taegi :: Our Story.

Мин Юнги вовсе не является образцовым студентом. Его сумка чаще служит подушкой, чем хранилищем для учебников, тетрадей и прочих студенческих принадлежностей. Вместо лекций он может сидеть во внутреннем дворике, закинув одну ногу на другую, с наушниками, в которых по кругу играла музыка, вдумчиво постукивая ритм пальцами по крышке алюминиевой банки колы. Мин из тех, кто прогуливает занятия, но всегда находит время на перемену, чтобы посмеяться с друзьями, сыграть в баскетбол в спортивном зале, где мастерски забивает трёхочковые, или подшутить над кем-то. Он может спорить, подначивать преподавателей, но делает это так легко, с такой неподдельной искренностью, что даже те, кто ставит ему неудовлетворительные оценки, не могут по-настоящему его ненавидеть. Его харизма неподвластна. Он умеет быть несносным, но любимым. Он опаздывает на лекции, но приносит кофе и прочие снеки для одногруппников. Он часто прогуливает семинары, но без раздумий выручает друга, помогая с трудной работой. Он шутит над профессорами, но не забывает соблюдать субординацию и относится к ним с уважением. Этот проблемный третьекурсник курит в туалетах универа, оставляет на партах нецензурные надписи, срывает лекции своими язвительными замечаниями и всегда опаздывает на занятия. Почти. Он редко сдаёт работы вовремя, но, когда сдаёт, они всегда глубокие и цепляющие, будто в последний момент в него вселяется сама муза. Особенно, когда преподаватель... — Ассистент Ким! — с последней парты восклицает Юнги, поднимая высоко руку, как положено прилежному студенту, в какие рамки он вовсе не вписывается. — Да, Мин? — поправляя оправу очков, преподаватель одаривает своим вниманием несносного студента. Есть и странности: только на пары Ким Тэхёна — ассистента старшего преподавателя, совсем новичка в своём деле — Юнги приходит вовремя. Даже слишком вовремя: он занимает место на последней парте, но всегда в аудитории за десять-двадцать минут до начала занятия. Приходит раньше всех, иногда даже раньше самого преподавателя, сидит за своим местом, слегка покачиваясь на задних ножках стула. Занятия этого преподавателя он никогда не пропускает. Он задаёт вопросы, иногда нарочно глупые, чтобы разболтать или позлить, а иногда такие точные, что ассистент Ким удивляется, насколько глубоко студент понял материал. На занятиях других преподавателей он может откинуться на спинку стула, заснуть, удобно устроившись на своей сумке, лениво листать телефон или вовсе не прийти. На парах Кима он сидит, выпрямившись, будто специально подчёркивая своё "примерное поведение". Все знают: ради забавы, ради игры, потому что дразнить молодых преподавателей особенно весело. Весь факультет знает: если Мин Юнги не появился в универе, значит, сегодня у его потока нет философии. Преподавательницу Чхве, ведущую у них историю английской литературы, это всегда забавляет, а другие закатывают глаза. Одногруппники подшучивают: — Что, снова идёшь на Кима? Влюбился, что ли? — на что Мин только небрежно отмахивается, усмехаясь, ведь это всё ради озорства, забавы и шуток. Ким Тэхён — молодой и перспективный преподаватель. Он выпустился всего пару лет назад, но уже читает лекции, собирает полные аудитории и совершенно неосознанно влюбляет в себя. Он хорош в своём деле: объясняет сложное просто, говорит увлечённо, отчего даже такие студенты-раздолбаи, как Мин Юнги, слушают его с искренним интересом. Высокий, с лёгкой небрежностью в одежде: рубашки с закатанными рукавами, иногда вельветовый пиджак, а иногда обычный растянутый свитер, да джинсы мятые с любимыми кедами. Не сказать, что соблюдает строгий дресс-код — одевается по настроению. Очки, которые то и дело съезжают с переносицы, и Ким машинально поправляет их указательным пальцем. Его тёмные густые волосы всегда чуть взъерошены — кажется, только-только провёл по ним ладонью. Голос — бархатный, с мягкими интонациями, которые завораживают. Движениям присуща лёгкость, а в манере держаться — спокойная уверенность. Взгляд — внимательный, цепкий, такой, что хочется спрятаться, но в то же время хочется, чтобы он задержался на тебе чуть дольше. Живая жестикуляция, лёгкая ухмылка и тёплая квадратная улыбка, отсутствие «каменного» лица — всё то, что абсолютно не свойственно большинству преподавателям старой закалки. Он не соблюдает жёсткую дистанцию «преподаватель - студент»: где можно — подшутит, где необязательно — не даст лишней домашки. Общается с аудиторией как с равными, задаёт вопросы, провоцирует дискуссию, а не просто читает по бумажке. Он не любит объяснять предмет через зубрёжки, поэтому делает это через призму реальной жизни: вместо скучных и порой даже сложных определений использует бытовые или абсурдные метафоры для лёгкого понимания материала. Однако и это не значит, что он позволяет переходить черту. Если кто-то из студентов начинает откровенно хамить, садиться на шею или срывать пару, он меняет тон. Ему не нужно кричать — достаточно одного холодного взгляда, короткой язвительной фразы или многозначительной паузы, чтобы в аудитории воцарилась гробовая тишина, а студент понял, что перегнул палку. Его часто останавливают студентки в коридорах: кто-то просит разъяснить материал, кто-то — помочь с проектом, а кто-то — завуалированно приглашает на кофе. Даже некоторые молодые коллеги не прочь познакомиться с ним поближе. Однако ассистент Ким всегда вежливо, мягко и осторожно держится на расстоянии. Знает: не стоит, иначе появятся лишние хлопоты. Он действительно дружелюбен, но какая-то холодность и отстранённость ему всё же присущи. Он всегда строг и сдержан, не позволяет себе лишнего, соблюдает профессиональный этикет — это правило работает безотказно. Однако в любом правиле есть исключение: — Мин Юнги, — Ким Тэхён устало вздыхает, когда тот снова, как ни в чём не бывало, вваливается в аудиторию, — вновь соизволили прийти на мои занятия валять дурака? Третьекурсник беззастенчиво усмехается, бросая сумку на парту. — А если скажу, что я к Вам по большой любви, ассистент Ким? — тянет он с наглой улыбкой. Студенты, что тоже пришлм чуть раньше начала семинара, тихо оживают: кто-то фыркает, кто-то оборачивается, а кто-то, кто привык к этим постоянным перепалкам, не обращает внимание. Обычно на подобные реплики третьекурсника Ким реагирует холодно: игнорирует, дальше объясняя материал или задание, или делает замечание, не позволяя Юнги сбить себя с ритма. Однако в этот раз почему-то не промолчал. Он слегка приподнимает бровь и на пару секунд задерживает на студенте взгляд — изучающий, непоколебимый. — Тогда садитесь, Юнги, — голос остаётся ровным, но на лице мелькает неуловимая ухмылка. — Посмотрим, насколько Вы готовы доказывать свою “большую любовь” на сегодняшнем семинаре. Юнги, прищурившись, садится за своё место. — О, ассистент Ким, я готов хоть каждый день: только дайте возможность, — откровенно дразнится, ведь это всё ради озорства, забавы и шуток. Преподаватель, ничего не ответив, продолжает проверять работы студентов, и — кажется, сама судьба смеётся над ним — следующей как раз попадается этого лентяя. Стоит признать, что не всегда сразу понятные его каракули честные, настоящие, пронзительно умные: в его вопросах нет пустого бунта, а только искренний интерес, живой, вовсе не напускной. Юнги приходит на его лекции вовремя, слушает, смотрит слишком внимательно — это не может не льстить преподавателю, хоть он этого и не признаёт. Иногда Ким ловит на себе его взгляд и чувствует, как по коже пробегает лёгкий ток. Прямо как сейчас: пристальная кошачья пара глаз, от которых становится не по себе. Ассистент ловит себя на том, что, может быть, в другой раз он бы отмахнулся от недавней перепалки, но сейчас ждёт, что ещё же скажет этот несносный Мин Юнги. Сначала этот студент его жутко раздражал: наглый, ленивый, провокационный. Он прерывал лекции, отпускал язвительные комментарии. Тэхёну казалось — да и до сих пор кажется, — что тот намеренно небрежно относится к другим дисциплинам, кроме его, чтобы поставить Кима в неловкое положение перед коллективным составом. Было ощущение, что Юнги нарочно выбирал самые неудобные моменты, чтобы оказаться в центре внимания, а после обратить его на молодого специалиста в самом неловком свете. Однако после парочки сочинений и эссе этого студента Тэхён быстро понял: в Юнги нет злобы. Итак, аудитория пустеет медленно: чьи‑то шаги эхом отдаются в коридоре, где‑то в дверях ещё спорят студенты, один смахивает слайд смартфоном, другой складывает тетради. Свет над партами потухает по очереди. В этом расплывчатом сумраке Юнги не торопится: он сидит на своей последней парте и лениво крутит между пальцами ручку. Ким Тэхён собирает стопку проверенных работ в папку и, не торопясь, подписывает последнюю. В аудитории уже стоит долгожданная привычная тишина потраченного дня: скрип ручки, шелест бумаги, тонкий запах мела и свежего кофе из коридора. Он не поднимает головы, когда раздаётся приближающийся голос — ровный, мягкий (на удивление), но требующий внимания: — Ассистент Ким. — Да, Мин? — поправляя оправу очков, всё так же не одаривая взглядом студента. — У меня вопрос. — Если снова философский, то оставьте его до следующей лекции, — усмехается ассистент Ким, готовый к очередной провокации от этого несносного парня. Молодой специалист наконец переводит своё внимание на Юнги: взгляд ровный, привычно сосредоточенный. — Нет. Очень приземлённый, — отвечает третьекурсник, встав напротив. Он аккуратно кладёт листы эссе на край стола, заставляя молодого специалиста невольно обратить внимание на заголовок. Тот замирает на секунду, а затем берёт работу в руки и принимается её листать. — Почему девяносто четыре? — спрашивает Юнги прямо, голос спокойный, без вызова. — Я не понял, где потерял шесть баллов. — Вы хотите обсудить оценку? — Да, хочу понять логику. — Или снова поспорить? — Ну, это уже зависит от Ваших аргументов, — на губах Юнги появляется привычная ухмылка. Из груди ассистента вырывается мягкий, едва слышный вздох. Скользнув взглядом по записям третьекурсника в поисках спорного момента, он находит нужный абзац и кончиком красной ручки указывает на строчку: — Здесь. Вы себе противоречите, — отрезает он. Юнги наклоняется ближе. Настолько, что молодой специалист отчётливо улавливает его двух вечных спутников — шлейф колы и лёгкую горчинку табака. — Где именно? — спрашивает студент, скользнув взглядом по абзацу. — Здесь, — тычет ручкой на строку. — Вы пишете: «Свобода — это добровольное принятие ответственности за последствия». А всего через пару страниц утверждаете: «Абсолютной ответственности не бывает: обстоятельства всегда играют свою роль». Вы соединяете обещание свободы с её невозможностью. Это логический конфликт. Юнги мельком пробегается глазами по строчкам. — Только если рассматривать свободу как устойчивое состояние... — Продолжайте. — Вы исходите из Канта, а для него свобода — моральная категория. — Тогда из чего Вы исходите? — Из Сартра, — отвечает Юнги. — Для него свобода — это фундамент. Ответственность — не награда, а цена. Если человек свободен, он платит. — Именно поэтому я и снял Вам баллы, — на что студент вопросительно выгибает бровь, ожидая пояснений. — Юнги, Вы совершили методологическую ошибку, смешав два разных подхода в одну кучу. — Нет. — «Нет»? — Я намеренно их столкнул. — Зачем? — ассистент поднимает голову, и его глаза за стеклянной оправой мерцают искренним любопытством. — Потому что в жизни они сталкиваются постоянно. Кант делает человека слишком обязанным морали, а Сартр — слишком свободным. Я не верю ни в абсолютную свободу, ни в полное оправдание обстоятельствами, — третьекурсник обыденно пожимает плечами и указывает на собственный текст: — Представьте человека, выросшего в нищете. Отец пьёт, а мать пропала ещё в детстве, денег не хватает даже на базовые продукты питания. Если он крадёт хлеб, — виноват ли он? Ким Тэхён снимает очки и усталр проводит пальцем по переносице. — По закону — да, безусловно. — Я спрашиваю не только про закон. — По морали сложнее. — Вот именно! — Юнги упирается ладонями в край преподавательского стола, подаваясь вперёд. — Где заканчиваются обстоятельства и начинается свобода? Где граница между ними? — Именно поэтому философия и существует, — спокойно отвечает Ким, смотря в упор на третьекурсника. — Чтобы увиливать от вопросов? — Чтобы как раз-таки искать ответ. — Всё равно красиво ушли, — усмехается Юнги. — Потому что простого ответа нет. — Есть. Ассистент Ким вопросительно вскидывает брови, без слов требуя объяснений. — Каждый человек однажды сам решает, кем ему быть, — чеканит Юнги. — Но он не выбирает, в каких условиях он рос до этого момента. Никто не выбирает, кем ему приходилось быть прежде. В какой-то момент жизни человек берёт ответственность за себя и начинает освобождаться от своего прошлого. И делает он выбор, вопреки всему, что с ним происходило раньше. Преподаватель молчит, и Юнги, подавшись вперёд, объясняет нагляднее: — Тот парень из трущоб не выбирал родиться у алкоголика. Он не выбирал голодать. До восемнадцати лет обстоятельства лепили из него волка — и тут его вины нет, это его навязанное прошлое. Итак, вот он вырос, и прямо сейчас он стоит перед прилавком. Именно в этот момент только он сам решает: украсть этот хлеб или пойти заработать. Он может быть как отец-алкоголик и стать вором или выбрать учиться, работать, чтобы быть достойным человеком. Понимаете? Юнги стучит пальцем по столу, заглядывая ассистенту в глаза: — Я не верю Канту, который считает, что человек всегда должен быть идеальным и поступать по морали, забив на голод. Но я не верю и Сартру, который кричит об абсолютной свободе. Человек — это не сумма обстоятельств и не святой свободный дух. Мы — это процесс. Процесс того, как мы каждый день пытаемся перебороть трудные обстоятельства, в которые нас закинула жизнь. Личность не даётся при рождении раз и навсегда — мы строим её сами, своим выбором. Ассистент медленно откидывается на спинку стула, не разрывая зрительного контакта. Расстояние между ними по-прежнему слишком маленькое, и шлейф табака и колы, исходящий от Юнги, кажется, заполняет все лёгкие Тэхёна. — Значит, Вы решили не выбирать между ними, а вывести собственную концепцию, хотя в списке литературы такой теории нет? — Верно. — И на кого мне ссылаться в Вашей ведомости? Чьё же имя должно стоять под этой новой теорией? — Моё. Ассистент Ким ловит себя на странной мысли: он получает искреннее удовольствие от этой дуэли. Напряжение спора нисколько не утомляет — оно только бодрит. И дело давно уже не в оценке, а в самом процессе этой ментальной пикировки. Хотя Мин Юнги и раньше постоянно срывал ему лекции своими дерзкими выпадами, сейчас Тэхён вынужден признать: среди сотен безликих студентов этот невыносимый третьекурсник был единственным, кто по-настоящему горел своим делом. Именно этой живой, пускай и колючей активности молодому специалисту не хватает в других студентах. — Смелое заявление для третьекурсника, — негромко произносит он. — Философия не прощает самоуверенности. — А я и не прошу у неё прощения. Тэхён замирает на секунду, а затем тихо, искренне смеётся. Он надевает очки обратно, и его взгляд снова становится собранным. — Что ж, Мин Юнги. Самобытность мышления — это именно то, ради чего я из лекции в лекцию срываю голос, сталкиваю лбами полярные точки зрения, заставляю вас, студентов, сомневаться в очевидном и гроблю зрение над вашими чёртовыми эссе по ночам. Однако оценку я не изменю. — Я и не рассчитывал. — Тогда зачем остались? — Люблю достойных соперников. С остальными скучно. Ким на мгновение теряется. Пара секунд проходит в абсолютной тишине, а затем, будто спохватившись, он спешно возвращает на лицо привычную маску преподавателя, уводя разговор в безопасное русло: — Мин Юнги, Вы недостаточно ясно показали, что сталкиваете подходы Канта и Сартра намеренно, — чеканит как по методичке. — В академическом тексте автор обязан провести читателя через цепочку своей аргументации. — Значит, проблема не в мысли? — Проблема в том, как она доказана. — В моём случае она вовсе не доказана? — Совершенно верно. Юнги задумчиво кивает. — Хорошо. Юнги сгребает листы со стола, но остаётся стоять на месте. Ким внимательно следит за каждым его движением, чувствуя, как в тишине кабинета снова начинает расти напряжение внутри него. — Что-то ещё? — негромко спрашивает он. Юнги молча переворачивает эссе обратной стороной. На самом краю поля аккуратным почерком и красными чернилами ассистент Ким оставил приписку: «Интересная мысль. Не хватает аргументации». Студент опускает взгляд и медленно, почти невесомо проводит по этим строчкам подушечкой большого пальца. — Вы ведь могли просто поставить восемьдесят, — тихо произносит он, не поднимая глаз. — Мог. — Почему не поставили? — Потому что работа хорошая. Юнги наконец поднимает взгляд, упрямо и пытливо всматриваясь в лицо ассистента старшего преподавателя: — А девяносто четыре? — Потому что могла быть лучше. Пауза длится всего секунду, но воздух между ними словно электризуется. Юнги едва слышно усмехается: — Вы невозможный человек. — Это комплимент? — преподаватель приподнимает уголок губ. — Пока не решил, — бросает третьекурсник и, развернувшись, лёгким шагом направляется к выходу из аудитории. Однако у самой двери его настигает голос преподавателя: — Можно теперь мне задать вопрос? — Конечно, — Юнги оборачивается мгновенно, и в этом коротком ответе сквозит пополам любопытство и удивление. — Почему Вы вообще ходите на мои пары? Между ними повисает плотная тишина. Ассистент преподавателя смотрит на Юнги в упор, и за его строгой педагогической маской наконец проскальзывает то, что он так тщательно скрывал весь семестр — живая, азартная искра. — Потому что Вы единственный преподаватель, которому интересно, что я хочу сказать, — искренне отвечает Юнги. — Остальные втупую читают лекцию, а Вы читаете меня. Мне нравится общение с Вами. Мне нравитесь Вы. Внутри у Тэхёна что-то опасно дрогнуло, ломая привычную внутреннюю оборону. Юнги сбросил все свои щиты, и его голос прозвучал интимно — так признаются только в самом сокровенном. Ким почувствовал, как почва уходит из-под ног. — Вы всегда так... откровенны? — Тэхён пытается вернуть голосу прежнюю преподавательскую строгость, но тот предательски дрожит. — А Вы всегда такой правильный? — парирует третьекурсник. Студент делает несколько неторопливых шагов назад, возвращаясь к преподавательскому столу. Он слегка опирается ладонью о край, нависая над Кимом. — Это странный вопрос, — молодой специалист хмурится. — Нет, самый обычный, — Юнги чуть наклоняет голову к плечу, не разрывая плотного зрительного контакта. — Вы всегда говорите безупречные вещи, всегда знаете верный ответ и маниакально, из пары в пару, держите эту чертову дистанцию. — А я должен вести себя иначе? — Не знаю, — Мин подаётся чуть ближе и смотрит на него, кажется, с мягкостью, но в то же время чувствуется в его взгляде острая пронзительность. — Но иногда мне думается, что Вы бьётесь о стены, которые сами же и возвели вокруг себя. — Осторожнее, Мин Юнги, — в голосе звучит привычная холодность. — С чем? — С тем, чтó и комý говорите: Вы иногда забываетесь. — Я как раз очень хорошо помню, с кем говорю, — Юнги делает резкий шаг вперед, окончательно ломая остатки дистанции. Тэхёну приходится запрокинуть голову, чтобы удержать его взгляд. Шлейф колы и горького табака окутывает так плотно, что дышит он только этим. Близко. Слишком близко. — И сейчас я разговариваю не с ассистентом Кимом. Ким инстинктивно отклоняется назад. Стул едва заметно откатывается назад, и этот короткий скрежет колесиков по линолеуму звучит очень громко в тишине аудитории. Это мимолетное, почти неуловимое движение, но от цепкого взгляда третьекурсника оно не укрывается. — Вот, — вздыхает Юнги. — Что? — Вы снова это делаете: Вы снова отступаете. Тэхён молчит, не спускáя с него настороженного, напряженного взгляда. — Вы даже сейчас пытаетесь спрятаться за учебный план, — тихо добавляет Мин. — Превратить наш разговор в лекцию. — Потому что я твой преподаватель, Юнги— Тэхён чеканит это слово как единственную оставшуюся у него защиту. — А я студент, — парень горько кривит губы. Пару секунд аудиторию затапливает тяжёлая тишина, пока третьекурсник снова не нарушает тишину веским, вкрадчивым вопросом: — Если Вы так отчаянно держитесь за статус преподавателя, то почему Вы всё ещё сидите здесь и слушаете меня? Тэхён шумно выдыхает. Наконец взяв себя в руки, он собирает остатки самообладания, и его голос снова обретает привычную холодную твёрдость: — Мин Юнги, Вам пора уйти. — Это приказ? — даже не планирует отступать. — Да. — А звучите так, будто надеетесь, что я снова не послушаюсь. Преподавателю отчаянно хочется ответить. Хочется сказать что-то правильное, веское — о границах, об ответственности, о последствиях. Однако вместо этого Ким Тэхён делает единственное, чего делать было категорически нельзя. Он резко вскакивает со своего стула, наплевав на всё, и пальцы намертво вцепляются в плотную ткань воротника чужого худи. Юнги не успевает даже удивлённо выдохнуть, когда Тэхён рывком притягивает его к себе грубо, почти зло обрывает все слова поцелуем. Этот поцелуй — финал долгой, изнурительной осады. В нём ощущается весь накопленный за месяцы голод, каждая дерзкая ухмылка третьекурсника и каждая попытка молодого преподавателя спрятаться за строгими методичками. Тэхён целует жадно, глубоко. Бесконечные споры на лекциях, вечные издёвки Юнги и… его безмолвные, странные ухаживания: бумажный стаканчик горячего зелёного чая и плитка миндального молочного шоколада, оставленные на кафедре каждым ранним утром, даже когда у студента не стоит философия. Вся эта скрытая, почти осязаемая химия сейчас плавится между их губами, превращаясь в чистую, неконтролируемую потребность друг в друге. Тэхён задыхается от этой близости, сминая чужие губы. Юнги реагирует секундой позже — резко отстраняется, разрывая этот обжигающий контакт. Его дыхание тяжёлое и сбитое, губы влажные и непривычно яркие от чужого напора, а в потемневших глазах пляшут самые настоящие черти. Тэхён замирает, судорожно глотая воздух и до конца не понимая, почему его только что лишили этого сумасшедшего тепла. Он инстинктивно тянется вперёд, пытаясь вернуть мгновение назад, но Юнги мягко упирается ладонями ему в грудь, удерживая на расстоянии. — Постойте, ассистент Ким... — в его сиплом голосе снова прорезается та самая вкрадчивая, опасная издёвка. — Я ведь совсем забыл. Я же пришёл сюда не только для того, чтобы эссе обсудить — я пришёл извиниться. — Извиниться? — Ну да. Я ведь был паршивым студентом весь семестр, — Юнги медленно отступает на шаг, и его движения кажутся кошачьими, текучими. — Трепал вам нервы, срывал лекции своими шуточками... заставлял Вас злиться. Это было очень неэтично с моей стороны, правда? Каждое своё слово Юнги подкрепляет шагом вперёд, буквально вынуждая Тэхёна пятиться под его напором, пока тот не рушится обратно в своё кожаное кресло — оно глухо скрипит под его весом. Юнги мгновенно нависает над ним, намертво упираясь руками в подлокотники. На дне его зрачков Тэхён снова видит тот самый «модельный» блеск — холодный, торжествующий, хищный. — Я хочу загладить свою вину, — Юнги оставляет чмок на раскрасневшихся губах Тэхёна и плавно опускается на колени прямо между разведённых бёдер. Тэхён судорожно вцепляется пальцами в подлокотники кресла так, что костяшки мгновенно белеют. Вид Юнги, стоящего перед ним на коленях — этого дерзкого раздолбая, который только что хладнокровно препарировал его душу, а теперь смотрит снизу вверх с пугающей, порочной преданностью — выбивает из преподавателя последние остатки рациональности. — Юнги, что ты... — речь пресекается, стоит чужим ладоням лечь на его колени. Юнги медленно ведет ими вверх, плавя ткань форменных брюк. — Тише, ассистент Ким. Вы как-то учили нас тому, что действия красноречивее слов, — Юнги медленно облизывает губы, что не может не перехватить дыхание у Тэхёна. — Просто примите мои искренние, глубокие соболезнования по поводу Вашего погубленного спокойствия. Юнги подаётся вперёд, до предела сокращая расстояние и прижимаясь лицом к паху Тэхёна, чутко улавливая через плотную ткань его тяжёлый, нетерпеливый ритм. Он слышит, как над его головой Тэхён издаёт надломленный стон, и как его голова бессильно откидывается на высокую спинку кресла. Тэхён зажмуривается до болезненных цветных кругов перед глазами. Весь его упорядоченный мир — Кант, Хайдеггер, методички, эссе студентов, этические нормы и блестящие академические перспективы — сейчас со свистом сжимается до одной-единственной точки. До этого невыносимого, пульсирующего жара между ног, до едва уловимого запаха вытравленных в блонд волос Юнги и до ощущения чужих, пугающе умелых и наглых рук, которые уже начали уверенно расправляться с его кожаным ремнём. — Чёрт, Юнги... — выдыхает Тэхён в потолок аудитории. Юнги на секунду приподнимает голову. Его взгляд падает на медовую шею — так и хочется оставить свои следы на ней, пометив её "своей территорией". Только у него проскакивает эта мысль, как тут же он сталкивается со взглядом Тэхёна — затуманенным, потемневшим, напрочь лишённым хвалёного самоконтроля. И Юнги улыбается: на этот раз не своей привычной колючей ухмылкой, а мягко, почти ласково, прежде чем снова опустить голову и обжигающе коснуться губами расстёгнутой ширинки. Теперь Юнги действует подчёркнуто не торопясь. Вся его давешняя спешка, весь животный голод, который ещё минуту назад заставлял его жадно вылизывать чужой рот, уступают место расчётливой, тягучей и почти садистской нежности. Он хочет видеть, как под ним ломается Ким Тэхён. Посекундно. По миллиметру. Наслаждаясь каждым звуком своего излюбленного преподавателя. Юнги медленно разводит в стороны полы расстёгнутых брюк, обнажая тёмный хлопок боксеров. Под тонкой тканью отчётливо угадывается напряжённый, тяжёлый контур. Юнги удовлетворённо прикрывает глаза, чувствуя, как горячая волна победоносного азарта затапливает сознание. Однако вместо того, чтобы избавить Кима от последней преграды, третьекурсник просто кладёт ладонь сверху. Медленно, с мучительным нажимом проводит вверх, очерчивая подушечками пальцев бьющуюся вену, и тут же резко отнимает руку, заставляя Тэхёна задыхаться в невыносимом ожидании. Наверху раздаётся прерывистый, рваный вдох. Пальцы Тэхёна впиваются в кожаные подлокотники кресла так, что старая кожа жалобно затрещала. — Юнги… — сдавленно предупреждает Тэхён, но в этом надломленном голосе слышится мучительная мольба — больше нет прежнего авторитета. — Я слушаю Вас, ассистент Ким. Он наклоняется ещё ниже, обжигая пах Тэхёна своим рваным, горячим дыханием сквозь тонкий хлопок белья. Юнги мягко прижимается губами к самому кончику сквозь ткань, слегка, предупреждающе прикусывает зубами — так, что преподаватель судорожно выгибает спину в кресле, а затем замирает. Юнги поднимает глаза, глядя на него из-под полуприкрытых век. Тэхён смотрит на него сверху вниз. Его очки съехали на кончик носа, волосы растрепались, а в потемневших глазах плещется такое дикое, первобытное вожделение, что Юнги на секунду сам теряется. Эта игра на грани фола окончательно сводит с ума их обоих. И в это мгновение хвалёный контроль Тэхёна сгорает дотла: его правая рука срывается с подлокотника и с силой зарывается в блондинистые волосы третьекурсника. Молодой специалист жёстко сжимает пальцы у самых корней, тянет назад и заставляет Юнги запрокинуть голову, открывая беззащитную линию шеи и подставляя лицо под свой прямой, потяжелевший взгляд. Ким подаётся вперёд, нависая над ним из кресла. Его дыхание обжигает, голос звучит хрипло и сорванно, но в нём внезапно прорезается глубокий, приказной тон, от которого у Юнги внизу живота всё мгновенно скручивается в тугой, горячий узел. — Хватит, — выдыхает Тэхён прямо ему в губы, и его пальцы в волосах Юнги сжимаются ещё крепче, властно направляя его голову вниз. — Хватит, Мин Юнги. Перестань снова быть паршивым студентом. Приступай сейчас же. Этот тон, этот жест абсолютной доминантностью выбивает из-под Юнги последнюю опору — его сердце заходится бешеным ритмом где-то в горле. Студент судорожно выдыхает, чувствуя, как по спине крупной волной пробегает жаркая дрожь. Ким Тэхён не церемонится больше — теперь он приказывает. И Мин Юнги, который всю жизнь ненавидел правила и приказы, сейчас готов с благоговейным восторгом выполнить этот. Студент одним уверенным движением тянет за край боксёров, окончательно освобождая Кима из плена одежды. Когда чужие губы наконец смыкаются на Тэхёне, обволакивая влажным, невыносимо горячим жаром, преподаватель резко, судорожно выдыхает. Этот задушенный звук теряется где-то в глубине его собственного горла, сменяясь хриплым, рваным стоном. Пальцы Тэхёна, всё ещё запутавшиеся в блондинистых прядях, мгновенно сжимаются мёртвой хваткой. Однако теперь это не демонстрация власти — это слепой рефлекс утопающего, который отчаянно цепляется за своего спасителя. Ким рваным, лихорадочным движением направляет его, неосознанно задавая темп, пока его собственная голова бессильно откидывается назад, увязая в кожаной спинке кресла. Юнги двигается уверенно, глубоко, с каждым толчком забирая чужой бархатный стон — услада для его ушей. Ему безумно, до слабой дрожи в коленях нравится чувствовать эту абсолютную власть над человеком, который ещё полчаса назад читал ему лекции о высоком и моральном. Юнги плотно обхватывает основание ладонью, помогая себе, и скользит губами вверх и вниз, слизывая выступающие капли и чувствуя, как Тэхёна в кресле начинает трясти. Каждый раз, когда Юнги опускается до самого упора, намеренно позволяя зубам едва ощутимо царапать чувствительную кожу, преподаватель издаёт надломленные, хриплые звуки. Его шея с резко дёргающимся кадыком полностью обнажена и беззащитна под бледным, мертвенным светом настольной лампы. На лбу ассистента выступает тонкая испарина, а дышит он так тяжело и загнанно, словно только что пробежал свой самый изнурительный марафон. — Юнги… чёрт возьми, Юнги… — срывается с влажных губ Тэхёна вместе с рваными выдохами. — Блять, ты языком отлично работаешь во всех смыслах... Ассистент Ким впервые в жизни опускается до грязных, нецензурных слов при студенте, и из его уст, всегда привыкших к строгой академической речи, это звучит невероятно порочно и пугающе правильно. Юнги на секунду замедляется, специально поднимаясь к самой уретре, и дразняще лижет её, глядя на Тэхёна снизу вверх сквозь растрёпанную чёлку. Глаза ассистента полуприкрыты, затуманены чистой, концентрированной похотью. — Нравится, ассистент Ким? — сипло спрашивает Юнги, едва касаясь губами горячей плоти. — Кто из нас теперь нарушает правила? Вместо ответа Тэхён резко подаётся бёдрами вперёд, глубоко входя в рот своего подопечного, больше не в силах выносить эту сладкую медленную пытку. Юнги глухо мычит, принимая его полностью. Он чувствует, как пальцы Тэхёна на его затылке сжимаются почти до боли, намертво удерживая его в этом положении. У Тэхёна в голове звенит оглушительный белый шум: никаких мыслей о карьере, никакой морали, никакого завтрашнего утра. Всё его существование сейчас сузилось до невыносимо тесного, мокрого тепла во рту Юнги, до этих влажных, скользящих звуков в запертой аудитории и до понимания того, что этот невозможный, неконтролируемый мальчишка забирает его всего без остатка. Ритм становится всё более быстрым, рваным и отчаянным. Тэхён судорожно стонет, его пальцы безжалостно комкают блондинистые волосы, а бёдра двигаются лихорадочно, ища ту самую точку невозврата. Юнги чувствует, что финал не за горами — Ким напрягается всем телом, его челюсть крепко сжата, а под кожей шеи и рук отчётливо проступают вены. Мин ускоряется, лаская своего преподавателя на пределе возможностей. Тэхён на грани: ему кажется, что он вот-вот лопнет. Он больше не помнит о запертой двери — всё его сознание превратилось в одну сплошную, огненную пульсацию там, где Юнги продолжает свой нещадный, жадный напор. Пальцы ассистента преподавателя, всё ещё держась крепко за волосы на затылке третьекурсника, направляют Юнги, заставляя заглатывать глубже. Он сам не осознаёт, что делает — его бёдра двигаются навстречу чужому рту в агрессивном поиске разрядки. Он жаждет этого конца, жаждет этой гибели. Тэхён отчаянно хочет, чтобы его студент выпил из него всю ту фальшивую правильность, которой он душил себя долгими годами. — Ещё, Юнги… — надломленно хрипит Тэхён, и его голос срывается на беспомощный стон. Мин чувствует, как его преподавателя сводит финальной, самой мощной судорогой. Кожа ассистента под его ладонями становится горячей, как в лихорадке. Ни на секунду не сбавляя сумасшедшего темпа, Юнги заглатывает, лаская его языком, обхватывает губами до самого основания и упрямо ведёт вверх, ловя ртом каждое содрогание крупной дрожи, которая начинает колотить Тэхёна. Ким резко выгибается в кресле, его голова запрокидывается назад, открывая до предела натянутую, напряжённую линию горла. Он вцепляется в волосы Юнги так сильно, что тот зажмуривается от боли, однако всё равно заглатывая полностью. Третьекурсник чутко ощущает, как пульсирует член преподавателя в его прижатом горле, как тот замирает на долю секунды, а затем… Тэхён содрогается в мощной, неконтролируемой судороге. Его пальцы на затылке студента сжимаются намертво, фиксируя его на месте, пока он кончает — горячо, тяжело, отдавая всего себя до последней капли. Из его груди вырывается длинный, тягучий бархатный стон, в котором разлито столько боли и чистого наслаждения одновременно. Звенящая тишина запертой изнутри аудитопии нарушается их загнанными стонами. Тэхён медленно разжимает пальцы. Его рука бессильно соскальзывает с волос Юнги на кожаный подлотокник. Он сидит в кресле совершенно опустошённый, задыхающийся, с закрытыми глазами и приоткрытыми губами. Очки съехали и нелепо повисли на одном ухе, белоснежная рубашка смялась и задралась, а всё его лицо выражает такую степень блаженной «неправильности», что Юнги не может не чувствовать дикий, триумфальный восторг. Юнги медленно отстраняется, лениво слизывая с губ остатки их общего, горячего греха. Он не тянется за салфетками, не пытается вытереться — он просто смотрит снизу вверх на своего преподавателя. На этого падшего бога философии, который только что сдался ему без единого этического боя. Тэхён наконец открывает глаза. Его взгляд — затуманенный, потерянный, но теперь в нём нет ни капли прежнего страха или ледяной дистанции. Там читается кое-что другое: полное признание поражения и… благодарность. И эта благодарность тут же перерастает в действие: Тэхён подаётся вперёд, перехватывает Юнги за руку и одним уверенным движением притягивает к себе, усаживая парня на свои колени. Стул на колесиках глухо скрежещет, но Киму уже плевать. Он обхватывает ладонью затылок студента и целует его — медленно, лениво, с тягучей и жадной неторопливостью, окончательно сжигая между ними статус преподавателя и студента. — Кажется, я только что успешно сдал зачёт по «преодолению абсурда», — отстраняется Юнги. — Как думаете, на какую оценку потянет этот перформанс? — растрёпанный, чертовски довольный, с сияющими азартом глазами — он выглядит победителем. Преподаватель поправляет дужку очков, но его пальцы всё ещё заметно подрагивают после пережитого оргазма. Он переводит взгляд на абсолютный беспорядок на своём столе, на брошенное среди этого хаоса эссе Юнги, а затем снова фокусируется на студенте. — Отлично, Мин Юнги, — устало выдыхает Тэхён. — Вы заслужили своё «отлично». Третьекурсник ухмыляется — той самой колючей, дерзкой ухмылкой, которая так нещадно бесила молодого специалиста в начале семестра, однако теперь она его только заводит. Внезапно эта ухмылка тает. Юнги мягко берёт Тэхёна за подбородок, заставляя чуть приподнять голову, и сам наклоняется к его губам. Этот поцелуй выходит совсем другим — неторопливым, тягучим, почти нежным, от которого внутри у обоих всё переворачивается. Юнги медленно забирает чужой горячий выдох и отстраняется лишь на пару сантиметров, заглядывая в затуманенные глаза своего преподавателя. Всё ради озорства, забавы и глупых шуток. По крайней мере, именно так отчаянно до этого момента пытался убедить себя Мин Юнги.