со стороны короля (словно королю заняться больше нечем, ага), однако Ричарду были как-то все равно — и до королевской семьи, и до всех их мероприятий, и уж тем более до сына — он невольно заметил, что если раньше сын особой любви к подобному досугу не питал, и посещал их крайне редко, и по очень сильной необходимости отметиться, что Бауруны все еще живы и все еще аристократы, то сейчас стал посещать их достаточно часто. Уже без нужды отметиться. Может, мёдом ему так каким-нибудь было помазано, Ричарда это не интересовало, как и события в жизни собственного ребёнка в принципе, хотя Дафак все равно с лихвой отчитывался отцу чуть ли не о каждом своем шаге (вставки отца о том, что ему это совершенно не интересно, игнорировались, как и молодой человек своим отцом) — Ричард по этому вполуха знал, что Дафак загорелся идеей найти себе жену, и чтобы та ему в срочном порядке нарожала детей (а самому Ричарду, естественно, внуков), однако особой мотивации повторять судьбу любого мужчины в их обществе не видел — Дафак просто хочет сам себе усложнить весьма праздную жизнь, а зачем? Ричард бы на его месте наоборот, по полной бы воспользовался возможностью пожить бездетно и в свое удовольствие, а заодно бы потратил это время на досуг более приятный и полезный (какие-нибудь опыты и эксперименты, поиск бессмертия, в конце-концов), но сын, очевидно, решил, что ему жить спокойно не нравится, так скучно — вот и решил, что ему жизненно необходимы чужая женщина в доме, да горстка спиногрызов. И если против женщины Баурун-старший ещё ничего не имел (аристократки, в конце-концов, обычно куда приятнее, покладистее и милее, чем крестьянки или женщины с улицы, поэтому при всем своем скептицизме, Ричард был уверен, что они поладят — ну или по крайней мере, невестка не будем ему мешать, и держаться будет по большей части возле Дафака), то вот перспективы появления внуков его крайне не радовали, особенно учитывая, что появятся внуки в его поместье (съезжать Дафак не был намерен, да и не принято это у них в обществе — все равно все живут некими общинами) — у него любые дети, кроме разве что особо апатичных, имеют крайне черную репутацию, особенно в свое время он неплохо так намучился с Дафаком — пусть даже это и не так, и это достаточно ложное воспоминание, однако переубедить такого человека, как Ричард Баурун, невозможно. Он помнит маленького Дафака весьма крикливым и истеричным, а еще крайне непоседливым и любознательным, отчего и опасается, что внуки повторят своего непутевого папашку в детстве. Хотя возможно, что опасается он напрасно, ибо дети не всегда повторяют своих родителей в детстве. Даже, скорее, редки случаи, когда именно хоть как-то повторяют. Но, в конце-концов, даже если Дафак совершит ошибку, это будет не на совести Ричарда, в конце-концов. Максимум, что престарелый отец сделает — это едко так посмеётся над непутевым потомком, которого стоило еще в младенчестве передушить шкурой какого-нибудь зверя, чтобы не вырос в то, во что вырос. Пожалуй, иногда Ричард даже жалеет, что он не отбитый маньяк, который даже собственного ребенка прирезать способен. Обычно у Ричарда была очень глубокая концентрация, даже окружающий мир для него замирал — однако у взрослого Дафака была поразительная способность — строго говоря, неприятных поразительных способностей у него было, как говорится, вагон и маленькая тележка — он всегда умел отца из этого состояния выдернуть. Практиковать он это начал еще в детстве, но в детстве он был весьма тонким и незаметным (однако до боли громким и крикливым), однако игнорировать его, как и абстрагироваться от него, было легко, чем сейчас — Дафак вырос, и из гадкого утенка расцвел в прекрасного лебедя. То есть, он стал куда больше в длину (почти отца перерос) и немного даже в ширину — стал занимать куда больше пространства, одним словом, отчего и игнорировать его с каждым годом, по мере взросления, становилось все сложнее и сложнее. Да и выходки потомства со временем стали куда более смелыми и наглыми… Теперь его было не так просто избежать, отчего Ричард все больше начинал любить свой подвал и ценить его неприступность — пока что это было его единственное дафакоубежище, как старик сам же это в шутку называл. Еще был вариант спрятаться на кладбище, но в планы Ричарда смерть не входит. Он в принципе намерен всю свою семью пережить на много-много лет, а то еще и веков. Однако в этот раз все пошло немного не так, как идет обычно. Как минимум потому, что Дафаку не удалось с первого раза обратить на себя внимание престарелого отца. Как минимум потому, что Дафак пришёл не один. Это не было бы новостью в том случае, если бы Дафак как обычно пришел либо один, просто навеселе, либо с бутылкой и подвыпивший, либо вообще на плече у верного слуги, ибо напился — быть может — на спор — до такой степени, что даже ходить не в состоянии, однако в этот раз Дафак вернулся мало того, что трезвый (хотя у отца была надежда, что он не вернётся вовсе — может, хотя бы утопится по дороге домой, у них тут недалеко парк, а в парке есть мостовая, под которой пруд), так еще и с женщиной. Это уже было событием, ибо Дафак, по понятным причинам, к ним домой женщин не водил (хотя с охотой захаживал в чужие дома, помогая женщинам наставлять рога невнимательным мужьям — повзрослевший сын уже успел побыть достаточно многочисленным любовникам у якобы благородных дам, а то может даже и в какие-нибудь бордели — специально подальше от дома — захаживал), а тут мало того, что с женщиной, — ну ладно, девушкой — так еще и так отчаянно, так нежно, и так чувственно сжимал ее тоненькую ручку, что даже незрячий мог ощутить всю его глубокую любовь. Это не влюблённость. Это именно любовь. — Пап, а пап! — Весьма громогласно выдал Дафак, начав в процессе глупо улыбаться, абсолютно перекрыв тихое «Отстань, я занят» от старика — Не поверишь, но я нашел себе жену. А еще и влюбился. Знакомься, это Эрика. Эрика Тейлор, — сын словами сделал особый акцент на фамилии и даже на миг замолк, выражая глубокое уважение, почтение и даже преклонение. Сама Эрика, очевидно, это оценила — она весьма злобно, да с кислинкой, улыбнулась — даже, скорее, ухмыльнулась, отчего копошащиеся недалеко слуги и рабы испуганно дрогнули, осознавая, что их теперь ждёт — после чего отвесила достаточно издевательский реверанс — насколько позволяла мощная хватка Дафака, а потом бросила хитрое: — Здравствуйте. На первых взгляд нельзя было сказать, что Эрика ответно влюблена в Дафака, не говоря уже о именно любви — хотя, возможно, она это просто тщательно скрывает, не желая терять лицо и авторитет перед слугами. Либо же она просто великолепный манипулятор, а Дафак нередко был таким достаточно наивным дурачком, что им было воистину легко манипулировать. Хотя Эрика при этом была не дурна собой. Крайне не дурна, если говорить честно, и это особенно на фоне того, какими бывают девушки даже из высшего сословия. Эрика, как и подобает аристократке, бледная, а еще она настолько стройная, что кожа едва ли не обтянула ее кости, отчего и без того острые скулы, нос и подбородок зрительно казались еще острее, чем на самом деле (Такие острые, неужели юный господин не боится о них порезаться? — С сочувствием думали некоторые из слуг), что придаёт ее красоте даже некую болезненность, но Дафаку, в прочем, плевать, а обществу и вовсе нравятся девушки с болезненной внешностью — по этой же причине пышная причёска из светло-русых волос кажется, скорее, париком, чем действительно ее волосами. Однако глаза у Эрики еще лучше, чем все ее тело вместе и по отдельности — глаза у нее очень красивые, глубокие, карие, еще и с длинными, чуть более тёмными, ресницами, однако прекрасно видно, как в этих глазах плохо скрываются черти — Эрика, очевидно, получила достойное воспитание и учение в своей семье, а значит, что цену она себе прекрасно знает. И от своей прекрасной внешности, точеной фигурки (кажется, что в этом животе нет ни самого живота, ни органов — настолько туго там все стиснул утягивающий корсет, и сверху дожал особый, декоративный), а также весьма значимого статуса в обществе, собирается выжать возможный максимум — очевидно, эта женщина умна, и она прекрасно знает, как жить эту жизнь. — Ну так вот, мы планируем пожениться как можно быстрее. От родителей Эрики мы благословение получили, они абсолютно не против этого брака… — Что, на самом деле, удивительно, ибо родители Эрики в глазах общественности достаточно строгие и консервативные, и это на самом деле так — но дочь они любят, а еще оценивают ее риски остаться старой девой, ибо ей вот-вот исполнится 20, а потому дали свое согласие на этот брак. Дафак им показался вполне приятным молодым человеком, не таким унылым и серым, как большинство, а после того, как они отнеслись к нему с теплом и добротой, а еще и доверием, с тем, что по отношению к нему никогда не выказывал его собственный отец, Дафак поставил себе в жизни еще одну цель — ни в коем случае не разочаровать этих образцовых для светского общества и прочей черни людей, которые отнеслись к нему почти как к родному сыну — даже Эрика была удивлена, ибо на ее памяти, отец даже с ней не был настолько мягок и приветлив, особенно во время традиционного чаепития — Теперь нам надо благословение от тебя, — Дафак все это произносит слишком заговорческим тоном, переходя едва ли не на умоляющий шёпот, — Эрика, наблюдая за этим, в своей манере без слов, но достаточно едко, начинает ухмыляться, лишь крепко стиснув в поддержку руку возлюбленного — лично ей на мнение старика как-то все равно, она считает, что тут в приоритете благословение от ее родителей — род Тейлоров все равно куда более благородный и аристократичный, чем Бауруны, так что последнее слова явно за ее семей. А от ее родителей они благословение уже получили, так что отказ со стороны этого старика — не страшно. Однако лично Дафаку это благословение крайне важно, как и хоть сколько-то одобрительные слова со стороны отца ему очень важны для души — поэтому он иногда невольно ориентируется на слова предка, пусть даже от этой зависимости и пытается избавиться — да только пока что не выходит. Тейлор с ухмылочкой наблюдает. Эрика сделала выводы еще тогда, на балу, во время их знакомства, потом они с деспотичной матерью отметили зависимость Дафака от чего-либо (водится за ним такое), и обе сделали выводы, в частности мать, что прожила в честном браке с ее отцом уже очень и очень много. И обе пришли к выводу, что прогнуть Дафака под женский каблук достаточно просто — так легко, что почти не интересно, если честно. Да и сам Дафак не был особо против. Видимо, он по натуре такой, и ему обязательно надо под ком-то быть. Раньше, да и все ещё сейчас, это отец. Скоро будет еще и жена. Дафак слишком ждет хоть какой-то реакции со стороны престарелого отца, который так и не оторвал свой взгляд от немного пожелтевших бумаг, невольно начинает нервничать — отец не особо вслушивался в то, что сын прощебелал до этого (однако момент про благословение, да фамилию Тейлор, уловил), заинтересованным не выглядел, да и в принципе не выглядел так, словно он все это услышал — однако все равно не особо теплым тоном бросил негромкое: — Да-да, благословляю. Делай, что хочешь. Дафак, признаться честно, разочарован. Он испытывает сильнейшее разочарование, и не потому, что отец позволил этому браку состоятся, а потому, что в душе поспел рассчитывать на нечто большее от отца, особенно в столь трепетный момент, который должен разделить жизнь юноши на до и после — однако, не получив ожидаемое, он снова испытывает в душе какую-то сильнейшую пустоту и разочарование, а также и тоску, и это чувство захлёстывает его с головой — он сразу весь зрительно сдувается, от былой радости не следа — лицо сразу стало каким-то уставшим и разочарованным, отчего слугам становится его даже жаль. Слуги, можно сказать, тоску своего господина делят с ним физически — все же, многие его практически самолично взрастили, да и юный господин, в отличии от его престарелого отца, принес им куда меньше горя, отчего невольно расстраиваются сами — одна лишь Эрика вместо сочувствия как-то раздражённо скривилась, поджав губы, да злобно-насмешливо выгнув бровь, после чего скептически посмотрела на раскисшего Дафака — и злобно ущипнула его, обращая внимание на себя, в моменте меняя облик недовольной стервы на умилительно-сахарный вид, уже немного поднимая почти-супругу настроение. — Это все очень хорошо, но почему бы тебе не показать мне дом? — Интересуется она, да еще и таким тоном, что Дафак сразу забывает о своей печали — настолько он любит эту девушку, что легко отвлекается на нее, и на ее сладкий, едва ли не медовый, голос, который не спускает Бауруна с небес даже металлическими нотками и самоуверенностью — В частности, думаю, что будет разумно показать мне жилую зону хозяйской части дома. Особенно спальни. Полагаю, она нам скоро понадобятся, — губы девушки трогает улыбочка — Роду Тейлоров нужны наследники ничуть не меньше, чем Баурунам, знаешь ли. Маменька с папенькой тоже их ждут. Эрика о маниакальном желании Дафака завести детей знала, и намеревалась воспользоваться этим по полной программе. Она в состоянии и родить, если это поможет ей прогнуть Дафака под свой каблук, заодно и под каблук ее семьи, и девушку несколько не беспокоит, что рожать придётся ей. Вот и вылезло особое воспитание ее семьи, в частности хитрость, мудрость и наблюдательность, привитые матерью. Эрика вполне в состоянии перетерпеть любые трудности, если это наверняка окупит себя в будущем. Желательно в ближайшем. Слова Тейлор производят мгновенный эффект, это даже поражает — Дафак расцветает на глазах, сначала принимает снова живой и радостный вид, а потом на миг и более плотоядный — это не жадность до секса, что ровесникам Дафака присуща, это желание поскорее создать собственную семью — Эрика на это улыбается уголком губ, пытается скрыть хитрость и скверну, после чего удобнее перехватывает руку супруга и сама тянет его в сторону лестницы, которая ведёт на второй этаж — Дафак сразу же спешит обогнать девушку и взбирается по лестнице так быстро, что практически тащит за собой даму — слуги следят за всем этим с нескрываемым переживанием за своего молодого господина, некоторые даже думают, что изведёт его это чудо в консервативном тёмно-фиолетовом платье, и уже начинают сочувствовать ему. Эта девушка разве что происхождением, да фигуркой и лицом, хороша — но кто может дать гарантии, что роды ее не испортят? Хотя такие, обычно, даже после родов остаются красивыми и привлекательными вплоть до своей смерти. Однако и смерть, как правило, наступает у таких, как они, достаточно скоро. Наконец престарелый господин весьма резко отрывается от своих записей — внезапно так осознает, что только что было, и что он сыну ответил, и понимает, что тут какая-то несостыковка. — Погоди-ка, — вслух говорит Ричард, обращаясь к уже ушедшим Дафаку и Эрике — Тейлор? — Он эту фамилию не то, что произносит, а практически шепчет, испытывая неоднозначные ощущения. О роде Тейлоров в курсе даже он, как и в курсе, что это достаточно благородный род, про который давно уже ходит легенда, что этот род давным-давно пересекся чуть ли не с королевской четой (не сейчас, а практически век назад) — версии у легенды разнятся, по большей части тем, что в одних версиях со стороны Тейлоров был муж, а в других версиях была жена, и этот кто-то стал супругом для члена королевской семьи. Да только супруг со стороны Тейлоров внезапно умер (неизвестно, как именно, но утверждается, что это была не казнь, и точно не насильственная смерть), но успел оставить наследника, от которого правитель в последствии отрекся, но сохранил жизнь, как и сам род Тейлоров, а заодно и позволил продолжить родословную семьи дальше. В прочем, не факт, что такое было на самом деле — вполне возможно, что на самом деле эту легенду придумали специально, чтобы как-то объяснить очень близкие и доверительные связи семейства Тейлоров с монархами. Тейлоры достаточно богаты, чтобы, заручившись поддержкой короля с королевой, придумать любую легенду, и жить она, как и сам род, будут до тех пор, пока это выгодно монархам. Не то, чтобы Ричард сильно разбирался в политике, но о таком знал даже он. Осознав, что он пропустил все самое важное, старик сразу весь встрепенулся, и крикнул в сторону лестницы: — А ну стоять! Поговорить надо! — И поспешил тоже в сторону второго этажа. Хотел уточнить у сына ряд некоторых моментов, связанных с его почти невестой, хотя в душе уже знал, что полученным ответам будет не рад. Чуйка его не подвела, он и вправда оказался не в восторге. По большей части от того, что сын не просто влюбился, а именно полюбил, что было в определённой степени даже опасно. Однако переубеждать старик сына не стал — это бессмысленно, единственный потомок всю жизнь, даже в детстве, был достаточно упрям. Свадьбу провели в начале осени, которая в этом году получилась какая-то особо унылая. По большей части унылой она стала из-за недовольного выражения лица Ричарда, который присутствовать на ней не хотел, но был обязан. Однако даже его неприкрытое недовольство не смогли затмить искреннюю радость Дафака, которую он излучал подобно солнцу, а также красоту невесты, которой свадебное белое платье шло куда больше, чем то, в котором все ее впервые увидели. «Вот бы нас видела мама…» — С трепетом подумалось Дафаку на короткий момент — он, признаться честно, и сам не мог объяснить, почему решил вспомнить покойную родительницу, о которой в принципе никогда особо и не думал, однако забыл об этом, когда настало время поцелуя с невестой — признаться честно, тогда он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Эрика от природы куда спокойнее, а потому настолько бурной радости не испытывала — возможно, она и не умела любить бурно, а может она просто куда более расчетливая, и этот брак для нее — не более, чем выгодная сделка, где она может выдвигать свои условия. У богатых была такая практика, что если род невесты побогаче, более знатный, то это не жена берет фамилию мужа, а муж берет фамилию жены — Дафак поэтому предпочёл «переобуться», как это назвал Ричард, и теперь он был не Баурун, а Тейлор. Ему это даже на слух нравилось больше, отчего он пропустил мимо ушей слова отца о том, что на нем-то их род, род Баурунов, и закончился — причем не ясно, подразумевал постаревший отец себя, или сына. Хотя Дафак не особо и стремился сохранить этот род — он, признаться честно, где-то в душе даже немного жалел, что родился у них — это не красиво с его стороны, но и семья не дала ему того необходимого тепла, которого он хотел… Через некоторое время Эрика заявляет о своей беременности. Тейлоры ожидают наследника. Первенец мужского пола выходит из тесной утробы Эрики где-то в пределах весны — то ли в самом начале, то ли в конце — никто не знает, все как-то упустили этот момент, ибо каждый был занят своим делом, даже Эрика вплоть до самых родов была занята чем угодно, но не изучением материала для будущих матерей. Ричард в основном корпел над найденной им формулой для предполагаемого омоложения, Дафак либо окучивал жену, с которой они смотрелись вместе весьма органично (правда, производили впечатление каких-то то ли преступников, то ли злодеев, со злыми, но прекрасными, лицами), либо пытается собрать воедино какие-то пластины и детали, родители Эрики и вовсе перед самым рождением сына уехали куда-то далеко в сторону Франции, чтобы «поправить здоровье», как выразились они сами, при этом обещая вернуться как раз к рождению потомка, а слугам и вовсе было не до деспотичных господ — у них своих дел по горло, им бы своих детей выносить и родить, а что там у этой немного двинутой, по их мнению, деспотичной молодухи, которая ещё одного человека в этот мир мучиться тащит — их это не касается. Хотя ребёнку, признаться честно, они даже немного сопереживали — ни Дафак, ни уж тем более Эрика, не выглядели как супруги, которые точно готовы к рождению ребёнка и его последующему взращиванию. Особенно такое нельзя было приписать Эрике — вот кто-кто, а по исконной Тейлор нельзя было сказать, что она этого ребенка в принципе хотела — о нет, для нее младенец и подавно был просто элементом управления супругом, не более — в конце-концов, это его же желание и затея. А она просто исполнила, еще и бросив что-то о том, что она не переломится. Мол, ее же не в каменоломню отправляют, в конце-концов! Однако Эрике была все равно честь и слава — первым родился мальчик. А мужчины в их обществе ценятся куда больше женщин. К тому же, несмотря на риски, связанные с достаточно узким тазом и тощим животом — Эрика от природы была достаточно стройная, а все эти обязательные в высшем обществе корсеты и прочие тряпки для утягивания и вовсе сделали ее болезненно-худощавой, — ребёнок родился абсолютно здоровым. Вот чудо-то! Над именем младенца не долго думали — несмотря на то, что два рода, которые объединились благодаря любви потомков, не особо-то верили в Бога и в религию, а также во всю эту силу молитв и божью кару в принципе, ребенка назвали библейским именем. Лазарь. Лазарь Тейлор. У Эрики были свои странности, но она происходит из богатого и знатного рода, приближенного к королевской семье, ей можно. Церковь она во время беременности посещала, правда, не так уж и много, и только ту церковь, где служит священник, который считается другом их семьи — не самый плохой человек, на самом-то деле, особенно учитывая, какие есть люди, да только смысла от этого особо нет — он отношение Тейлоров к этому знает, как и знает, что их дочурка тем более не воспринимает все это всерьёз. Однако именно этому человеку можно сказать спасибо — он дал ей книги, где упоминалось это имя, и эти книги навели ее на интересную идею. Родители о ее решении не знали, и узнали только тогда, когда приехали, при этом опоздав месяца на два (хотя и не было ощущения, что они прям спешили), отчего заранее посоветоваться с ними было нельзя, Дафак был не против (не то, чтобы у него в принципе были иные варианты — он вообще никакие имена не рассматривал, а о том, какое имя дать, если родится девочка, речи не было и вовсе), а противному старику Бауруну и вовсе было все равно. Разве что он в принципе в восторге от стремления завести детей не был. Хотя нет, старикашка искренне удивился такому выбору, но вместо того, чтобы уточнить (хотя вопрос так и щекотал ему горло), он лишь махнул рукой, бросив что-то о том, что, мол, дело ваше. И еще что ребёнок «тоже ваш», поэтому извращайтесь над ним, как хотите. Правда, после рождения Лазаря, супруги — хотя какие к черту супруги, не оба, только Дафак, Эрике в принципе плевать, — как-то к рождению детей охладели, как и к новорождённому в принципе — сына они с чистой совестью сбросили на шею слуг, да бабушки с дедушками, которые к малышу тоже относились с прохладой, хотя в сравнении все равно с куда больше теплотой и отдачей, и заняты больше были друг другом, да собой, чем ребёнком — Дафака, наконец, это наваждение отпустило (видимо, в живую увидел, что роль родителя — не самая сладкая в принципе), и он стал проецировать свою любвеобильную сторону на Эрике, а Эрика, в свою очередь, старалась отвечать ему взаимностью, насколько у нее это получается. Они оба, даже несмотря на появление Лазаря, все еще были молоды, их жизнь только начиналась, а раз уж у них была возможность насладиться жизнью (и не только сейчас, но и в будущем в принципе), то они собирались воспользоваться ей по полной программе. Они молоды — поэтому вместо того, чтобы чахнуть, как почти окочурившиеся старики дома, они пили всякую дрянь в достаточно больших количествах, посещали весьма вычурные баллы, которые устраивают разные господа, развлекаются в высшем обществе, позировали для помпезных картин, гуляли допоздна, да и в принципе не были похожи на людей, у которых родился ребёнок. Да и не особо и собирались. Они были молоды — и они этим старались грамотно воспользоваться. Ну может не совсем грамотно, однако для их мрачных времён даже это — не так уж и плохо. Да и Лазарь им особо жить не мешал. Лазарь в принципе никому не мешал — он оказался достаточно спокойным ребенком, даже, пожалуй, немного апатичным — он практически не улыбался, а даже если и улыбался, то улыбка его была какая-то тяжёлая, мрачная, обычно весьма фальшивая и натянутая — оказавшись весьма башковитым, он весьма быстро сложил два и два, как говорится, и сделал выводы, что несмотря на равнодушных к нему родителей, он родился далеко не в самой плохой семье. Во-первых, его родители мало того, что при деньгах, он родился на перестыке весьма благородных и богатых родов. К тому же могли помочь бабушка и дедушка по линии матери, которые дочь, да зятя, в общем-то любили, но особо помогать в чем-то другом им не спешили. Во-вторых, даже несмотря на то, что родители пили (а то может даже и бухали, причем по чёрному, но этого Лазарь уже не видел), это никогда не приводило к трагедии — он не видел, чтобы родители упивались до посинения (у них для этого был Шарль, в конце-концов, который все же до детей Дафака дожил), и не видел, чтобы во время этого происходило что-то страшное — отец достаточно добрый, а мать холодна и спокойна, поэтому отец никогда не кричал, и уж тем более не бил, свою жену — наоборот, когда они были хмельны, они были просто веселые и любвеобильные, и вместо того, чтобы устраивать скандалы, Дафак всегда лез к своей жене целоваться, да щебетал ей романтичный бред, на который его жена отвечала ухмылочкой, да почти беззвучным хихиканьем, во время которых она обычно тихонько прикрывала свой милый ротик ладошкой, скрывая кошачью ухмылочку — они друг друга любили, причем любили искреннее, да и вместе не прожили столько, чтобы друг к другу остыть. Любовь они только проецировали друг на друга, а не на сыне, который нуждался в этом куда больше них, да только Лазарь в принципе не выглядел как ребёнок, который в какой-то более яркой любви нуждается. Ему и так было хорошо. Иногда, смотря на своих родителей, мальчишка думал о том, что ему будет очень жаль, если с ними что-то случится. А с ними в любом случае что-то случится, и их будет не спасти. Мне правда жаль. Лазарь рос не телом, а мозгами, и родители, несмотря на свою явную недальновидность, это заметили, поэтому Дафак не поскупился на достаточно хороших учителей, в частности по более техническим наукам — весьма рано в мальчике проснулись интерес, тяга, а также понимание преимущественно математических предметов, чуть позже он сам начал немного изучать химию и физику, но этого родители уже не заметили — они были заняты собой. Не возможно, а даже точно, им надо было немного повзрослеть. Желательно это было сделать ещё до рождения ребенка, но он им и не особо-то мешал. Ричарду внук, к слову, тоже не мешал. Поначалу он его и не особо-то замечал — ребенок от природы был бесшумным и достаточно незаметным, а Ричард когда-то опасался, что его внуки будут весьма шумными, непоседливыми, громоздкими, за это же он их когда-то заведомо невзлюбил — но со временем стал относиться к идеи заводить внуков куда проще, если они будут такие же, как и Лазарь. Пару раз они столкнулись на кухне тогда, когда Лазарь уже неплохо так подрос, и Ричард на свой страх и риск завёл с ним небольшую, чисто дежурную, беседу, и пусть прям в восторге он не был, какое-то удовлетворение все равно было — очевидно, его потомок устраивал, он, можно сказать, отвечал его персональным критериям, поэтому против Лазаря он ничего не имел. Хотя к сыну и невестке относился не так благосклонно, и частенько старался об их существовании в принципе забыть. Однако при этом близких отношений между внуком и дедом не было, никто их и не искал. Пока жизнь не столкнула их, так сказать, лбами. Почти буквально. Дафак ни взрослый, ни маленький, в подвал отца не захаживал, ему там просто даже делать было нечего (да и в принципе его подвал больше пугал, чем манил), Эрике там тем более делать было нечего (особенно учитывая, что это не ее имение вовсе), отчего Ричард никогда обезопасить этаж с подвалом и не думал, и уж точно не мог предвидеть, что туда кто-то, кроме слугпо его личному приказу, зайдёт. А вот внук пролезть туда смог. На самом деле, первый раз Лазарь пролез туда лет в пять, когда деда не было дома, и периодически туда заходил — чисто чтобы посмотреть, над чем дед так активно работает, а заодно и полюбоваться на всякие пробирки, склянки, да формулы — желания потрогать или даже что-то умыкнуть себе у него никогда не было, он в принципе чужое старался без спроса не трогать, однако он не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать, посозидать. На этом дед его однажды и поймал. Старик тогда отошёл наверх, в трапезную — в конце-концов, если он хочет долго жить, ему надо хорошо и регулярно есть, о чем он частенько забывал, а когда сытый спустился обратно — застал там своего внука. При этом был так этому удивлён, что даже не испытал гнева. Внук, видимо, был тут не так давно, и судя по всему, ничего не трогал (либо же не успел — хотя Лазарь не выглядел так, словно собирался что-то взять и стащить) — даже специально заломил руки за спину, на манер того, как это делал его дед по линии отца, и ещё так сосредоточено смотрел в раскрытый ежедневник старца, что со стороны производил впечатление маленького взрослого. Это выглядело по своему забавно, отчего Ричард (сквозь зубы, если честно) даже усмехнулся. Достаточно громко, чем и привлёк внимание. — Ну здравствуй, — немного прохладно хмыкает Баурун, да приваливается плечом к дверному проему, как-бы перегораживая единственный путь отступления — Лазарь вздрогнул и сначала посмотрел как-то зло и строго, выглядя насупленным, правда, был ли он на самом деле таким — сказать было сложно, ибо у мальчика были коричневые, пышные и длинные, как для ребёнка, волосы, которые ему едва не достигали плечь, а еще немного закрыли обзор и лицо в принципе — в частности уже весьма умные глаза, которые он явно взял от матери — они были такие же красивые, глубокие, карие, и уже имели врождённую хитринку — И давно ты тут? Хотя нет, даже не так. Чего ты тут забыл? Возвращайся на верх и будь добр не мешать мне. Не то, что Лазать ему в принципе когда-либо мешал. У них не настолько близкие отношения. — Простите, — негромко буркает в ответ ребёнок, стыдливо опуская голову в низ — хотя он не выглядел как малыш, который искренне раскаивается, — да отрывистыми шажками отходит от стола под зорким надзором деда — Я ничего не трогал, честно-честно. Мне просто интересно, над чем вы работаете. Особенно все эти формулы… Я как будто их одновременно и понимаю, и нет, — малыш неловко развел плечами, после чего чуть отшарахнулся в сторону, когда дед наконец перестал подпирать собой дверной проем и весьма энергично (чего не ожидаешь от старика, который ещё и сохранился плохо) подошёл к столу, смотря на мальчика с явным скептицизмом, но уже не так строго. — Ух ты, — с неким интересом хмыкает Ричард — Да? Удивил. Признаться честно — не ожидал. Я думал — тебе не в кого… — Почему? — Вроде как искренне удивляется малыш, даже начинает чуть больше коситься на деда сквозь пелену волос. — Ну папашка твой таким не особо интересуется. В частности моими экспериментами. Да и не интересовался этим в принципе. А со стороны твоей матери учёных, насколько я знаю, тоже не было — они же у нас все из себя… — Старик брезгливо поморщился — Интеллигенция, одним словом… — Да? Очень жаль… — Больше пробубнил, чем прямо сказал, ребёнок — Это же очень интересно! — Попытка в эмоциональность вышла у внука какой-то достаточно пресной и, что иронично, безэмоциональной. — Весьма, — лаконично ответил Ричард и кивнул, смотря на Лазаря уже более оценивающим взглядом. На некоторое время между внуком и дедом образовалась неловкая пауза — дед слишком внимательно пилил потомка, видя, что он не особо-то и спешит уходить, а потомок, очевидно, нервничал, не желая покидать это место, которое не вызывало у него неприятных мыслей и ассоциаций, как было у Дафака когда-то — но при этом дед и не спешил внука от себя гнать, ибо все же поверил ему на слово, что угрозы его присутствие не несет, да и в принципе… Пожалуй, он впервые был заинтересован в своем потомке. Лазарь явно умнее, чем кажется. Да и чем его отец в принципе. — Извините… — Снова тихо шелестит — пожалуй, именно шелестит — Лазарь, снова начав выглядеть весьма угрюмым, а то и надутым, что теперь выглядит скорее смешно, чем грозно — Но могу я понаблюдать за вами? Я не буду вам мешать, честно-честно! — Его попытки убедить не кажутся реалистичными, однако Ричарду хватает и этого. Поэтому он впервые идёт наперекор своим принципам, бросая лишь: — Ну если будешь себя хорошо вести, то можешь. Может… Ты мог бы даже присоединиться к моим исследованиям… Наверное. Если окажешься достаточно способным… — Все это произносится таким тоном, словно Лазарь уже прошёл испытательный срок. Хотя пока что говорить об этом явно рано, ребёнок ещё даже не показал себя. Лазарь, очевидно, очень рад, но бурно это не показывает — лишь глаза начинают как-то особенно счастливо блестеть, что вызывает слабую улыбку у старика — после чего он молча приглашающе отодвигает стул, на который малыш тихонько сел, смотря все ещё исподлобья, но с улыбкой. Через некоторое время Лазарь действительно стал работать вместе с Ричардом, помогал ему в его исследованиях — внук оказался очень даже гениальным (можно даже было пошутить, что родили Лазаря не Дафаку, а его отцу), и это несмотря на то, что ему было всего шесть лет. Такой маленький… Его тоже не спасти. Мне правда жаль. Спустя некоторое время поместье пополнилось еще двумя внуками — внезапно у Дафака вновь проснулось желание завести большую семью, и Эрика родила ему ещё двоих. Она не планировала рожать сразу двух потомком, так получилось, и в этот раз это были мальчик и девочка.