taegi :: Our Story.

Я нашёл его письма случайно. Они были спрятаны в папке с черновиками, между незавершёнными треками, оборванными строчками и теми мыслями, которые он так и не решился озвучить. Наверное, сам до конца не был уверен в том, что хочет, чтобы я их увидел, но в то же время надеялся, что всё-таки найду. Я тоже не знаю, хочу ли читать их. Слишком долго сверлю взглядом пачку писем, не решаясь открыть даже одно из них. Есть лживое ощущение, что, пока они не прочитаны, он будет находиться здесь, рядом со мной. Есть предположения, что он хотел сказать в них, но оттягиваю момент раскрытия первого конверта, ибо у меня до сих пор есть безнадёжный шанс поверить, что это ещё не конец. Однако руки трясутся, потому что страх не знать намного сильнее страха узнать. Потому что после прочтения всё станет окончательным, а я всё ещё цепляюсь за любую возможность не произносить вслух то, что уже давно произошло. Мурашки волнами бегут по телу, стоит мне открыть первое письмо и прикоснуться к свернутому листу бумаги. Веду пальцами по его кривому почерку — ощущение, что он всё ещё здесь, где-то между строк, между пробелами, между недописанными словами. Его голос начинает звучать у меня в голове: именно таким голосом, каким он говорил, когда думал, что никто не слушает: тихим, уставшим и каким-то бесконечно одиноким. Вдруг понимаю: всё это время он пытался быть услышанным, просто не умел просить о помощи прямо. Прятал себя в музыке, в текстах, в этих неровных буквах: кажется, надеялся, что однажды кто-нибудь всё-таки сумеет собрать его боль по кусочкам. И самое страшное —я любил его так сильно, но продолжал видеть только того Юнги, который умел застенчиво улыбаться, ворчать на заваренный мною «слишком приторный» кофе, а потом всё равно оставлять нежный поцелуй на моём лбу в знак благодарности, и красиво молчать. Я не замечал, как за этой тишиной он медленно исчезал. Или, может быть, замечал, но боялся себе в этом признаться, потому что тогда пришлось бы признать и другое: спасти его я не смогу. Сижу на полу комнаты, где он обычно сочинял музыку. Всё вокруг застыло — это ощущение похоже на кадр, что залип в плёнке, которую больше никто не включит. Даже горький кофе, прелесть которого я никогда не разделял с ним, в чашке на столе — недопитый, холодный, как и его руки в тот день. Не хочу вспоминать, но память — сука упрямая — делает за меня. Она вытаскивает наружу каждую мелочь: как он тёр глаза по ночам, как подолгу молчал перед тем, как ответить, как слабо улыбался своей десневой улыбкой. Тогда мне казалось, что это просто усталость от работы, от движа вокруг, от стресса, ибо Юнги жил в своём темпе — чуть более медленном, чем быстро развивающийся и вечно меняющийся мир. Теперь понимаю: человек не исчезает сразу в один день. Сначала он по-немногу гаснет прямо у тебя на глазах, а ты называешь это «сложным периодом» и говоришь уверенно «мы справимся!», а потом обнаруживаешь его не дышащим в ванне. Юнги всегда был тишиной. Не той, что пугает и давит, а той, в которой хочется остаться, в которой можно спрятаться от всех бед взрослой жизни. Он был той самой тишиной, где достаточно держаться за руки и нет никакой нужды в словах. Однако в то же время в нём было слишком много всего: мыслей, тревог, сожалений, которыми он никогда не делился до конца. Он прятал их в нотах, в текстах песен, в бессонных ночах. Он говорил, что музыка — его способ говорить, когда не находятся. Только теперь понимаю: он писал её, пытаясь выкричать то, на что у него не хватало сил сказать вслух. Вслушиваясь в его песни, осознаю, что каждая из них была просьбой: «заметь, что мне больно», — произнесённой на языке, который понимал только сам Юнги. Как оказалось, даже музыка не всегда спасает. Вчитываюсь в каждое слово и понимаю, что письма вовсе не являются прощанием. Они — его борьба. С собой, с миром, с ощущением того, что он одновременно «слишком много» и «слишком мало». Слишком шумный внутри себя и слишком тихий для остальных. Слишком уставший, чтобы продолжать, и слишком привязанный ко мне, чтобы уйти без слов. И, наверное, именно это бьёт по мне сильнее всего: он до последнего пытался остаться в музыке, которую теперь я слушаю уже с новым пониманием, в письмах, которые не могу читать без скатывающихся по щекам слёз. Во мне. В письмах он не просил любить его — только благодарил за то, что я «стал лучиком света в бесконечной тьме» его жизни. Эта строчка только ранит меня сильнее, потому что я так и не заметил, насколько этой тьмы в нём было больше. — Мне было хорошо рядом с тобой. Жаль, что тебе — нет... — слова растворяются в давящей пустоте. И от этого признания внутри всё трещит, потому что любовь, оказывается, не всегда способна удержать человека от падения. Как бы сильно я ни любил, я опоздал. Я был слишком ослеплён его робкими улыбками, чтобы вовремя понять: света всё равно не хватало. Юнги всегда был тем, кто понимал меня, даже тогда, когда я сам не мог понять себя. Ему не нужны были слова — он слышал тишину между ними, замечал дрожь в голосе, короткие взгляды, тяжёлые вздохи. Он был моим домом даже в те моменты, когда я отчаянно пытался сбежать от всего мира, от людей, от самого себя. И как бы далеко я ни уходил, он всё равно оставался рядом — тихо, ненавязчиво, будто был чем-то постоянным в моей хаотичной жизни. Он чувствовал любое изменение в моём настроении раньше, чем я успевал осознать это сам. Всегда знал, когда мне больно, когда я устал, когда внутри меня снова что-то ломалось. И пока он собирал меня по кусочкам, я не заметил, как начал разрушаться он сам. Я не увидел. Не догадался. Не остановился вовремя. День за днём Юнги отдавал себя миру, пока внутри него почти ничего не осталось. Он раздаривал себя музыке, людям, сцене, мне — каждому, кто нуждался в его тепле, поддержке, таланте, любви. Он старался быть нужным всем, кроме самого себя. Улыбался, даже когда силы заканчивались. Продолжал идти вперёд, даже когда внутри давно всё выгорело дотла. А я смотрел на него и думал, что он справится. Потому что Юнги всегда казался сильным. Настолько сильным, что никто даже не задавался вопросом, сколько боли скрывается за его спокойствием. Теперь я вспоминаю каждую мелочь: его уставший взгляд, редкие паузы в разговорах, то, как он стал тише. И понимаю — он исчезал у меня на глазах, а я продолжал верить, что у нас ещё есть время. Однако времени оказалось меньше, чем я думал. Его мама всё ещё пишет мне сообщения по праздникам — всего несколько слов: поздравления с Новым годом, с днём рождения, иногда пожелания беречь себя и тепло одеваться, когда становится холодно. Я всегда отвечаю так же коротко и вежливо, будто между нами всё ещё существуют какие-то правила нормального общения. Мы оба делаем вид, что пишем друг другу ради приличия — на самом деле мы просто не знаем, как перестать общаться. Раньше нас связывал Юнги: он звонил ей по вечерам, забывал отвечать на сообщения, жаловался на её чрезмерную заботу и всё равно приезжал домой с пакетами продуктов. А потом рассказывал мне об этом с лёгким раздражением и такой нежностью в голосе, которую сам никогда бы не признал. Теперь его нет, и каждый раз, когда на экране появляется её имя, я несколько секунд смотрю на уведомление, прежде чем открыть. Наверное, я нужен ей по той же причине, по которой она нужна мне: мы оба остались с пустотой. Она всегда относилась ко мне с теплом и лаской. Когда мы только начали встречаться с Юнги, мне казалось, что она будет смотреть на меня настороженно. Однако вместо этого с первой же встречи принялась спрашивать, хорошо ли я ем, не слишком ли много работаю и почему такой худой. Каждый раз, когда мы приезжали к ней домой, на столе неизменно оказывалось больше еды, чем могли съесть три человека. Она ворчала, подкладывая мне добавку, и делала вид, что её совершенно не волнует, доел ли я суп до конца. А потом всё равно спрашивала об этом через пять минут. Иногда мне казалось, что она заботится обо мне почти так же сильно, как о самом Юнги. В первый год наших отношений она подарила мне шарф. Самый обычный, тёплый и немного колючий. Сказала, что зимой я постоянно хожу расстёгнутым и однажды обязательно заболею; я до сих пор храню его в шкафу. После похорон она обняла меня первой. Так крепко, будто боялась, что если отпустит, то потеряет ещё кого-то. И тогда я впервые увидел, насколько она похожа на Юнги: не только внешне, но и привычкой заботиться о других даже тогда, когда у самой в сердце хранится боль. Однажды она написала мне среди ночи, спросив, поужинал ли я. Я долго смотрел на это сообщение и почему-то расплакался. Потому что вдруг понял: она переживает не только за сына, которого потеряла. Она переживает и за человека, которого он любил. Как-то она прислала старую фотографию, на которой Юнги, совсем школьник, сидел за столом, хмурый и растрёпанный, будто его только что разбудили. Под снимком было всего одно предложение: «Нашла сегодня в альбоме». Я смотрел на экран несколько минут, не зная, что ответить. Знал, она скучает по нему, и мне хотелось ответить ей: «Я тоже», однако вместо этого я отправил: «Спасибо, что поделились». Мы оба ходим вокруг одной и той же раны, боясь случайно коснуться её словами. Боимся спросить друг друга, стало ли хоть немного легче. Боимся услышать честный ответ. Наверное, потому что знаем его заранее: нет, не стало. Когда-то нас связывал Юнги — теперь нас связывает память о нём, общее горе и странная, тихая привязанность друг к другу, от которой одинаково больно и тепло. Теперь мне думается: возможно, Юнги не хотел, чтобы его спасали. Возможно, он просто желал, чтобы кто-нибудь наконец заметил, как ему тяжело оставаться собой. Не знаю, я больше ничего не знаю наверняка: после его ухода любое воспоминание кажется ненадёжным, каждая его улыбка теперь кажется натянутой, а каждое молчание — криком о помощи. Прошлое — жестокая вещь, ибо оно заставляет пересматривать бесконечно, ничего не меняя. Пальцы задевают край последнего листа: наверное, хотел, чтобы я прочитал его последним. Это письмо не имеет даты и подписи — только несколько коротких абзацев, от которых становится трудно держать лист в руках: «Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. И я уверен, что сейчас ты ищешь причину, день, разговор, ссору или тот самый момент, в котором всё ещё можно было исправить. Не ищи. Я знаю тебя слишком хорошо: ты будешь перебирать воспоминания снова и снова, надеясь найти среди них правильный ответ или хоть какое-то слово, которое могло бы меня удержать. Однако его нет. Ты не пропустил знак, не отвернулся, не любил меня меньше, чем нужно. Просто иногда любовь не умеет побеждать то, что происходит внутри человека. Спасибо тебе за каждый подаренный день, когда мне было легче дышать. Спасибо за смех, за твои бесконечные объятия, на которые я постоянно ворчал, за то, что рядом с тобой я хотя бы иногда чувствовал себя живым. Спасибо за твою любовь. Спасибо, что ты есть был у меня. Я устал. Это единственная честная вещь, которую я могу написать. Я устал просыпаться. Пожалуйста, извини за причинённую боль. Однажды ты поймёшь, как жить дальше, и, пожалуйста, не считай это предательством. Я бы очень не хотел стать причиной твоей собственной темноты». Ирония в том, что именно его поцелуи я и не могу вспоминать без боли. Я перечитываю эти строчки снова и снова, надеясь, что между ними внезапно появится что-то другое. Какая-нибудь фраза, в которой он передумал. Какая-нибудь нелепая приписка внизу страницы. Любая ошибка, способная доказать, что это письмо не последнее, но слова остаются прежними. Я смотрю на письмо так долго, что буквы начинают расплываться перед глазами. Пальцы сминают край листа. Глупо, наверное, но мне кажется: стоит выпустить его из рук — и вместе с ним исчезнет что-то ещё. Последняя ниточка, которая всё ещё связывает меня с Юнги. Я не плакал в тот день, когда его не стало. Не плакал и на похоронах — стоял с каменным лицом, стискивая зубы так сильно, что сводило челюсть, и смотрел на людей вокруг, слушал соболезнования, принимал объятия-утешения, кивал в ответ на слова поддержки. Меня раздражали чужие слёзы. Раздражало, как легко люди говорили: «Он теперь в лучшем месте», — будто существовало хоть какое-то место лучше того, где он мог бы остаться живым. Хотелось кричать на каждого, кто говорил о принятии, потому что принять — значит согласиться, а я не был готов соглашаться с миром, в котором больше нет Юнги. Впервые я заплакал спустя несколько недель, когда машинально купил его любимый кофе и понял, что не знаю, кому теперь его нести. Колени предательски подкашиваются, и я медленно сползаю вниз по стене, всё ещё сжимая письмо в руках. Прошёл ровно год. Ровно год с того дня, как я открыл дверь ванной и моя жизнь разделилась на «до» и «после». Говорят, время лечит — ложь. Оно учит лучше прятать боль и отвечать «всё нормально», когда внутри всё ещё обрывается от случайно услышанного имени. Учит спокойно проходить мимо его любимого кофе в магазине и делать вид, что знакомая мелодия не способна выбить воздух из лёгких. Легче не стало. Я думал, что через год воспоминания поблекнут, что однажды проснусь и первым делом не вспомню о нём — не получилось. Некоторые раны просто перестают кровоточить так заметно. Кажется, только сейчас я начинаю понимать, насколько одиноким он, должно быть, чувствовал себя всё это время. Носить внутри что-то настолько тяжёлое и продолжать улыбаться, писать музыку, спорить со мной из-за ерунды, оставлять короткие поцелуи на моей щеке, засыпать рядом. Жить так, будто всё в порядке. И каждый раз, вспоминая это, я задаюсь одним и тем же вопросом: сколько боли нужно носить в себе, чтобы однажды перестать видеть выход? Что тогда, что сейчас не могу дышать. Мне даётся, казалось бы, такое простое действие с таким трудом. Каждый вдох царапает меня изнутри. Во мне всё рушится, как здание, подтачиваемое годами ржавчиной. Наверное, именно так и выглядит горе на самом деле — не громко и не красиво, как показывают нам в книгах. Утрата — медленное разрушение изнутри, когда ты продолжаешь жить только потому, что сердце ещё не научилось останавливаться вслед за тем, кого любило. Я думаю о его просьбе: не помнить потерю и не цепляться за боль, помнить утро, музыку, поцелуи, наши бесконечные разговоры среди ночи. Я могу вспомнить, как он смеялся, как морщился от слишком сладкого кофе и всё равно пил его до конца, как он ворчал, когда я лез обниматься посреди работы. Когда он задерживался, я дожидался его, влюблённо мечтая поскорее к нему прикоснуться и подарить всю ту ласку и нежность, которые он вызывал во мне. Хоть он часто и возмущался на мою тактильность, Юнги никогда не отказывал в поцелуях и сам тянулся ближе, мягко обнимая меня за талию. Однако каждое воспоминание всё равно заканчивается одним и тем же: осознанием того, что этого больше не будет. Наверное, поэтому я так держусь за свою боль. Не потому, что люблю страдать и хочу остаться в прошлом, а потому, что боюсь: если однажды станет легче, вместе с болью исчезнет и часть его самого. Будто память о человеке может стереться вслед за горем. Глупо, но некоторые страхи не становятся менее настоящими только потому, что понимаешь их нелепость. До сих пор по вечерам я машинально завариваю кофе и замечаю это только тогда, когда уже ставлю чашку на стол. Иногда ловлю себя на том, что оставляю для него место на диване или оборачиваюсь, услышав звук, чем-то похожий на открывающуюся дверь. Какая-то часть меня всё ещё живёт в том времени, где Юнги может задержаться в студии, вернуться домой позже обычного и с порога недовольно сказать, как он устал. Безумно скучаю и тоскую по Юнги. Да так сильно, что готов отдать что угодно, лишь бы ещё раз увидеть, как он сидит за своими рабочим компьютером и быстро клацает по клавиатуре, недовольно морщится, когда звук ложится не так, как он хочет, или лениво разминает затёкшую шею. Мне хочется снова прижаться к нему, пообещать, что на этот раз никуда не отпущу, что останусь рядом столько, сколько потребуется. Однако в то же время хочется злиться. Хочется накричать на Юнги за то, что он так и не научился говорить о том, что происходило внутри. За все те разы, когда отвечал: «всё нормально», хотя ничего не было нормально. За каждую улыбку, которой прикрывал усталость. За каждое молчание, за которым скрывалось больше, чем я мог представить. Иногда мне хочется обвинить его. Хочется упрекнуть Юнги в том, что он оставил меня одного разбираться с последствиями своего решения. В том, что мне пришлось учиться жить в квартире, где каждая вещь напоминает о нём. Отвечать на звонки людей, которые ещё не знали. Смотреть в глаза его матери и не находить слов. Просыпаться каждое утро в мире, который продолжил существовать без него. Хочется спросить: «Почему ты решил всё за нас обоих?» «Почему не дал мне возможности остаться рядом до конца?» «Почему не доверил мне эту боль?» Эти вопросы никогда не получат ответа, поэтому они продолжают жить во мне. Порой мне кажется, что было бы проще возненавидеть его. Проще назвать его поступок эгоистичным и обидеться, навсегда оставшись в этой обиде. Однако злость никогда не задерживается надолго: стоит мне вспомнить его голос, его тихий смех или привычку едва заметно улыбаться краем губ, и вся ярость начинает рассыпаться. Я до сих пор люблю Юнги. Видимо в этом и заключается самая жестокая часть утраты: можно одновременно злиться на человека за то, что он ушёл, и скучать по нему так сильно, что готов отдать всё на свете за возможность услышать его ещё хотя бы один раз. Наверное, Юнги бы сказал, что отпустить — не значит забыть. Можно продолжать любить человека и всё равно двигаться дальше. Он бы сказал, что однажды я смогу вспоминать его без ощущения, будто кто-то снова и снова разрывает мне грудную клетку изнутри. Однажды перестану искать его в каждом прохожем, в каждом знакомом силуэте, в каждой случайно услышанной песне. Истинная сила заключается не в трусливом избегании себя и проблем, а в смирении и принятии реальности такой, каковой она является. В признании, что ты тоже можешь быть уязвимым и беспомощным, со своими ранами. Слабость — не стыд. Боль — глубина души. Слёзы — свидетельство того, что всё реально. Шрамы — продолжение жизни. Именно это и является ростом: честность с самим собой порождает свободу. Да, именно это он бы и сказал. Как всегда сказал бы то, что сам больше всего хотел услышать. Самое жестокое заключается в том, что теперь я понимаю вещи, которые Юнги понимал только на словах. Он говорил о честности с собой. О том, что не нужно бояться собственной уязвимости. О том, что просить помощи не стыдно. Но почему-то никогда не позволял всего этого самому себе. И теперь этому учит меня. Слишком поздно и больно и таким жестоким образом, но всё-таки учит. Нет, он не ушёл и не оставил меня одного. Он всё ещё здесь. В старых плейлистах, которые я до сих пор не могу удалить. В музыке, мой интерес к которой привил именно он и я начал понимать её. В тишине, понимать которую я научился благодаря ему. В словах, которые иногда неожиданно звучат его интонациями. В каждом выборе быть собой, а не тем человеком, которого другие хотят видеть во мне. Моя любовь к Юнги, которую никогда нельзя было отнять и забрать, всё ещё со мной. Он остался во всём, к чему когда-либо прикасался — и во мне тоже. Я сажусь за его клавиши. Пальцы дрожат и постоянно промахиваются мимо нужных нот, но мне всё равно — и не пытаюсь сыграть правильно. Я хочу поговорить с Юнги через ноты, сбитое дыхание и скатывающиеся по щекам слёзы. Звуки расползаются по комнате, отражаются от стен, смешиваются с моим неровным дыханием. И на одно короткое мгновение мне кажется, будто Юнги снова здесь: сидит рядом, слегка сутулясь, недовольно смотрит на чашку давно остывшего кофе, слушает, молчит. И затем едва заметно улыбается краем губ, когда начинаю играть правильно. Музыка заканчивается, последняя нота растворяется в тишине. Я жду привычной пустоты, но она не приходит. На столе остывает чашка кофе. За окном медленно загораются огни вечернего города. А я всё ещё сижу за его клавишами, впервые за долгое время не боясь тишины.