Luxuria Sancta

«Et lumen in anima exstinctum est, in cinerem vertens.»

      Когда всю ту жизнь, которую ты успел прожить, с уст родных ты слышал лишь о том, что является грехом, и как эти грехи искупить, в голове строятся лишь мысли о правильном. И даже если в мыслях проскользнёт то, что и есть тем самым грехом — ты либо стараешься этого избегать, либо неистово молишься каждый чертов раз, когда понимаешь, что стал не на тот путь. Каждый раз, стоит коленям коснуться пола, а пальцам сцепиться в замок, кажется, что так и есть правильно.       Что так и должно быть.       Что за грехом следует молитва, а за ней уже и Бог видит своё дитя и даёт ему возможность быть услышанным им. Понимает и принимает чужое раскаяние.             Но Тэхён часто думал о том, сколько раз Бог может простить именно его грех? Сколько ещё Господь будет слушать его раскаяние, пока он, стоя на коленях в крохотной исповедальне, будет просить прощения за… любовь?       Он столько раз слышал, что это неправильно. Столько раз сам ставил на колени, что действительно начинал бояться. Слышит ли его Бог? Слушает ли его?       Действительно ли прощает каждый раз, когда Тэхён делает то, что считается грехом?       Он тысячи раз пытался найти ответы на свои вопросы. Но каждый из них так и оставался всего лишь эхом, тонущим в глухом раскаянии, где вера смешивалась со страхом. Нет, не страхом перед Богом.       Страхом перед тем, кем он был. Кого любил. ***       Тэхён не знал, сколько они ещё просидели так молча, почти не дыша. Библиотека опустела постепенно, свечи догорали, оставляя на страницах колеблющиеся тени. Он не смотрел на Чимина, но чувствовал: тот не отводил взгляда. Не давил и не требовал. Просто ждал его.       Ждал, когда Тэхён решится хотя бы на что-то.       И это было страшнее любого упрёка.       Когда он поднялся, то не сказал ни слова. Лишь бросил короткий взгляд на Чимина, будто соглашаясь на что-то, чего сам до конца не понимал. Дорогу обратно он запомнил плохо: шел, как сквозь туман. Руки дрожали то ли от холода, то ли от близости, которую он больше не мог отрицать.        На лестнице Чимин едва коснулся его локтя, и впервые за долго время Тэхён не отстранился.       Он понял, что уже сделал тот самый шаг, не говоря о нём вслух. А значит, назад дороги нет, если он и правда готов быть с тем, от кого собственное сердце неровно бьётся в груди. ***        Комната встретила их темнотой и сухим запахом выстиранных простыней. За окном ни света от фонаря, ни звуков, весь мир сжался до четырёх стен и двух дыханий. Тэхён вошёл первым. Остановился. Свет он не включал, казалось, что он мог только помешать ему. Только подошёл к своей кровати и сел, сжав пальцами ткань на коленях. В затылке разлилась тяжесть, словно мысли отлили в свинце.        Чимин всё ещё молчал, будто скажи он хоть слово, то Тэхён не просто закроется в себе, а вовсе исчезнет. Он лишь закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной наблюдая. Тишина между ними снова разрасталась, как плесень по углам, заползала в лёгкие, в грудную клетку, в кончики пальцев. Невыносимая.       — Ты снова будешь молчать? — тихо спросил парень, и в голосе впервые за долгое время была такая усталость, словно он не спал несколько суток. — Как будто ничего не было между нами.       Тэхён не поднял головы, но ответил:       — Я не хочу сделать тебе больно, — выдавил он наконец. — Я не знаю, как мне поступить, Чимин, чтобы не быть тем, кто может разрушить тебя.        Чимин молча подошёл ближе, и его шаги тихим скрипом половиц растекались по небольшой комнате. Он стоял ближе, чем раньше, и смотрел сверху вниз, а потом опустился на корточки, чтобы быть на уровне лица Тэхёна.       — А мне больно, когда ты молчишь и когда исчезаешь. Когда смотришь и сразу отводишь глаза, как будто я прокажённый, — тихо говорит Чимин.       Он хотел взять чужие руки в свои, сжать пальцы, чтобы Тэхён его почувствовал. Но он не смог. Будто боялся, что его оттолкнут.       Тэхён, не удержавшись, всё-таки поднял голову. И в его взгляде была целая буря: вина, страх, тоска и то, что он больше всего боялся назвать. То, что он боялся признать себе каждый раз, когда молился по утрам и просил прощения у своего создателя. Чимин медленно протянул руку и всё же коснулся чужой щеки. Большим пальцем провёл по скуле, по виску.       — Я не требую и не жду обещаний, — парень наклонился ближе. — Просто хочу, чтобы ты помнил, как нам было хорошо тогда. Когда мы просто касались друг друга. Тебе ведь нравилось.       И, всё же не сдержавшись, поцеловал Тэхёна. Мягко, но настойчиво. Скользнул языком меж любезно приоткрытых губ. Он не был слишком настойчив, лишь ровно на столько, сколько это требовалось в данный момент. Чтобы показать, вернуть Тэхёну то чувство, которое он ощущал в их первый поцелуй, пытаясь напомнить, что любить — это не грех.        И он не отстранился. Только задержал дыхание, боясь разрушить мгновение даже собственным вдохом. Чимин отодвинулся на сантиметр. Их лбы почти соприкасались.        — Если снова захочешь сбежать, я не стану тебя останавливать. Но помни, я всё равно буду ждать, когда ты вновь решишься стать ближе ко мне, — тихо выдохнул в чужие губы Чимин, не отрывая взгляда от глаз напротив.        Тэхён опустил веки, не выдержав глубины, которая смотрела на него. Чувствовал, как дрожат собственные пальцы, что всё ещё сжимали ткань тёмных штанов.       — Я не знаю, как жить… если позволю себе это, — выдыхает Тэхён, всё ещё не открывая глаз.       — Тогда научимся вместе, — словно это что-то обычное, ответил ему Чимин, снова целуя.        Но на этот раз более чувственно, забираясь пальцами в чужие короткие волосы и чуть сжимая пряди. Тэхён не двигался. Не отвечал, но и не сопротивлялся. Внутри него что-то застыло, затаилось, не смея поверить, что это действительно происходит. Чимин осторожно отстранился, взглядом прочитывая каждое дыхание на его губах.       — Я люблю тебя, Тэхён.       Он сказал это просто, словно это чувство уже давно было в нём: как имя, как голос, как родимое пятно на шее, которое нельзя стереть. Но только сейчас дал себе шанс сказать это вслух.       Тэхён вздрогнул. Не от страха чужого признания, а от тяжести, которая тут же камнем легла на грудь.        — Не говори так… — выдохнул он почти умоляюще, открывая глаза, но не смотря в чужие. — Я не достоин этого. Я… не знаю, как быть. Как любить, если всё внутри меня говорит, что это грех.        Чимин снова коснулся его лица. Пальцы прошлись по щеке, опустились к шее. Он смотрел на него внимательно, как смотрят на икону, которую боятся осквернить.       — Мне всё равно, во что ты веришь. Или что тебе говорили о теле, о грехе, о любви, — он провёл губами по его щеке, к виску, к скуле. — Я люблю тебя не за то, чему тебя учили и как говорили о грехах. А за то, как ты смотришь, когда думаешь, что никто не видит. За то, как ты улыбаешься, когда читаешь эти скучные книги. За то, как ты дышишь, когда спишь, — он прижался к его губам вновь, но в этот раз коротко. Потом ещё. И ещё. — За то, как ты не даёшь себе быть счастливым, потому что так учили, но всё равно хочешь им стать.       Тэхён вдруг резко вдохнул. Как будто вынырнул. — Не надо… — прошептал он. — Не говори так. Не целуй. Я… Но Чимин снова поцеловал, не взирая на чужие слова. Мягко сминая губы и поглаживая пальцами чужие щёки. Он прошептал сквозь поцелуи:        — Позволь себе хоть раз быть счастливым. Я же вижу, что ты неравнодушен ко мне.       И Тэхён позволил. Позволил целовать себя. Позволил трогать. Не только тело, но и душу. Тонко, точно, словно Чимин чувствовал, где хрупко. Где болит. Где нужно поцеловать, чтобы унять то гнетущее чувство внутри Тэхёна.       Они долго целовались. Неторопливо, с перерывами. Со взглядами, от которых перехватывало дыхание. И с тишиной, в которой вдруг не было стыда. Тэхён задыхался. Он вжимал пальцы в ткань рубашки Чимина, которая, как всегда, была не по шаблону расстёгнутой на две верхние пуговицы. Их лбы соприкасались, губы тонули в дыхании, и Тэхён впервые за долгое время не хотел думать о чём-то другом, кроме парня, что всё ещё стоял перед ним на корточках.       — Я боюсь, — прошептал вдруг Тэхён. — Боюсь, что если привыкну к тебе… уже не смогу жить без.       Чимин чуть улыбнулся: мягко, искренне, казалось, ему самому было больно.        — Значит, будем бояться вместе. Потому что мне кажется, что я тоже не смогу больше без тебя.       И вновь поцелуй. И ещё один. И ещё.       Их был так много, что губы болели, но отстраняться не хотелось ни одному из них. Тэхён даже не понял, как потянул Чимина вверх, заставляя встать. Как сел ближе к стене, позволяя парню забраться на его колени. Он лишь чётко ощущала чужие губы, и не только на собственных. Чимин целовал его щёки и даже шею, небрежно сжимая ткань его белой рубашки, словно пытаясь удержать себя от чего-то. Снова возвращался к губам, порой даже кусая и жадно их облизывая. И Тэхён охотно отвечал, впервые не стыдясь касаться Чимина и сжимать его бёдра своими пальцами.       Чимин дышал тяжело, как после долгого бега. Его губы были покрасневшими, будто от ветра, а пальцы всё ещё держали Тэхёна за ворот, не позволяя ему отстраниться. Он всё ещё боялся, что если отпустит, откроет глаза, то картинка исчезнет. Что это просто очередной его сон, где Тэхён его не отталкивал.       Но это было самой настоящей реальностью.        В которой Тэхён смотрел на него так пристально, словно заглядывал в самую душу. В полутьме его лицо было мягким, почти детским: с тонкими ресницами, со слегка подрагивающей нижней губой. И Тэхён тоже думал, что если он позволит себе отстраниться, то потеряет ту нить, что связывает их вместе.        — Поспи со мной, — прошептал Чимин. — Пожалуйста.        Но ответа он ждать не стал, уже решив всё сам. Лишь приподнялся с чужих колен и лёг на край кровати, оставляя место возле стенки для Тэхёна. Он медлил, страшась чего-то необратимого. Боялся, что пол под ним исчезнет, если он сделает хоть малейшее движение. Пальцы его дрожали, когда он аккуратно лёг и подтянул ноги, неуклюже натянув на себя одеяло, будто это могло защитить от всего: от греха, от страха, от желания.       Чимин молчал, не стал его касаться. Решил, что для Тэхёна на этот вечер достаточно потрясений. Только чуть повернул голову и выдохнул:       — Спасибо.        Закрыв глаза, он не стал говорить что-то ещё. Ведь этого было достаточно. Возникло ощущение, что стены и потолок сдвинутся, если он произнесёт ещё хоть слово. Тэхён лежал рядом, не двигаясь. Слышал, как ровно дышит Чимин. Чувствовал, как от его тела исходило почти забытое тепло. Не физическое, а то, которое в детстве исходило от рук сестры, укрывшей его одеялом, или от её дыхания в темноте, когда ему было страшно. Почему-то именно сейчас она пришла в голову. Вроилась в мысли и прочно засела там, напоминая Тэхёну, как это, когда не нужно прятаться от самого себя.       Он не знал, что будет дальше. Что будет завтра или через неделю. Лишь знал, что не хочет, чтобы Чимин уходил. Он повернул голову и увидел, что тот всё ещё не спит. Смотрит в потолок и улыбается краешком губ.       — Завтра будет трудно, — прошептал Тэхён.       — Завтра наступит потом, — ответил Чимин. — Сейчас есть просто мы.       И Тэхён наконец позволил себе закрыть глаза и выдохнуть. Он впервые за последнее время сам, протянув руку, сжал чужие пальцы своими. И уснул он не потому, что устал, а потому, что впервые почувствовал, что его могут держать не за шею в оковах, а за сердце бережными руками. ***        Тэхён проснулся от чужого дыхания рядом: тихого, глубокого, чуть прерывистого. Чимин ещё спал, уместив голову на его груди и бесстыдно обнимая рукой за талию. Одеяло соскользнуло, оставив открытой спину, и Тэхён невольно прошёлся взглядом по изгибу позвоночника, по линии лопаток под тонкой тканью рубашки, по растрёпанным волосам, в которых застрял утренний свет.        Он не двигался, боясь потревожить чужой сон. Смотрел и ощущал, как в груди тяжелеет воздух.       Он не должен был засыпать с Чимином в одной кровати.       Не должен был впускать того в своё сердце.       Не должен был снова вставать на тот путь, от которого желал убежать.       Но остался.       Всё, что случилось ночью, не было безумием. Это было правдой, в которой он тоже любил, хотя и не ответил на чужое признание. Но в поцелуях, которые он позволял, в касаниях, в словах, звучащие не как искушение, Тэхён надеялся, что его ответ был понятен без лишних фраз.       Он вспомнил, как Чимин шептал слова любви, как тому было с какой-то стороны тяжело произносить это.       И как в нём самом что-то дрогнуло, будто Господь говорил не через книги, не через латинские строки, а через это тело рядом, через дыхание, которое не требовало покаяния, а только принятия. Тэхён сжал пальцы, удерживая внутри этот хрупкий миг. А потом выдохнул.       Медленно. Как перед первой молитвой Богу.       В голове тут же скользнули мысли:        «Если это и есть грех, то почему же я чувствую не стыд, а тепло?».       И впервые за долгие месяцы не стал бороться с этим чувством. Он посмотрел на спящего Чимина. И не убежал, как в прошлый раз.       Потому что, может быть, Бог и правда дал ему дар не в виде искупления, а в виде любви, которую не нужно прятать под рясой.       Тихо, чтобы не разбудить, Тэхён накрыл их обоих одеялом. Остался лежать рядом, но всё ещё не решался коснуться чужой кожи. Хотя коснуться парня рядом очень хотелось. Хотелось поцеловать его снова. Но он мог лишь смотреть на чужое спящее лицо. Чужие пухлые губы слегка приоткрылись, и горячее дыхание обжигало кожу на его шее.       Тэхён почувствовал тепло в этом моменте. В тишине, которая просачивалась сквозь стены семинарии.       Но не как грешник.       А как человек, которому позволено чувствовать и любить.        — Ты уставился, как будто я из золота, — хрипло пробормотал Чимин, не открывая глаз.        Тэхён вздрогнул. Не потому, что испугался, а потому, что не ожидал, что тот проснулся. Он молчал, даже не зная, что ответить сейчас. Чимин чуть повернул голову, сменив положение, и приоткрыл один глаз, затем другой, сощурился от света. Его рука легла на грудь Тэхёна, так, как и должна была быть там всегда.       — Доброе утро, святой отец, — усмехнулся он, привстав на локте и потянувшись к лицу Тэхёна, а потом сморщил нос. — Хотя нет, стой… — Он дёрнулся, отстранился немного, прикрыл рот тыльной стороной ладони. — Мы же даже зубы не почистили…        Тэхён не выдержал, и короткий смешок вырвался сам собой.        — Это самое большое твоё сожаление?        — Пока что да, — усмехнулся Чимин, но голос стал чуть тише. — Хотя… наверное, мне стоит извиниться за то, как я на тебя накинулся вчера. Я просто… не мог больше скрывать свои чувства к тебе. А ты постоянно убегал, святоша.       Тэхён промолчал, отвёл глаза в сторону, похоже, стена была куда интереснее самого Чимина. Он боялся этого разговора, потому что он мог изменить многое. Не только между ними, но и вообще всё.       — И что теперь? — спросил вдруг Чимин. — Мы просто снова будем соседями, которые спят в одной кровати и делают вид, что ничего не было?        Тэхён сглотнул. Перевёл взгляд на свои пальцы, словно ответы были где-то под кожей.       — Это тяжело. Всё это, — выдохнул Тэхён. — Что скажут другие, и я… Я не знаю, что делать дальше…       — Но ты хочешь знать? — перебил Чимин мягко.        Тэхён кивнул. Почти незаметно.        — Тогда начни хотя бы с того, чтобы не убегать, — Чимин подтянулся ближе и поцеловал его в висок. — Не надо называть это грехом. Дай этому имя сам.       — Это… пугает.       — Всё, что идёт отсюда, — он слегка надавил на грудь Тэхёна, — пугает, — выдохнул Чимин. — Но я всё ещё здесь. Я не священное писание. Не Бог. И даже не твоё спасение. Я просто Чимин. И я люблю тебя.        Тэхён закрыл глаза. Почувствовал, как у него дрогнули ресницы, как за глазами скапливалось что-то горячее и нежданное. Он не ответил. Но и не отстранился.       И, может быть, этого пока было достаточно.        Он не хотел пустых обещаний. Не хотел, чтобы Чимин строил в своей голове воздушные замки. В этой реалии им явно не было места.       Не хотел обнадёживать того, к кому его сердце потянулось впервые так сильно, что хотелось убежать.       Чимин не стал давить, и Тэхён на самом деле был очень ему благодарен. Потому что он бы не смог ответить на многое сейчас. Не смог бы прийти к решению, которое было бы той самой золотой серединой.       — Я не стану давить на тебя, — тихо произнёс Чимин стустя минуту молчания и вернул свою голову на чужое плечо. — Но и слов своих я обратно забирать не стану.       Чимин прижался к его боку, как котёнок, ищущий тепла, как будто ничего не произошло, и ночь была просто безопасным межвременьем, где никому из них не нужно бояться. Чужое дыхание снова касалось кожи, постепенно замедляясь. Тэхён лежал с открытыми глазами, глядя в серый потолок, где шевелились тени. Он слушал дыхание рядом и думал, впервые без боли, о том, что это дыхание тоже молитва.       Но не к Богу.        А к его душе и сердцу, которые он старался держать под замком.       Когда колокол пробил утро, они всё же поднялись. Но оба всё ещё продолжали молчать. Чимин — потому что и правда не хотел давить, а Тэхён — потому что снова страх сковал всё его тело, стоило осознать, где оно всё же находится.        Он первым вышел из комнаты, снова убегая. Но не от Чимина, а от самого себя. Умывался дольше обычного. Смотрел в зеркало, на своё лицо, и не узнавал себя. Подушечками пальцев касался губ, проверяя, остались ли на них следы вчерашнего поцелуя. Всё казалось слишком обыденным, чтобы быть грехом. Слишком живым, чтобы быть ложью.       Чимин переодевался с привычной ленцой, насвистывая под нос, и лишь раз бросил взгляд на Тэхёна, когда тот вернулся в комнату. Но даже тогда ничего не сказал. Не знал, стоит ли открывать рот, пока Тэхён варился сам в себе. По его состоянию это было заметно. И Чимин корил себя за прямолинейность и настойчивость.       Они вышли из комнаты вместе, всё в том же глухом молчании.       Коридор был уже полон шагов и шелеста ряс. Кто-то здоровался, кто-то торопился, кто-то читал на ходу. Всё шло своим чередом и в этом было странное, гулкое спокойствие. Как будто мир не заметил, что ночь изменила слишком много в двух парнях.        Тэхён почувствовал, как ладонь Чимина на миг коснулась его плеча, незаметно для других, только для него, показывая этим простым жестом, что рядом. Что готов быть рядом даже в молчании, что громче чужих голоса в коридоре и тишине в храме за молитвой.        Тэхён не оттолкнул, продолжая идти вдоль по коридору. Он повернул голову и впервые сам позволил себе посмотреть на Чимина, по-настоящему. В этом взгляде было всё то, что он ещё не умел и боялся говорить вслух.       И когда они шагнули в зал к трапезной, плечом к плечу, не было ни молнии, которая хочет их разделить, ни шёпота ангелов, которые обсуждали детей Божьих. Только тихий стук их шагов, слишком синхронный, чтобы быть случайным. ***       Субботнее утро выдалось странно тихим. Не было слышно ни звука колокола, не было привычной в будний день спешки. Лишь мягкий свет скользил по полу, даже солнце решило дать этому дню передышку.       После завтрака никто не звал на лекции. Кто-то отправился в сад, кто-то в библиотеку. Но Тэхён вернулся в комнату, и Чимин вместе с ним. Они особо даже не говорили порой. Им не нужно было обсуждать, почему они не разошлись по своим делам. Просто шаг за шагом, снова плечом к плечу, как это было обычно в последнее время, они вернулись туда, где был их личный, скрытый от чужих глаз, мир.       Комната встретила их всё той же прохладой, что и утром. Кровать была не заправлена, и в этом было что-то откровенное. Следы тел. Смятое одеяло. Тишина, которая знала больше людей в этих стенах.       — Думаешь, теперь это будет нашей тайной? — спросил Чимин, опускаясь на край. Его голос звучал легко, но тело было напряжено от желания удержать то хрупкое счастье, что им удавалось с Тэхёном нести внутри себя. Тэхён не ответил. Просто медленно сел рядом. Осторожно, боясь спугнуть какой-то важный момент сейчас. И всё же, когда Чимин склонился к нему, мягко, спрашивая не губами, а дыханием, он не отстранился. И их губы соприкоснулись. Первый поцелуй был осторожным, почти испуганным. Второй уже более смелый, а третий — уверенный, именно в этом ритме их сердца всегда хотели биться.       Они не слышали шагов за дверью, потому чужое появление и голос были слишком внезапными:       — А я смотрю, ты нашёл себе спасение получше молитв.        Всё остановилось резко, и Тэхён замер, узнав родные нотки в чужом голосе. Чимин отпрянул первым. Вскочил, словно его окатили ледяной водой. Тэхён же резко обернулся.       Джуён.       Она стояла в дверях, всё такая же, как и всегда: чуть растрёпанные волосы, тёмное пальто, взгляд прямой, цепкий, как гвозди. А в руке бумажный пакет, судя по всему, с пирожками или чем-то ещё, что так любил Тэхён.             — Я стучу, стучу, а тут, оказывается, занятие с телом Христовым, — добавила она с полуулыбкой. Но в голосе ни насмешки, ни злости. Только хриплая усталость. — Ну ничего, Тэхён. Ты не первый святой, кого я видела в деле.       Тишина резко наступила после её слов. Оба парня явно чувствовали себя неловко сейчас.       — Простите, — выдохнул Чимин. Его лицо пылало, но он вежливо кивнул ей, слишком быстро поднялся с кровати и скользнул мимо, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась за ним мягко, почти виновато.        Тэхён застыл, даже не в силах сказать хоть слово, не то что пошевелиться и отреагировать на уход Чимина.        — Ну? — Джуён поставила пакет на стол и сняла пальто, небрежно бросив то на кровать. — Будешь объяснять или мне самой догадаться?       Он всё ещё молчал. Только медленно продвинулся чуть дальше, зная, что сестра поймёт и сядет чуть позже рядом. Дышалось с трудом, но он всё же смог взять себя в руки.       — Ты… — Он провёл рукой по лицу, как будто мог стереть с себя поцелуи, запах Чимина, этот жар, который остался в коже. — Ты видела…       — Вижу уже не в первый раз, — спокойно отозвалась она. — Это же я застукала тебя с одноклассником в твоей комнате. Иронично выходит, что история повторилась, — она хмыкнула, но всё ещё стояла у стола, опираясь на него поясницей.       Тэхён сжал ладони. Пальцы дрожали, как и всё тело.       — Я не знаю, что делать, — признался он. — Я не понимаю, почему это не кажется мне грехом. Но и не радостью. Всё так сложно…       Джуён подошла ближе и наконец села рядом. Она легонько стукнула кулаком по плечу брата, как делала всегда раньше.       — Потому что ты человек, Тэхён. А человек всегда сложнее законов и цитат. Мне не нужно, чтобы ты объяснялся. Мне нужно, чтобы ты не терял себя. Ты понял?       Он медленно кивнул. И только тогда позволил себе поднять на неё глаза. В них уже не было страха. Только усталость. И странное, первое за долгое время ощущение: он не один.       — Знаешь, — Джуён заговорила первой спустя короткий миг молчания, смотря в окно, — ты, наверное, думаешь, что я пришла снова наставлять тебя на путь истинный. Но я тоже не святая. И не апостол. Да и всё ещё считаю, что твоё место не тут, — она обернулась, всматриваясь в его лицо, но не давила и не торопила. — Я просто твоя сестра. И я помню, как ты плакал, когда впервые поцеловал мальчика. Ты мне тогда сказал: «Я горю», — она слабо усмехнулась. — А я ответила: «Так не туши себя». Помнишь?       Тэхён отвёл взгляд. Ком в горле не давал дышать.        — Я думал, что это пройдёт. Что если я… если я стану правильным, чистым, то всё уйдёт. Эти сны, это желание… Это ощущение, что моё тело чужое для моих мыслей.       — А теперь?       Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Пальцы всё ещё дрожали, нервно сжимая край рубашки.        — А теперь я встретил его. И это было… — он запнулся, — это было неожиданно и приятно. Мы часто целуемся. Не пошло, нет. Но это страшно, не знать, что ждёт и будет дальше. Но в тоже время… Это всё, как глоток воды, такой прохладной и приятной, словно я давно не чувствовал её.        Джуён молчала. Только кивнула и пододвинулась ближе, коснувшись плеча Тэхёна своим.        — И ты думаешь, что Бог отвернётся от тебя?       — Я не знаю, верит ли Он вообще в таких, как я.        — Он не должен верить. Это мы должны верить, что Он не слеп, — её голос стал ниже, почти шёпот. — И даже если Он молчит, я не стану. Я рядом, Тэхён. Даже если ты завтра снова сбежишь от этого парня, даже если будешь молчать, я всё равно буду здесь.        Он посмотрел на неё с той самой любовью брата к дорогой сердцу сестре. Не как на воспоминание, не как на часть прежнего дома. А как на ту, кто всё ещё держала его за руку, когда весь мир тянул вниз.       — А если я полюблю его? — спросил он. — Не просто как увлечение, а всем, чем живу?        — Тогда я буду готовить вам завтрак. И убивать тех, кто сделает тебе и ему больно, — тихо сказала Джуён. — Но, Тэхён, только если ты будешь счастлив. Если твоё сердце выберет его, я всегда тебя поддержу.       Тишина снова вернулась. Но в ней уже не было одиночества. Только усталое, глубокое дыхание их двоих, на одной кровати, среди белых стен, где вдруг стало теплее.       Лишь через пару минут Тэхён снова заговорил:       — Он пахнет дождём. Свежим, как в первые дни весны. И я… я чувствую, как во мне тает лёд, когда он рядом.        — Тогда, может, раз он весна, не такой уж это и грех, — прошептала Джуён и положила голову ему на плечо. — Как его хоть зовут? — всё же поинтересовалась она.       — Чимин, — ответ от Тэхёна пришел незамедлительно.       Дверь приоткрылась негромко, прерывая семейную идиллию. Тэхён перевёл взгляд в сторону звука и заметил мнущегося у дверей Чимина. Он явно нервничал и не знал, можно ли зайти дальше проёма.        — Я могу… вернуться позже, — медленно сказал Чимин, закрывая за собой дверь, но всё так же стоя там.       Тэхён мягко улыбнулся, садясь чуть ровнее и отводя взгляд.       — Не нужно, — ответил он. — Джуён уже уходит.        — Уже выставляешь меня сам? — шутливо бросила она, вставая, но не отпуская его руку. Только потом, уже стоя в полный рост, глянула на Чимина внимательнее. — Ты, значит, и есть тот самый запах весеннего дождя? Миленький. У тебя хороший вкус, братик, — усмехнулась Джуён, поднимая с кровати своё пальто.       Чимин немного растерялся, и даже было заметно, как слегка покраснели его щёки. Джуён подошла ближе, глядя на него в упор. Не оценивая. Не устрашая. Просто… так, как смотрят на тех, кто, возможно, изменит чью-то судьбу.       — Сделаешь ему больно, и я разверзну небо и церковь, лишь бы достать тебя. Учти, Чимин.        — Не сделаю, — сглотнув вязкую слюну, слегка напугано ответил тут же парень.       — Я проверю, — ответила она и, проходя мимо, легко сжала его плечо. — Пишите. Или я снова приеду без предупреждения.       Она исчезла так же тихо, как появилась. Только воздух в комнате ещё какое-то время хранил запах её духов: лаванда и старые книги.       Чимин всё же решился и подошёл к кровати, сев рядом с Тэхёном.       — Ты в порядке?        Тэхён смотрел на закрытую дверь.        — Теперь да.        — Она тебе важна, да?        — Она — моя единственная опора в этом мире, — тихо сказал он. — Единственная, кто всегда была на моей стороне.       Чимин кивнул, а потом положил ладонь поверх его, сцепив их пальцы в замок.       — Тогда я буду ещё одной твоей опорой, если позволишь мне.       Тэхён повернулся к нему и впервые за всё время улыбнулся. На самом деле искренне.        — А если я не готов?        — Я всё ещё готов ждать и не стану давить на тебя.       Тишина, как обычно, окутала их, словно пуховое одеяло в холодную зиму. Но в ней уже было и прошлое, и настоящее, и шаг к тому, что могло бы стать будущим. ***       Время не шло, а стелилось. Тонкой, мягкой тканью между днями, в которых молитвы чередовались взглядами, а лекции — прикосновениями.       Прошло больше трёх месяцев.       Никто не спрашивал, почему они всё чаще сидели на одной кровати. Почему смеялись не на лекциях, а в промежутках между строками Писания, когда пальцы случайно касались чужой ладони под столом в библиотеке. Тот поцелуй после встречи с Джуён остался в них, как зерно: тёплое, неуверенное, но живое. Потом были другие. Вечерние под одеялом. Ночные, когда комната тонула в темноте, а дыхание дрожало от близости.       Пальцы дрожали в первый раз, когда Тэхён провёл ими по линии живота Чимина. Он не знал, куда смотреть: в глаза было страшно, на тело — стыдно. Но Чимин только вздохнул и обнял его крепче, прошептав:       — Это всё равно, что молиться. Только касаниями.       Потом были их первые, неловкие ласки. Ткань, скомканная в кулаке. Спина, выгибающаяся к чужой ладони. Губы, искавшие воздух, пока другой тянулся к освобождению. Никто не говорил вслух, что это грех. Но и никто не называл это иначе. Слов было мало. Только дыхание. Только пальцы, скользящие чуть ниже дозволенного.       Иногда смех. Иногда сдавленные стоны, спрятанные в подушку.       А потом наступала вина, по большей части со стороны Тэхёна. Но тишина после неё уже не была пустой. В ней было место для покаяния и для того, чтобы снова лечь рядом. Чтобы прикоснуться лбом к чужому. Обнять крепче чужое тело рядом, чтобы не убежать.        Тэхён всё ещё ходил в исповедальню. Но всё реже просил прощения за поцелуи. Всё чаще за страх.        И всё равно возвращался в комнату, где Чимин уже спал, повернувшись к нему спиной, чтобы осторожно лечь рядом. Почти свято. Прижаться к чужой спине своей грудью и уснуть с тяжёлыми мыслями. Потому что Тэхён всё ещё не до конца принимал факт своей любви к Чимину. Всё ещё боялся Бога.       Но всё изменила одна ночь. Она была тёплой, но не от воздуха, а оттого, как Тэхён держал Чимина за руку. Пальцы не шевелились, только сжимались чуть крепче, когда дыхание Чимина сбивалось. Они лежали, как всегда, близко, но не слишком. Рядом, но с нерешительностью в каждом миллиметре. Чимин тихо прошептал:       — Мне нравится то, как мы проводим время. Это приятно просто касаться тебя, — он замолчал, потом добавил: — Но если тебя что-то беспокоит, ты всегда можешь сказать мне это.        Тэхён долго молчал. Слышал, как бьётся его сердце, как гулко отдаётся в груди тишина. Он сел, осторожно, опасаясь, что движение могло разрушить всё, что было выстроено между ними за месяцы. Посмотрел вниз, на Чимина, и сказал:       — Я… не умею… Не знаю, как правильно. Всё внутри путается, — он провёл рукой по своему бедру, потом склонился ближе, так, чтобы чувствовать чужое дыхание. — Когда ты прикасаешься ко мне, я не думаю о грехе. Я думаю, что жив. Что могу чувствовать и не бояться.        Чимин молчал, только повернулся на спину и посмотрел в глаза. И Тэхён тихо выдохнул:        — Я люблю тебя.       Эти слова вырвались тише шёпота. Как исповедь. Как истина, выношенная долго, в одиночку.       — Я люблю тебя, — повторил он, уже громче. — И если тебя нет рядом, всё внутри рушится.       Он провёл рукой по щеке Чимина. Прикоснулся губами к его лбу, к виску, к губам.       — Прости, что был трусом. Я так старался бороться с собой, что едва не потерял тебя. Но теперь… я не хочу.        Он лёг рядом, соприкасаясь своим лбом с чужим, смешивая их тёплые дыхания. Чимин не ответил сразу. Только крепко обнял его. Как будто держал не тело, а молитву. А потом прошептал:       — Спасибо, что сказал мне о своих чувствах. Это очень важно для меня.       Они не говорили об этом вслух, но с каждым днём прикосновения становились увереннее. Губы находили друг друга быстрее. Пальцы задерживались дольше на шее, на ключицах, между лопатками. По ночам они прижимались теснее, уже не оправдывая это холодом. А днём ловили взгляды друг друга и не отводили.       И всё же между ними оставалась тонкая граница, не прочерченная словами, но чувствуемая каждым дыханием. В ту субботу, после службы в храме была уборка. И потому вечером очередь в душ не была чем-то инородным. Они попали туда почти последними. Пахло чистым бельём и горячим паром. Струи били с шипением, оставляя на кафеле капли, которые стекали медленно, как время, растянутое до предела. В раздевалке было тесно. Шкафчики звякали, полотенца касались плеч.       Тэхён стоял чуть боком, расстёгивая рубашку, а Чимин рядом стягивал с себя белую футболку, иногда бросая взгляды в сторону Тэхёна. Движения их были быстрые, словно они пытались убедить себя, что это ничего не значит. Что они уже видели друг друга сотни раз. Что тело — это просто тело.        Но взгляд Тэхёна всё равно упал на выступающие рёбра, на влажные волосы, прилипшие к вискам, на каплю пота, что скользнула по шее Чимина и исчезла под поясом полотенца.       Он отвернулся.        Они молчали, пока ждали своей очереди, а потом резко оказались в одной кабине. Не специально. Просто та, что рядом, сломалась, и кто-то громко крикнул: «Пусто справа, идите уже!».       Чимин зашёл первым. Тэхён следом. На пару мгновений оба замерли. Вода стекала по их телам. Капли дрожали на ресницах, на губах.       — Можешь не смотреть, так, будто готов съесть меня? — выдохнул Чимин, опустив взгляд. — Хотя… всё равно уже поздно.       Тэхён усмехнулся, едва заметно. Протянул руку. Осторожно коснулся его плеча, потом спустился пальцами к шее.        — Я не смотрю. Я запоминаю.       Он провёл ладонью вниз, по мокрому позвоночнику. Чимин вскинул голову. Их губы встретились почти жадно, почти вслепую. Это уже не было робким прикосновением. Это было решением, которое они приняли одновременно.        Полотенце сползло с плеча, когда Чимин открывал дверь. Влажный пар вышел первым, коснувшись холодного воздуха коридора, и тут же рассыпался, как дыхание в мороз. Они шли в тишине коридоров, даже не разговаривая. Но Тэхён то и дело бросал взгляды на Чимина. На его плечо, которые тот так и не прикрыл полотенцем. На его затылок и мокрые волосы, капли воды с которых стекали и прятались за мягкой тканью на спине.       Тэхён шагнул внутрь комнаты вслед за Чимином, вытирая волосы краем полотенца. Комната тонула в полумраке. В углу теплилась лампа, и её слабое, золотистое свечение растекалось по полу мягкими тенями света, поднималось по стенам и замирало на краю постели. Свет не тревожил, лишь согревал, позволяя оставаться в тишине ещё немного.        — У тебя на ключице мыло осталось, — пробормотал Тэхён, стоило его взгляду скользнуть по телу Чимина.        Тот лишь усмехнулся.        — Ты хочешь его стереть или мне самому это сделать?        Он подошёл ближе. Слишком близко. У Тэхёна всё внутри дёрнулось точно так же, как тогда, в первый раз, когда он почти поцеловал Чимина в темноте.       — Не надо, если… — начал Чимин, но не успел закончить.       Тэхён коснулся его ключицы, провёл пальцем, стирая белую пену, и замер. Его рука осталась на коже, тёплой и гладкой, как будто сама просила остаться. Чимин не отступил.       — Я хочу, — сказал Тэхён тихо, но не как на исповеди, не как просьбу, а как признание. — Хочу не бояться. Не трусить касаться тебя откровенно. Не думать о том, что могут сказать другие. Я правда хочу тебя, Чимин.        В ответ лишь застывшее чужое дыхание, тонкое, как хрустальная плёнка. Чимин поднял ладонь, коснулся его шеи, медленно, почти с трепетом.        — Тогда… — он наклонился и поцеловал Тэхёна не спеша, как обычно, с привычным для него трепетом.        Это был не первый их поцелуй, но каждый ощущался таким, словно они впервые касались губ друг друга. В нём не было языка. Только губы, дрожащие от дыхания. Вкус воды и тёплого воздуха между ними. И что-то ещё, что сердца забыли, как держать ритм. Тэхён провёл ладонями по спине Чимина, касаясь выступающих рёбер, напряжённых под кожей мышц. Чимин слегка вздрогнул от обнажённости. Он был весь в его руках. И это не казалось грехом.       — Мы можем… попробовать? — спросил Чимин, стоило оторваться от чужих губ. — Если ты… Если ты хочешь… — продолжил Чимин.       — Хочу, — ответил тут же Тэхён. — Только не будем спешить. Я тоже не знаю, как правильно, — и без того красные щёки стали ещё ярче.       Чимин сделал пару шагов назад, втягивая за собой Тэхёна. Они упали на кровать, всё ещё обнимаясь. Тэхён провёл ладонью по его груди, накрыл пальцами запястье, потом губами коснулся плеча, шеи. Сердце Чимина билось под губами, просясь наружу, когда Тэхён коснулся влажным поцелуем его груди.       — Просто будь со мной, — прошептал Чимин. — Я думаю, что в этом нет ничего сложного… Наверное…        И Тэхён продолжал.        Не спеша. Касался тела Чимина так, как не позволял себе касаться раньше. Целовал там, куда раньше запрещал себе даже смотреть. И когда их пальцы нашли друг друга там, где раньше было стыдно, когда дыхание стало громче слов, а поцелуи долгими и прерывистыми. И оба поняли: Бог, возможно, молчит, отворачиваясь от подобного разврата. Но если где и есть Его след, то точно не здесь.        Ему явно не было места в тепле, касаниях и поцелуях.        Не было места в этом принятии, впервые не окрашенном стыдом.        Тэхён прижался губами к щеке Чимина, не спеша, спрашивая разрешения снова и снова, даже после всех шёпотов.       — Скажи мне, если будет неприятно.       — Мне уже хорошо, — голос Чимина был сдавленным, но в нём слышалась правда. — Только не торопись.       Чимин сказал это и закрыл глаза, отдавая себя целиком без остатка. Не от наивности, а от доверия. Оттого самого, что рождалось не за день и не за ночь, а месяцами тишины, взглядами, страхами и тем, как они спали рядом, осторожно касаясь друг друга, и всё равно дрожали от одного дыхания.       Полотенце, наброшенное на его бёдра, чуть соскользнуло, когда он лёг на спину, приоткрыв кожу живота. Оно уже почти не грело, лишь было влажным, тяжёлым, и не имело никакого значения. Как и второе, то, что всё ещё держалось на бёдрах Тэхёна, скрученное, с комом напряжения внутри. Он не спешил его снять. Ему хотелось подольше задержаться в этом промежутке между, где ещё можно остановиться, но уже невозможно не идти дальше.       Он наклонился, прижался губами к ключице, потом чуть ниже, к груди. Ткань полотенца мешала, и тогда Чимин сам откинул его в сторону, медленно, словно сбрасывал страх. Он остался перед ним совсем открытым и не отвернулся. Просто дышал. Медленно, шумно, казалось, этот воздух был слишком густым.        Пальцы Тэхёна скользнули по его бедру, осторожно, с опаской, будто трогали не кожу, а прикасались к молитве. Он наклонился, прижался губами к животу и замер. Кожа была горячей, подрагивающей. Он слышал каждый выдох Чимина: короткий, срывающийся, сдержанный.       — Я… — начал он, но не знал, что сказать.        «Я не знаю, как…» — слишком глупо.       «Я боюсь», — слишком откровенно.        «Ты — прекрасен», — слишком просто.       Он посмотрел на него. И Чимин открыл глаза.       — Всё нормально, — прошептал он. — Просто… трогай меня. Так, как хочешь.       Тэхён сглотнул. Левой рукой он наконец сорвал с себя полотенце, отбросив его на край кровати, признаваясь в чём-то самым последнем. Ноги дрожали. Он лёг рядом, не отрывая взгляда. Его ладонь легла на бедро, потом скользнула ниже. Когда он коснулся, осторожно там, где начиналось самое уязвимое, Чимин только приподнялся, поцеловал его, глуша это дрожание губами.       Губы дрожали, поцелуй был странным, влажным, не совсем уверенным, но наполненным его чувствами. Полным просьбы. Полным любви.       — У нас нет… ничего, — прошептал Тэхён. — Только… может, масло? Я видел в шкафчике…       — Подойдёт, — выдохнул Чимин, обнимая его за шею. — Главное — не бойся. Даже если… вдруг будет не так.       — Не будет… Я уже не смогу остановиться.       Тэхён встал, задержал взгляд на его лице, открытом теле, груди, вздрагивающей в такт дыханию. Вернулся быстро с баночкой, почти пустой, с маслом, что пахло просто. Чисто. Без вины.       Он опустился рядом. Коснулся колена, ощущая, как дрожат пальцы. Чимин смотрел на него с неприкрытым доверием.       — Готов?        Тот не ответил. Только кивнул и откинулся на подушки, раскинув руки. А потом протянул одну и положил ладонь на его ладонь.        — Мне страшно, но я доверяю тебе.        Пальцы Тэхёна были тёплыми. Слишком тёплыми, они впитывали жар не только от кожи, но и отчего-то глубже — тревожного, неуверенного, но жаждущего. Он медлил. Масло стекало между пальцами, собираясь на запястье, и он провёл ими по бедру Чимина, спрашивая снова.       Тот не дрогнул. Только прикрыл глаза.       — Не бойся, — прошептал. — Если не ты, то кто?        Тэхён опустил ладонь между его ног. Аккуратно. Деликатно. И всё равно Чимин резко вдохнул, внутри всё сжалось от непривычности. Он слегка развёл бёдра сам, позволяя, прося. Но напряжение всё равно проступало в животе, едва уловимое, как дрожь от холодного ветра.        — Скажи мне, если будет больно, — пробормотал Тэхён, мягко касаясь колечка мышц лишь подушечкой пальца.       Не толкаясь, а будто пробуя температуру воды, в которую боялся нырнуть. Чимин лишь кивнул. Упрямо, как всегда. Как будто сам с собой спорил сильнее, чем с другими. Первый палец вошёл тяжело. Сопротивление было плотным. Чужое тело не привыкло пускать кого-то так близко. Тэхён замер, чувствуя, как кольцо мышц обхватило его, будто не веря. И тогда он поцеловал Чимина в висок. Просто губами. Просто, чтобы напомнить, что он здесь.       — Ещё? — спросил, почти беззвучно.       Чимин зажмурился, сжал пальцы на простыне.       — Да, — выдохнул. — Медленно…        Второй палец вошёл чуть легче, благодаря маслу, благодаря дыханию, благодаря тому, что Чимин впускал. Тэхён следил за каждым его вздохом, за тем, как морщился нос, как чуть дрожали ноги. Он не спешил. Не толкался. Просто дышал вместе с ним, чувствуя, как его тело принимало, миллиметр за миллиметром.       — В тебе горячо, — прошептал он, как будто это был комплимент.        Чимин тихо усмехнулся.        — И ты удивлён?        Его голос был охрипшим, но в нём была улыбка. Тэхён коснулся его живота, потом чуть выше ладонью, обвёл пупок, чтобы отвлечь, успокоить. И в это время пальцы внутри шевельнулись, размягчая, готовя, не стремясь к глубине, а только к доверию.       — Чимин, ты потрясающий.        — Я дрожу, как идиот.        — Даже в своей дрожи ты прекрасен.       Он начал двигать пальцами мягко, ритмично, почти как дыхание. Чимин запрокинул голову, вдохнул глубоко, и в этом вдохе было всё: боль, стыд, возбуждение, страх, принятие. Бёдра подрагивали, живот втягивался, тело училось быть открытым. Под ними простыня стала влажной не только от масла. Между их телами жар, будто всё внутри разгоралось. Чимин был твёрд. Его член лёг вдоль живота, пульсируя, с каплями на кончике, с напряжённой кожей, прикоснись и он сорвётся. Он не прятал себя. Даже когда Тэхён скользнул по его животу, по внутренней стороне бедра, касаясь бедра своим в напряжении, в дрожи, в полной отдаче — они оба были возбуждены до боли. До предела.       — Мне… чуть щекотно, — выдохнул Чимин, и сам не понял, почему сказал это. Но Тэхён тихо засмеялся, с нежностью, не переставая двигаться.       — Это хорошо. Значит, ты не чувствуешь боли.       — Зато я чувствую твои ахуенные пальцы.        Тэхён убрал пальцы только тогда, когда Чимин полностью расслабился. Когда лицо у него уже не было перекошено от напряжения, а губы слегка приоткрылись, и ему стало жарко. Тэхён провёл рукой по его бедру, вверх по животу, снова к груди, где всё ещё колотилось сердце. Он не торопился. Ни в чём.       Только склонился, поцеловал его. Глубоко. Медленно. Их горячие тела были бездумно близко, прижавшись животами, членами, кожей, разгорячённой, влажной. Бог мог смотреть. Мог не смотреть. Но это было уже неважно.        Чимин лежал под ним, раскинувшись, как человек, который больше не хотел ничего скрывать. Плечи расслаблены, губы приоткрыты, живот подрагивал от глубокого, срывающегося дыхания. Его член всё ещё пульсировал: влажный, твёрдый, прижатый к животу Тэхёна. Иногда он слегка дёргался от призрачных прикосновений. И Тэхён не мог отвести глаз. Он снова коснулся Чимина внутри. Мягко, снова спрашивая разрешения. Один палец, потом второй — уже привычно, уже с меньшим напряжением. Тело Чимина приняло их чуть медленнее, чем раньше, но без страха. Он дышал. Плавно. Тихо.        Но стоило добавить третий, как всё изменилось.        Чимин дёрнулся. Вдох сорвался с губ, пальцы вцепились в простыню, тело хотело то ли выгнуться, то ли уйти, сбежать от ощущения. Щёки залило жаром, он сжал зубы, напрягшись всем телом.        — Чимин? — Тэхён наклонился ближе, отодвигая чуть пальцы, но не убрал. — Прости. Я…        — Нет, не убирай, — выдохнул тот. — Просто… чуть больно. Всё слишком… сильно.       Он отвернул лицо. Стыд плескался на щеках, в сжатых губах, в дрожи, которой не было секунду назад. И тогда Тэхён сделал единственное, что мог.       Он опустился ниже, сначала губами коснулся бедра, оставляя влажный след от поцелуя. Прошёлся касаниями губ ниже. И позже провёл языком под основанием члена Чимина, там, где кожа тонкая и чувствительная. Чимин судорожно втянул воздух.       — Тэ… — почти простонал он.        Губы Тэхёна скользнули по стволу медленно. Тёплый влажный язык провёл по венке, снизу вверх, а потом снова вниз. Он не брал глубоко. Не торопился. Просто ласкал, пока пальцы всё ещё были внутри. Чтобы отвлечь. Чтобы утешить. Чтобы связать боль с удовольствием.       Чимин застонал, прикрывая рот собственной ладонью.       Низко. Глухо. Почти растерянно.        Он откинул голову на подушку, пальцы разжались, плечи дрогнули. Бёдра снова приоткрылись, пульс в паху снова напомнил, зачем всё это. Пальцы внутри двигались осторожно, но уже глубже, мягче. А губы на члене Чимина то сосали, то целовали, то замирали на секунду, слушая дыхание, и искали ритм.        И он нашёл его.       Чимин прикрыл глаза, снова срываясь на стон и заглушая его своей ладонью. Но стоны были слишком откровенными. И они мешались с шёпотом чужого имени, с хрипами, с тем, как тело принимало, впускало, отдавало себя полностью. Он дрожал. Он горел. Он плавился от желания.       — Уже… не больно, — выдохнул он. — Продолжай…       Тэхён кивнул, не отрываясь. Губы снова сомкнулись более уверенно. Пальцы внутри двигались медленно, он боялся снова причинить боль. Тэхён ощущал всё: как сжимались стенки, как принимали его пальцы, как Чимин впускал его дальше, даже не телом, а сердцем, переступая через что-то внутри.       Он сам не знал, что пьянило сильнее — тепло между его губ, или то, как мягко раздвинулись чужие бёдра ещё шире, почти доверчиво. Каждый звук, каждый тихий стон отзывался внизу живота, под кожей, в пульсе, в глухом напряжении, что скапливалось в паху. Он был твёрдым, но не торопился. Не смел. Всё внутри него пульсировало в такт чужому дыханию. Пальцы скользнули чуть глубже. Он почувствовал, как Чимин подался навстречу: не резко, не из нужды, а как будто тело само решило, что ему этого хочется. Что ему хорошо. Что он готов.       — Вот так… — пробормотал Тэхён, и голос у него тоже сорвался, охрип. — Ты принимаешь меня… это так красиво и невероятно…        Чимин едва слышно застонал, и ладони его дрожали, сжимая простыню. Тэхён нежно провёл языком по головке, извиняясь за каждый миллиметр боли, которую доставил. А затем губами коснулся ещё раз, и снова, чувствуя, как напряжение в теле Чимина сменялось почти трепетной тягой. Его член пульсировал во рту, горячий, скользкий от предэякулята, но Тэхён не спешил. Он сосал его так, как будто молился, со вкусом, с трепетом, с любовью. Иногда замирал, дышал, и пальцы в это время осторожно шевелились внутри.        Когда Чимин зашептал его имя — не громко, хрипло, будто в бреду — Тэхён поднял голову, оторвался, тяжело дыша.       — Думаю… думаю, ты уже готов, — прошептал он, убирая руку, медленно, аккуратно, чтобы не вырвать пустоту резко. — Но только если ты ещё не передумал.       Чимин смотрел на него сквозь полуприкрытые веки, грудь поднималась от дыхания, по коже — испарина. Он кивнул, не сразу, осознавая вес этих слов.        — Я хочу. Но…       — Я с тобой, — сказал Тэхён, не давая Чимину закончить. — И буду с тобой… Не сделаю больно.       Он наклонился, поцеловал его в губы. Глубоко. Тепло. С благодарностью. С тем трепетом, что тлел у него внутри.        Пока Бог снова молчал, они дышали только друг другом.       Тэхён всё ещё держал его в поцелуе, не как в кино, не красиво, а с прижатыми лбами, со спутанным дыханием, и в этом движении губ можно было сказать больше, чем словами. Он отстранился только затем, чтобы посмотреть. Не просто на тело, а на Чимина всего. Его раскрытые бёдра, влажную кожу на животе, лёгкий блеск в уголках глаз. Его дрожь от ожидания.       — Я сделаю это медленно, — прошептал Тэхён, поднимаясь на колени. Его рука дрожала, когда он взял себя в ладонь. Член был твёрдым, напряжённым до боли, налитым, и всё же не было спешки, только трепет. Он направил головку вниз, к входу, снова коснулся бедра Чимина пальцами, погладил.       — Дыши. Просто дыши, — повторил, как молитву.       Чимин кивнул, почти незаметно, прикусил губу и раздвинул ноги шире. Согнул их в коленях, откинулся назад, готов отдать себя целиком, пусть даже сердце колотилось как перед исповедью. Тэхён подался вперёд. Головка коснулась входа. Горячего, влажного, ещё тугого, несмотря на подготовку. Тэхён не спешил толкаться, лишь чувствовал чужой жар и пульсацию. Чимин резко втянул воздух.        — Слишком?        — Нет… Просто… — он зажмурился. — Непривычно… Это всё же не пальцы.       — Я не сделаю тебе больно, обещаю, — прошептал Тэхён и накрыл его ладонь своей.       Он чуть сильнее надавил бёдрами, позволив головке медленно войти. Мышцы сжались, не пуская сразу, кольцо плоти плотно окутало его, выжимая стон из горла. У Тэхёна потемнело в глазах оттого, как плотно, как горячо, как трепетно всё это было.        С губ Чимина сорвался очередной стон, который он уже не был в силах заглушить.       — Я… — Тэхён наклонился, поцеловал его щёку. — Дыши. Я ещё не двигаюсь. Просто… нужно привыкнуть.       Он, замерев, погладил Чимина по колену, губами касался кожи, пока он учился принимать его не только телом, но и этим весом внутри, этой новизной, этим доверием. Прошло несколько минут. Тэхён не знал сколько. Всё в нём сжалось от желания, но он ждал. Пока Чимин не разжал губы и не сказал:       — Продолжай. Я справлюсь.        Он толкнулся ещё чуть-чуть. Медленно протискивался в самый центр того, что ещё недавно называл грехом. Но сейчас это было не грехом. Это было Чимином. Его телом. Его душой, доверившейся ему.       Он вошёл не до конца. Только наполовину. Тело Чимина ещё дрожало, глаза были закрыты, но он не оттолкнул. Прижал бедро к его боку, уткнулся лбом в плечо, а сам прошептал в кожу:       — Ты… не представляешь, как сильно я тебя чувствую.       Чимин вздохнул и только тогда сам в ответ потянулся к нему, впуская глубже.       Тэхён едва не кончил сразу.        Он не выдержал, застонал, тихо, сдержанно, но голос всё равно дрогнул. Внутри было так туго, так горячо, что казалось, тело Чимина буквально затягивало его, как воронка, в которую нельзя не провалиться. Но он всё ещё держал себя. Каждый миллиметр движения был разрезом по коже, слишком ярким, слишком сильным.       — Я двигаюсь, — прошептал, — если что не так, скажи.       Чимин молчал, только кивнул, и пальцы его сжались на предплечье Тэхёна. Он не плакал, не скулил, просто терпел. Губы дрожали, глаза были прикрыты, грудь вздымалась неровно, а бёдра медленно расцветали навстречу.       Тэхён вошёл глубже. Неторопливо. Сдержанно. С дрожью в бёдрах, с болью в сердце и с трепетом в животе.        И только когда оказался в нём почти весь, по-настоящему вдохнул. Чимин был невероятно узким, и вместе с тем, будто уже знал его: принимал, охватывал, не отталкивая. Его тело слушалось, и в этом послушании не было подчинения. Только доверие. Чистое. Открытое. Почти молитвенное.       — Всё? — сдавленно выдохнул Чимин, слегка приподняв голову. — Это… всё?        — Почти, — голос Тэхёна хрипел. — Скажи, если слишком.       — Нет, просто… — он запнулся, прикрыл глаза. — Я чувствую всё. Слишком… ясно.        Он лежал, сжимая руку Тэхёна, позволял ему быть внутри него полностью, и в этом было что-то совершенно невообразимое. Как будто они делали нечто невозможное. Не разврат, не падение, а единение.       Тэхён провёл ладонью по его щеке, по уху, наклонился и поцеловал в уголок губ. Он не начал двигаться сразу. Просто остался внутри, тёплый, горячий, пульсирующий, чувствующий, как дрожало тело под ним, как живот втягивался на вдохе, как бёдра едва заметно шевелились, казалось, Чимин сам хотел бы подстроиться.       — Я могу…? — спросил он.       — Да, — и голос Чимина был почти шёпотом, но в нём уже отсутствовал страха. Только лёгкое напряжение и странное, неловкое желание. — Просто медленно…        И Тэхён начал двигаться.        Вышел почти до конца и медленно вошёл обратно. Сдержанно. Почти удерживая стоны в горле, чтобы их не услышали. Он слышал, как дышал с трудом Чимин: каждый толчок раскрывал его изнутри.       — Всё хорошо? — снова спросил.        — Да… — простонал тот, чуть выгибаясь. — Да, только… не так глубоко сразу.        Тэхён замер и поцеловал его в висок.       — Прости. Я не специально. Ты… слишком красивый.        Он снова медленно подался вперёд, подбирая угол. Почти дрожал, контролируя каждое движение, чтобы не сорваться. Бёдра Чимина уже не были так сжаты, тело раскрывалось медленно, но заметно. Он начал раскачиваться. Движения были едва заметными, тягучими, волнами прокатывались между ними. Плотно. С жаром. С пульсацией.       И всё это время он держал взгляд Чимина. Тот смотрел на него снизу вверх покрасневшими глазами и мокрой прядью на лбу, часто дыша. Губы были припухшими. Щёки горели.        — Так… хорошо, — сорвалось у него, и он резко втянул воздух. — Ещё, Тэхён… чуть-чуть…        И Тэхён его услышал.       Он подался вперёд чуть глубже, на миллиметр, может, на два. И вдруг Чимин резко вдохнул, почти всхлипнул, глаза распахнулись, а ладонь сжалась на его руке так, что костяшки побелели.        — Что?.. — прошептал Тэхён, испугавшись, что причинил боль.       — Не… стой, — выдохнул Чимин дрожащим голосом. — Там… ты… только что… снова.       Тэхён замер, сердце застучало в груди, пытаясь прорваться наружу.       — Здесь? — он медленно, едва заметно надавил бёдрами вперёд под другим углом.        И Чимин застонал. Глухо, срываясь. Бёдра его дрогнули, почти выгибаясь ему навстречу, и по телу прокатилась волна. Он закрыл глаза, уткнулся в плечо наклонившегося к нему Тэхёна и, кажется, сдерживал себя из последних сил.       — Да, — сорвался с губ шёпот. — Именно там. Чёрт…        Тэхён замер на секунду, удивляясь, насколько сильно тело Чимина отозвалось так живо, так остро. А потом начал двигаться снова: медленно, но теперь каждый толчок подбирал под нужный угол. Следил за каждым звуком, за каждым дрожащим вздохом, за каждым сокращением внутри. Чимин извивался под ним, уже не стыдясь. Руки метались по спине Тэхёна, срывались на плечи, снова вниз на простыню. Он почти тёрся о живот Тэхёна, когда тот вжимался, цеплялся за него всем телом. И каждый раз, когда член Тэхёна касался той самой чувствительной точки внутри, он стонал громче, срываясь, и пульс рвался наружу из живота.       — Тебе хорошо?.. — Тэхён почти захлёбывался дыханием.       — Я… не знал, что так можно, — прошептал Чимин, прижимаясь лбом к его шее. — Не останавливайся. Только так. Там. Пожалуйста…       Он просил, и Тэхён не мог не слушать. Не мог остановиться. Он двигался с теми же медленными, но уже немного уверенными толчками. Но каждый стон Чимина становился громче, тело — влажнее, дыхание срывалось в отчаянный хрип. Тэхён заглушал чужие стоны своими губами, не позволяя им выйти наружу с тем же громким звуком, что раньше.        Он прижался к Чимину, обнимая его за плечи, и в этом объятии было всё. Не просто секс, не просто первая близость. Это был зов тела, слияние, желание быть внутри до конца, без остатка, без страха.       — Я не выдержу, — хрипло выдохнул Чимин. — Я сейчас… — и снова короткий толчок, попадающий прямо по простате.       Он запрокинул голову, застонал сдавленно, и Тэхён почувствовал, как тот сжался вокруг него сильнее. Как член Чимина дрогнул между ними: влажный, напряжённый, пульсирующий.       Он был близко.       Очень близко.        Тэхён больше не сдерживался. Не пытался быть осторожным или медленным. Теперь он двигался в нём так, как тело само просило, как диктовал ритм их слияния. Не грубо, нет, просто без остатка, всем собой, с каждой нотой напряжения в животе, с каждым сдавленным стоном, с каждым выдохом, который ловил на губах.       Чимин дрожал. Всё его тело горело изнутри: он стонал, кусая губы, и тёрся о живот Тэхёна, сам двигался навстречу, царапал плечи, хватал его за шею, не разбирая, где заканчивается он, а где начинается другой. Их лбы соприкасались, губы то цеплялись друг за друга, то срывались в воздух: влажные, раскалённые от поцелуев и дыхания.       — Тэхён, я… — простонал он губами к уху, оседая под каждым толчком, — я больше не могу… я…       — Я тоже, — выдохнул Тэхён, и бедра дёрнулись чуть сильнее.       Он вжал Чимина в постель, пальцы сжались на его талии, и в этом почти грубом движении было отчаяние. Чимин захрипел, бёдра дрогнули, выгнулись навстречу, и он кончил между ними горячей пульсирующей струёй, разбрызгивая по животам, груди, даже по руке Тэхёна. Тело его выгнулось дугой, зубы впились в чужое плечо: он не мог иначе, пытаясь не закричать. И в эту же секунду Тэхён окончательно провалился. Толкнулся в Чимина глубоко, сильно, с глухим стоном, который вырвался из груди, срывая последние стены внутри.       Он кончил с жаром внутри, дрожа, отдаваясь всем телом. Их дыхание слилось в один рваный ритм. Он обнимал Чимина одной рукой за спину, вжимаясь в него всем телом, а другой рукой гладил по волосам, по щеке, будто боялся, что тот исчезнет.       Пульс гремел в ушах. В груди. В пальцах. В животе.       Они лежали так, прижатые животами, телами, слипшиеся потом и спермой, с дрожью в мышцах и горячими поцелуями, уже не в страсти, а в тишине после неё.       Чимин задыхался, но улыбался. Губы дрожали, как и тело, но в них было что-то настоящее.       — Это было… — прошептал он. — Потрясающе.       Тэхён только кивнул, целуя его в висок. Он остался в нём, не выходя сразу. Просто держал, дышал, обнимал и впервые не чувствовал вины.       Только принятие. Только тишину.        И Чимина — до самого сердца.        Тэхён чувствовал, как под пальцами вздрагивают мышцы, как под его грудью стучит сердце Чимина. Быстро. Неравномерно. Воздух между ними казался плотным, как ткань.       Пропитанный потом, тёплым дыханием, сбивчивым шёпотом, который уже невозможно было разобрать. Но и не нужно. Всё уже было сказано. Не в словах.       — Ты в порядке? — прошептал Тэхён, не отстраняясь.        Чимин кивнул, почти не ощущая собственного тела. Он открылся до конца. Принял всё, чего боялся. И теперь, когда Тэхён больше не двигался, когда всё стихло, он ощущал только мягкое расползание тепла, словно его целиком погрузили в нечто, что нельзя назвать иначе как… любовь.        — Мне… немного странно, — выдохнул он. — Но хорошо. Очень.        Тэхён кивнул, не в силах ответить сразу. Он прижался губами к его щеке. Потом к виску. Потом к шее, где всё ещё пульсировал чужой пульс. Он молчал, прижимаясь к чужому горячему телу, боялся, что если отдалится — разрушит это хрупкое, обнажённое настоящее.        И Чимин понял: Тэхён не уходил не потому, что не мог. А потому, что не хотел. Потому, что ему тоже страшно потерять то, что только что родилось. Он обвил руками его спину, пальцы скользнули по позвоночнику, пытаясь запомнить каждый изгиб. Их тела соприкасались полностью: вспотевшие, горячие, слипшиеся от близости. Их члены были мягкими, но внутри ещё пульсировало слабое эхо разрядки, которое не отпускало сразу.        — Я… — начал Тэхён, но не закончил.        Чимин чуть сжал его бока.        — Не надо говорить. Я знаю        Они лежали так долго. В тишине, которую не хотелось нарушать. За окном шелестел ветер, время казалось остановилось, даже стены не смели дышать. Только кожа друг к другу. Только дыхание. Только слипшиеся пальцы на животе. Только лёгкое, почти невидимое движение внутри, когда Тэхён чуть пошевелился, и Чимин судорожно вздохнул, не от боли, а от странного чувства полноты.       — У тебя руки горячие, — шепнул Чимин.       Тэхён усмехнулся в шею:       — А ты… Ты весь горячий.        И оба снова замолчали.       Ничего не было важнее, чем это затянутое, бьющееся молчание. Чем то, как его тело приняло и не оттолкнуло. Чем то, как оба впервые смогли переступить все уставы и быть ближе не только сердцами, но и телами. ***        После той ночи всё изменилось. Теперь всё стало иначе, и даже в комнате вдруг стало чуть теплее.       Они не говорили об этом. Не пытались разобрать, что случилось. Не называли это грехом. Но когда утром Тэхён помог Чимину встать, когда подал одежду, заправил постель, когда поправил волосы на его лбу и просто кивнул с полуулыбкой, Чимин понял: его не прогнали. Не оттолкнули. Не убежали, говоря о грехе.       И это было начало чего-то большего, чем просто прикосновения и поцелуи.        Они продолжали жить как прежде: служить, учиться, читать молитвы, ходить в церковь. Но между ними появилась та самая тишина, которую знали только они. И касания стали чуть дольше. Взгляды — откровеннее. Они не прятались, но и не выставляли чувства напоказ. Только подолгу касались плечами, когда сидели рядом. Только иногда пальцы касались чуть сильнее, чем позволено.        Только иногда, когда никто не видел, Тэхён касался его шеи губами.        Это случилось в один из таких вечеров.       Тогда было поздно. Здание почти спало, коридоры были пусты, как исповедь после полуночи.       Чимин догнал его у витражного окна. Сердце билось гулко, будто рвалось наружу.        — Подожди, — прошептал он.        Тэхён остановился и подошёл ближе. Их губы встретились в тусклом свете лампы под потолком: не быстро, не рвано, как давно должны были. Тэхён держал его за лицо, бережно, как что-то хрупкое. Поцеловал не как в спальне, не как в грехе, а как в надежде.       Словно не хотел отпускать.        Словно только сейчас осознал, как сильно.        И именно в этот момент в коридоре раздался звук.       Щелчок каблуков. Тяжёлый, мужской голос разрезал тишину:        — Что здесь происходит?       Они отпрянули. Но было поздно. И мир, едва начавший исцеляться, снова рухнул.        Настоятель стоял в проёме. Тень не скрывала его лица: лоб прочерчен складкой, губы сжаты, взгляд, как иглой в грудную клетку.        Молчание не растягивалось, оно сразу стало приговором.        Чимин резко отпрянул, вырвал руку из пальцев Тэхёна и шагнул вперёд сам, будто удар в лоб легче, чем ждать, когда он прилетит.        — Это… это не то, что вы думаете, — голос дрожал, но он говорил.        — Замолчи, — резко оборвал настоятель. Его голос звучал почти шёпотом, но в нём прятался гнев, холодный, как лезвие. — Ты с первого дня приносил смуту. Я знал, что из этого выйдет беда, — выдохнул он почти устало. — Но не думал, что ты, Тэхён, поддашься. Был таким… прилежным. Таким хорошим учеником. Образцом. И вот…        Он резко перевёл взгляд на Чимина.       — Теперь ясно, кто виноват. Ты. Это ты его соблазнил. Ты с самого начала был как гниль под лаком. Я это чувствовал. Взгляд, манеры… Ты не принадлежал этому месту. Как тебя сюда вообще умудрились отправить?        Тэхён шагнул вперёд, хотел что-то сказать. Но настоятель поднял ладонь, не угрожающе, а с такой уверенностью, что рот сам по себе не открылся.        — Мы не виноваты, что… — начал было Чимин.       — Хватит, — настоятель шагнул ближе. Его лицо было каменным. — Не строй из себя мученика. Ты соблазнил его, ты опорочил себя и его. Я вижу, что ты уже предал обеты, Ким. Тело твоё предало, разум запятнан. Ты не первый, кого этот мальчишка повёл за собой, будь уверен. Но будешь последним.        Он говорил спокойно. Но в голосе звучала ярость. Не горячая. Холодная. Как лезвие, которое не рвёт, а режет.        — Ты будешь отчислен. Завтра. Без права вернуться, — продолжил, смотря на Чимина с тем самым отвращением.        — Это несправедливо! — сорвался Чимин. Голос стал громче, хрипловатый от сдержанных слёз. — Мы оба… Я его не заставлял! Вы не имеете права решать за нас, будто мы игрушки в вашем чистом доме!        Настоятель вздохнул, он устал даже от слов. И посмотрел снова на Тэхёна.        — А ты… ты останешься. Но не как ученик. Твоя судьба теперь — смирение. Ты будешь выполнять чёрную работу. Убирать кельи. Мыть полы. Носить воду. Пока не вымоешь этот грех с себя.        Тэхён не возразил. Только кивнул, опуская голову.        Глаза были пустыми, но внутри всё сжалось, а грудную клетку стянули ремнями. Он стоял, заледенев изнутри, не дыша, потому что знал: любое слово разрушит.        Сопротивление горело где-то под рёбрами, как уголь, но не поднималось на язык.       Он не чувствовал стыда. Только жгучую, невыносимую вину. И страх. Что Чимин сейчас уйдёт. Что он не сможет коснуться. Что их разорвут, навсегда.       — Это не наказание, а очищение, — продолжил настоятель. — И если ты когда-нибудь вновь подумаешь о грехе, ты никогда не будешь чистым в глазах Бога и не сможешь встать на истинный путь.       Он замолчал. На мгновение повисла звенящая пауза.       — Можете попрощаться, — бросил уже уходя.        Шаги стихли за углом, и осталась только гулкая тишина. Чимин с раскрытым ртом, тяжёлым дыханием и слезой, что упала слишком быстро. Он не плакал. Но внутри всё в нём рушилось, словно здание, в которое запустили ядро.        Тэхён шагнул с нему.        — Прости, — прошептал он.       — Прости? — Чимин выдохнул со смехом. — Ты ещё меня жалеешь? Себя пожалей.       Он сжал кулаки, голос дрожал, но держался.       — Я всё знал. Я знал, чем всё закончится. И всё равно выбрал. А теперь… Теперь я ухожу, а ты будешь тут подтирать за ними полы?        Тэхён ничего не ответил. Он не мог. Его взгляд метался между полом и губами Чимина. Он чувствовал, как всё в нём — молитвы, вера, страх, нежность — рвётся наружу, но душится этим холодом внутри.       Он хотел обнять его. Сказать: «Пойдём вместе». Сбежать с ним хоть куда-нибудь.       Но он не сделал ни шага.       Он не верил, что заслужил.       Чимин лишь молча смотрел. Как в последний раз, а после развернулся и пошёл прочь, даже не дожидаясь слов.       Тэхён не сразу понял, как дошёл. Просто очнулся перед дверью, тяжело дыша, с кулаками, сжатыми так, что ногти впивались в ладони. Он постучал. Один раз. Потом второй. Тишина.       И он открыл.        Чимин стоял у кровати, спиной к нему. Голый по пояс, с рваными вдохами, будто сдерживал не плач, а ярость. На полу валялась скомканная рубашка. Волосы упали на шею, плечи дрожали. Он даже не обернулся.        — Уходи.        Тэхён шагнул внутрь, закрывая за собой дверь.        — Мне нужно…        — Что? — Чимин резко повернулся, но в голосе и взгляде больше не было той нежности, что раньше. — Что тебе нужно? Я же сказал уходи.       — Я не мог… Я…       — Ты не мог что? — перебил он, подходя ближе. — Сказать хоть слово? Сделать хоть шаг? Защитить нас, себя, меня? Ты просто стоял. Стоял и слушал, как меня отчисляют, будто это и правда моя вина!        Тэхён опустил глаза. Он хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать. Связки словно окаменели, забыв, как выдавать звуки.       — Не делай это, — Чимин вскинул ладонь. — Не молчи. Не смотри на меня так, будто тебе жаль. Мне не нужна жалость, Тэхён. Я не ребёнок.        — Я… Я испугался, — вырвалось. — Я не знал, что сказать. Всё внутри… замкнуло.       — Тогда скажу я. Я всю жизнь держал себя, стиснув зубы, сжав сердце, потому что знал: это не для них. Я не впишусь. Не впишусь никогда. Но с тобой… Я впервые захотел остаться. Плевать на всё. На них, на грех, на слова, на Бога. Я выбрал тебя. А ты выбрал смирение.       Тэхён вздрогнул. Он чувствовал, как ломается. Прямо под этим голосом, под этими глазами. Всё внутри него выло: «Скажи. Обними. Попроси прощения».       Но тело стояло… всё ещё в том коридоре.       — Чимин…       — Что? — тот подступил ближе. Почти вплотную. — Хочешь, чтобы я простил тебя? Чтобы мы провели эту ночь, как будто ничего не случилось?       Он дышал тяжело, кожа на груди блестела от пота. Всё в нём было разгорячённым, злым, живым. Тэхён не выдержал и потянулся. Хотел дотронуться.       — Не смей, — прошипел Чимин. — Ты не имеешь права касаться меня, если не можешь защитить нас.       И тогда Тэхён заговорил. Впервые по-настоящему:       — Я вырос в семье, где, если ты не как все, это уже грех. Я пришёл в семинарию, чтобы этот грех из себя убрать. Здесь молчание выше слов. А смирение выше чувств. Я научился верить так, как они учили. И я всё ещё верю… Но я не знал, что может быть иначе. Ты стал моим…откровением. Ты разрушил мою веру, чтобы построить другую. И я…       Он стоял, будто голый. Но не телом, нет. Душой. И даже не знал, что сказать ещё. А Чимин смотрел. И что-то в нём дрогнуло.        — А я не могу иначе. Я не умею молчать, когда больно. Не умею глотать, когда давит. Я живой, Тэхён. До дрожи. До крика. Я отдал тебе не просто своё призвание. Я отдал тебе своё сердце. А что я получил в итоге?       Они смотрели друг на друга. И в этой тишине было больше истины, чем в любой проповеди.       Тэхён осторожно потянулся к Чимину. Как тогда, в первый раз, когда ещё не знал, имеет ли права. Пальцы дрогнули, едва коснувшись плеча, потом губ. Он склонился ближе, почти не касаясь, как будто воздух между ними был святыней, которую нельзя потревожить.       Но Чимин отшатнулся. Оттолкнул. Потому что сердце болело больше, чем хотелось ласки.        Тэхён замер.       — Прости, — прошептал он. — Я просто…       — Ты просто снова пытаешься сделать вид, что всё в порядке, — перебил Чимин, не поднимая взгляда. — А всё не в порядке. Не сейчас и не с нами.        Губы дрожали, но голос был твёрдым. Он сражался сам с собой, чтобы не потянуться навстречу, чтобы не сдаться, не раствориться снова в этом поцелуе, которого жаждало всё тело.        — Мне мало твоего «прости». Мало одного поцелуя на прощание. Я люблю тебя, Тэхён. До боли. И именно поэтому я не могу снова принять тебя вот так.        Слова, как лезвия. Но не злые. Настоящие.        Обнажённые.        Тэхён опустил глаза.       — Я не знаю, как быть. Я просто хочу, чтобы ты знал… Что всё, что было между нами, правда. Что это не был грех. Для меня это был свет.       Чимин усмехнулся криво.        — А теперь ты этот свет будешь вытирать тряпкой с пола?       Молчание снова густой патокой легло на плечи.       Только в глазах обоих слёзы, которые не лились, но жгли.        — Прости… Я просто… хотел…        — Хотел что? — голос Чимина был ровный, но за ним пряталась дрожь. — Сделать вид, что всё в норме? Что ты не стоял, молча, как чужой? Что не смотрел, как меня выгоняют, и даже не открыл рот?       Он сделал шаг назад. Глаза блестели, но не от слёз, а от обиды.        — Ты должен был говорить тогда. Там. За нас. За меня. А ты стоял и молчал. Как будто всё это ошибка.       Он сглотнул, не в силах сдержать, всё срывалось наружу. И даже если внутри всё ещё горело от любви, губы говорили совсем иное.       — Не прикасайся ко мне, если после этого хочешь только жалости. Я не для жалости, понял?       Тэхён сжал губы. Он кивнул. Понимал, что только что разрушил всё между ними. Но это не делало меньше больно.       — Я люблю тебя, — прошептал он. — И потому пришёл.       — А я люблю тебя, — отозвался Чимин. — Но этого сейчас недостаточно.       Чимин отвернулся, не сказав больше ни слова. Просто подошёл к стулу и, сдёрнув с него толстовку, накинул на голое тело не глядя. Молния осталась наполовину расстёгнутой.       Резким движением поднял сумку, что стояла у стены, ту самую, в которую накануне сложил книги и пару свёрнутых рубашек. Ремень царапнул по запястью, но он даже не вздрогнул.       Тэхён не пошевелился. Он видел только, как плечи Чимина дрогнули, но не от холода. От решимости.       — Чимин… — тихо позвал Тэхён.       — Не надо, — оборвал тот, даже не обернувшись. Голос хрипел, как будто горло было сжато.        Он открыл дверь и шагнул быстро за порог. Даже не дожидаясь утра.        Тэхён остался один.       Дверь медленно качнулась от сквозняка и замерла. Воздух сжался, проглотив всё тепло, голос, запах кожи, всё, что было «Чимином». Остались только его шаги, удаляющиеся по каменному коридору. И тишина. Такая, что звенело в ушах.       Он сел, нет. Просто рухнул на пол, опираясь ладонями в колени и опустив голову.       Сам виноват.       Это он не сдержался. Это он поцеловал первым. Зная, что кто-то может их увидеть. Зная, что они под прицелом. Зная, как хрупко между ними всё.       Желание пересилило.       Желание и любовь, и слабость, и глупое сердце, которое вечно рвётся к свету даже из тьмы. Он сам их подставил.       Он сам всё сломал.       Чимин ушёл. Из-за него.       Тэхён ударил кулаком по полу. Больно. Но слишком тихо, чтобы это можно было назвать наказанием.       Грудь ныла. Пальцы дрожали. На губах ещё стоял вкус. Но не поцелуя. Собственных слёз.       Он поднялся на ватных ногах. Оглядел комнату, её душный полумрак, разбросанную простыню, лампу, в которой дрожал свет.       И всё в этом воздухе кричало: «Он был здесь, но ушёл по твоей вине».       Тэхён сжал зубы. Потянулся к тумбочке и достал свой телефон. Палец завис над вызовом, когда он разблокировал его и открыл контакты.       Сестра сейчас была единственным человеком, что смогла бы разделить его боль, утешить.       Он не знал, что скажет. Но знал, что больше не выдержит. Что если сейчас не услышит хоть кого-то, кто опора в его мире, он сгорит.       Он всё-таки нажал спустя долгих пять минут.       Экран засветился тускло, даже техника чувствовала, что сейчас ему плохо. Писк вызова пронзил тишину. Один. Второй. Он выпрямился, сжав аппарат обеими руками, как спасательный круг.       — Джуён… — выдохнул он, почти беззвучно, позвав её сквозь расстояние. Ответь, пожалуйста…       И после этого, на той стороне подняли трубку.       — Алло? — голос. Женский. Но не тот. Не её.       Тэхён замер.       Знакомый голос. До боли. Мать.       Он не дышал. Только губы шевельнулись.       — Мам… это… Тэхён. Я… мне нужна… Джуён.Пожалуйста, позови Джуён.       Секунда. Другая. Слишком долгая.       И с того конца послышался вздох. Такой, что в нём было всё: боль, отчаяние.       — Сынок…        — Мам?       — Её… сегодня… её больше нет.        — Что? — он поднялся, как от удара током.       — Её… убили.       — Что ты несёшь?       — Вчера вечером… она шла домой после смены. Её пытались… — голос сорвался. — Пытались изнасиловать. Она… боролась.        — Мама, замолчи…        — Они… её ударили. Несколько раз. И…       Тишина. Только дыхание. И его тихий всхлип. А потом:       — Джуён умерла по дороге в больницу. Нам сообщили сегодня утром.        Он не сразу понял, что кричит. Не плакал, а кричал. Глухо, в небеса. Он выронил телефон, упал на колени, вцепился в себя: ногтями, зубами, пытаясь вырвать всё изнутри, что болело.       Он просил Бога забрать всё, что у него было.       Но он не думал, что Бог всерьёз послушает. ***       Тэхён не спал.       Ни той ночью, ни следующей. Ни через неделю, ни месяц спустя.       Тело ложилось, но не засыпало. Веки опускались, но не приносили сна. Всё было тихо. Даже слишком. Сердце, казалось, не билось, а просто дрожало, как свеча на сквозняке.       Комната, которую Чимин когда-то делил с ним, теперь казалась пустой. Чужая кровать оставалась нетронутой. Подушка хранила вмятину. На полу, под кроватью, всё ещё лежал обрывок ткани, тёмный, с тонкой нитью, зацепившейся за щепу. Он не трогал. Не убирал. Как не убирают могилу, если не хотят, чтобы боль ушла.        Он начал подниматься раньше всех. Не потому, что хотел. Потому, что иначе нельзя.       Молился в одиночестве. На чердаке, где пахло старыми досками, глиной, паутиной и тлеющей памятью. Он не просил прощения. Потому что ещё тогда не считал, что любовь — это грех. Он просто молился, потому что без молитвы внутри трескалось, как лёд под ногами.       Он остриг волосы сам, стоя над тазом. Пряди падали, прилипали к пальцам, не хотели отпускать. Он смахивал их, как смахивают с кожи воспоминания, и чувствовал, как с каждым движением остаётся меньше его самого.       Он надевал только тёмное.       Не одежду ученика, а ту, что носили слуги. Рабочую. Пропитанную пылью и холодом. Он не был больше учеником. Он стал тенью. Слишком тихой, слишком гладкой. Он не искал света.       Он боялся света.       То, что когда-то горело внутри, потухло. Осталась зола, в которой уже не тлело ничего. Он похоронил внутри себя всё, что было живым.        Просто чистил полы. День за днём. Как будто можно было вымыть не только грязь, но и воспоминания. Скрёб щёткой, пока не трескалась кожа на пальцах. Он не смотрел в чужие лица. Не отвечал на вопросы. Почти не ел. Больше не плакал.       Ничего. Всё внутри него уже было мёртвым, хотя он и продолжал дышать.       Даже когда к нему подходили. Даже когда называли по имени. Но и имени больше не было. Он не чувствовал его за собой. Тэхён остался в том теле, что когда-то любили, трогали, целовали.        А в этом осталась только вина.       Единственное, что Тэхён ощущал, было лишь жгучей болью. Странное чувство в теле, не иначе, как кто-то вырвал из него кость, на которой держалась спина. Джуён была не просто сестрой. Она была тем, кто был всегда за его спиной, направляя и поддерживая. Кто знал, когда он впервые испугался грозы. Кто смеялся, когда он учился варить лапшу. Кто смотрел на него так, как не смотрел никто.       Когда она ушла, он осознал, что теперь некому напоминать, каким он был. Никто не знал его по-настоящему. Никто не защищал. Никто не называл по имени с той интонацией, где не было ожиданий, только тепло. С тех пор в груди стало слишком пусто. Не звенящей пустотой, а той, где нет ни звука, ни эха. Только пепел.        И то, что горело раньше, стало пеплом где-то глубоко внутри него.        Он похоронил всё это.        Вместе с её звонками. С её голосом. С её шутками, которые ещё долго всплывали в голове и так же быстро умирали.        Тэхён больше не был собой и знал, что не станет вновь тем самым парнем, что когда-то свято верил в то, что Бог любит всех.       Наставник, что застал их тогда, не говорил ничего долго. Не взывал к морали, не звал на беседы. Просто наблюдал.       День за днём.        И однажды, когда утро пахло дождём и старой пылью, он подошёл. Не с упрёком. Молча сел рядом. А потом сказал:       — Кто кается — достоин быть очищенным. Кто не сбежал — достоин остаться.       Он разрешил Тэхёну продолжить учёбу. Снова служить. Но Тэхён уже не был прежним. Не верил, что достоин. Не ждал, что спасётся. Он просто шёл по дороге, которая больше не имела конца.       Когда он попросил о возможности уйти в сан, его не отговаривали. Сказали, что служение требует не только чистоты, но и воли.        Он поклонился в тишине. И в тишине же получил согласие.        Он не выбирал.       Он просто остался там, где было не так больно дышать.       Там, где можно было быть никем и быть нужным.        Где не спрашивали о прошлом.       Где чужие исповеди глушили его собственную.       Он принял сан не ради спасения. А ради того, чтобы не сойти с ума.       Чтобы боль стала службой. Чтобы каждый его день был чист, как пол, который он мыл в наказание за грех.        Чтобы имя осталось только одно — Отец Ким.        И в нём не было больше того маленького наивного Тэхёна, который верил в любовь.       Был только голос, что читал молитвы.       И руки, что раздавали хлеб.        Была тишина, такая, в которой, может быть, когда-нибудь услышится ответ.       И вера в то, что любовь к кому-то помимо Бога — грех.