Осторожно, пожароопасно!

Don't have to tell your hot ass a thing, Oh yeah, you just get it. Whole package, babe, I like the way you fit, God bless your dad's genetics.

You make me wanna make you fall in love!

Нил прикрывает глаза лишь на секунду — надеется, что если ему удастся избавиться от вида пламени, распространяющегося по кухонной столешнице со скоростью света, то конечности отомрут и вновь обретут способность двигаться. Выходит с точностью наоборот. Когда он, заглатывая воздух судорожными урывками, распахивает глаза, огонь почти подбирается к краю его толстовки — как раз туда, где он облокотился ладонями о столешницу, вступая в неравный бой с подкосившимися, трясущимися коленями, которые при виде охватившего офисную кухню пламени напрочь отказались функционировать. У него получается отшатнуться от стола и даже не рухнуть на пол, а это уже подвиг, учитывая, что ноги у него больше походят на желе, которым Элисон любит лакомиться во время обеда в качестве десерта, чем на заявленную в учебниках биологии связку костей, мышц и сухожилий, основная функция которых не давать, блять, своему обладателю, каким бы полным идиотом он ни был, застывать посреди крошечной комнаты, вот-вот готовой превратиться в жаровню. Конечности его не двигаются, а скорее дергаются — обрывисто, резко, то слишком сильно, до неприятного растяжения в плечах, то недостаточно даже для того, чтобы он смог ухватиться непослушными пальцами за дверную ручку. Когда ему, наконец, удается вывалиться из кухни, весь этаж сотрясает оглушительная сирена — началась эвакуация. Во время обеда мало кто остается в офисе, а когда его несчастные коллеги-трудоголики замечают, как за спиной Нила бушует пламя, на лицах их тут же отражается неподдельный ужас, перетекающий в панические крики и немедленное бегство в сторону лифта. Нил пытается, выдыхая удушливый дым и промаргивая щиплющую влагу в глазах, запустить рефлексы в ногах — вспоминайте, мол, как вы нарезаете круги по стадиону спортивной площадки в пять часов утра, когда от тревожности сердце колотится где-то в горле, а сна ни в одном глазу, хотя до будильника еще три часа. Но он умудряется только проковылять до одного из офисных столов и заползти под крышку, словно испуганно поджимающая хвост собака. Он несколько минут отчаянно и безрезультатно пытается умертвить воспоминания, которые всплывают в голове под воздействием запаха гари, плавящегося пластика и давления в горле, походящего на смертоносную удавку. Качает тяжелой головой, вращает затекшей шеей, смаргивает горячую влагу с ресниц, ощущая, как щеки становятся мокрыми, и всеми силами пытается убедить себя, что сейчас все по-другому. Что он не на калифорнийском побережье, что перед глазами его пламя не сжирает автомобиль, где он оставил последнего родного человека, что жизнь его больше не напоминает неподъёмное бремя, которое он теперь вынужден волочить в полном одиночестве. Когда Нилу удается восстановить дыхание достаточно для того, чтобы картинка перед глазами перестала вращаться, будто на убийственном аттракционе, огонь уже перебрасывается в основной офис. Нил поднимается, опираясь на ближайший стул, выпутывается из тяжелой толстовки, ворот которой тошнотворно давит на шею, и волочит себя до выхода, упорно пытаясь не раскрасить чье-то рабочее место остатками скудного завтрака. Часть стен в их корпусе прозрачная, и он видит, как пустой коридор усеивают разбросанные в панике документы, сумки и портфели, о содержимом которых уже никто не печется. Дверь в коридор куда тяжелее и массивнее, чем кухонная — Нилу приходится толкать ее несколько раз, психуя до яростных всхлипов, когда влажные пальцы предательски соскальзывают с металлической ручки. Вариант спуститься на лифте, который уже наверняка не работает, он даже не рассматривает — от одной мысли оказаться запертым в узком душном пространстве его чудом не выворачивает наизнанку. Лестница, которую обычно используют только при необходимости, находится дальше по коридору, но здесь Нилу дышится куда легче — огонь за стеклянной стеной кажется далеким, недосягаемым, обещающим спасительное время, чтобы убраться подальше. Обретая толику уверенности и надежды, Нил несется в конец коридора. Сначала он думает, что дверь снова не поддается из-за трясучки в ладонях и дергает ручку, яростно и лихорадочно, до тех пор, пока она не издает предупреждающий скрип. Только тогда до него доходит, что она заперта. Отшатываясь от двери, он ошарашено глазеет по сторонам. Думает, вспоминает, игнорирует новый приступ паники, обещающий раздробить грудную клетку окончательно. Есть другой выход в противоположном конце коридора, где лестница ведет только наверх. Нил не знает, что собирается делать, когда окажется на двадцатом этаже, потом двадцать пятом и дальше, очевидно, на крыше небоскреба. Главное — подальше от огня, который охватил уже все пространство офиса, грозясь вырваться в коридор. Проносясь мимо стеклянной стены, Нил твёрдо смотрит вперед и отказывается даже взгляд скосить на катастрофу в шаге от себя. Забегая за угол, он едва не плачет от облегчения — дверь на лестницу распахнута. Когда он преодолевает два этажа, сверху слышится звонкий стук каблуков о кафель. Парфюм Элисон настигает его быстрее, чем она сама, испуганная, растрепанная и запыхавшаяся. Немногочисленные остатки здравомыслия позволяют Нилу отметить, что он никогда не видел на ее голове такого бардака. Кривая улыбка на собственном лице кажется ему последней стадией психоза, но никак не демонстрацией радости при виде подруги. — Господи, Нил! — Элисон хватает его за руку, корябая длинными острыми ногтями до болезненных вспышек на запястье. Прежде Нил бы точно засомневался, что боль может так осчастливить его, а теперь она запускает в теле режим самосохранения. — Горе ты моё, давай шевелись! На тридцатом этаже открыли балкон, пожарники снимут нас оттуда. Он подумывает извиниться, подумывает объяснить, что всё это — ужасное недоразумение, что он не настолько беспомощен при виде огня и не настолько рассеян, чтобы устраивать гребаный пожар потому, что начальник выносит ему мозг даже во время обеда, а Жан обрывает все провода, выпрашивая совета насчет своей новой гей-паники под именем Джереми Нокс, но язык его не слушается, а горло все еще царапает затаившимся воем, который готов был рваться из груди от ужаса, когда Нил застыл перед запертой дверью. Элисон тащит его за собой, будто на буксире, и на мгновенье ему становится интересно, сколько этажей она пробежала на этих шпильках, когда вернулась из кафе, где они встречались с Кейтлин, и не обнаружила своего друга среди испуганного офисного планктона, глазеющего на пламя, вырывающееся из окна кухни на их этаже. Они выбегают на балкон, и Нил видит, как к перилам снизу медленно ползет кран. Это небольшой подвесной островок площадью два на два, и парень в форме пожарного, увешанный поясами и веревками, обещающими удержать его от смертоносного столкновения с землей, смотрит на них хмуро и почти озлобленно, словно раздраженный тем, что ради парочки растяп ему пришлось так напрягаться. Из-под каски его торчат лохматые светлые волосы, объёмные краги он стаскивает с ладоней прямо зубами. Элисон резво подталкивает Нила вперед, к металлическим перилам, где остановился кран. Потребуется миниатюрный прыжок, чтобы оказаться в безопасности, подальше от дыма и гари, где можно зажмурить глаза и не видеть, как клубы пламени вырываются из окна на несколько этажей ниже. Нил подозревает, что огонь уже двинулся дальше, и мысль эта срабатывает куда эффективнее, чем настойчивые требования Элисон поторопиться ему в спину. С балкона толпа, которая собралась около здания, кажется похожей на кучку рассыпанных хлопьев. Бежевое марево, разбавленное офисными пиджаками, мини-юбками и испуганными вскриками, когда в здании что-то подозрительно трещит и лопается. Нил разглядывает красные пожарные фургоны, необъятные бочки с водой и бесконечные шланги, тянущиеся до окна, из которого вырываются яростные всполохи. Ему кажется, что до асфальта несколько световых лет. — Эй, — Нил поднимает голову, когда его скучающе окликают. — Ты сегодня шевелиться собираешься? — Парень выжидающе вскидывает бровь и протягивает ему широкую ладонь с явным намеком поторапливаться. Его наглость срабатывает — Нил злится, замечая нахальное высокомерие в чужом взгляде. И делает решительный шаг вперед, хватаясь за руку, которая тут же крепко сжимает его пальцы и тянет за собой. Между балконом и островком пожарного крана расстояние не больше полуметра, но Нилу кажется, что в это крохотное отверстие его нога непременно угодит, стоит ему сделать последний шаг навстречу незнакомцу. С его удачи станется выкинуть что-то подобное. Сердце, беспрерывно клокочущее в груди еще с момента, когда случайно оставленное около плиты полотенце вспыхнуло, захватывая с собой штору, наконец, достигает лимита ударов в секунду и с тяжелым уханьем несется в пятки, парализуя. На удивление, пожарный перестает торопить Нила, только успокаивающе сжимает подрагивающую ладонь и снова окликает, уже куда мягче. Или это только кажется, потому что в ушах раскатисто шумит и гудит. — Давай-ка твоя подружка покажет, что здесь ничего страшного. Парень отпускает его руку, и Нил чудом находит в себе толику здравого смысла, чтобы в панике не потянуться следом. Он делает растерянный шаг назад, будто в прострации. Позволяет Элисон в поддерживающем жесте сжать его плечо и встречает ее вымученную улыбку неуверенным кивком. Она выскальзывает из своих убийственных туфель и вручает кислому пожарному сначала их, а затем и себя, с коротким визгом преодолевая маленькую пропасть. Это выглядит просто. Легко и быстро — всего-то сжать чужие ладони, перелезть через перила и сигануть внутрь этой коробки, где места осталось как раз для него одного. Плечи, на которые все еще шокированная своей смелостью опирается Элисон, кажутся широкими, крепкими, сильными и точно способными не дать сорваться вниз. Нил повторяет ужасающий ритуал вновь — делает шаг вперед, хватается за протянутую руку. Снизу что-то скрипит с мерзким, оглушительным звуком, который проезжается по ушам натужным лязгом. Испуганные крики с земли Нил старается игнорировать. — Как тебя зовут? — вдруг спрашивает парень, когда от учащенного дыхания картинка у Нила перед глазами опасно плывет. Он поднимает взгляд и скорее догадывается по эфемерной щекотке и легким уколам в пальцах, чем в действительности чувствует превратившимися в бесформенную субстанцию конечностями, что его берут за вторую руку. Элисон выглядывает из-за плеча пожарного с мокрыми, в ужасе распахнутыми глазами. Нил с какой-то ненормальной забавой отмечает, что он сегодня собирает интересные факты про нее, словно покемонов — как выглядят ее волосы после изнурительного бега по лестнице, как сверкают влагой глаза, когда она плачет. Взгляд пожарного разительно контрастирует с ними — спокойный, решительный, приглашающий в безопасную карамельную дымку. — Нил. Собственный голос кажется ему чужим. Абсолютно безжизненным и пустым, не имеющим ничего общего с гибельным ураганом, переворачивающим внутренности вверх дном. — Хорошо, Нил. А я Эндрю. — Парень сжимает его руки и мягко тянет вперед, вынуждая сделать шаг навстречу пропасти. Нил сиплым шепотом перекатывает новое имя на языке. Оно красивое, простое и не имеет ничего общего с пожарами, бетонными высотками и рушащимися зданиями. — Ты боишься высоты? — Нил качает головой, не доверяя голосовым связкам. — А я да. — Удивление, накатившее подобно лавине, на секунду погребает под собой все остальные чувства: инстинктивный страх, беспомощное унижение, слепую панику. В замешательстве он гадает, пытаются его так успокоить или напугать еще сильнее, до состояния, когда адреналиновый выброс в кровь обещает либо чудесное спасение, либо столкновение с точкой невозврата. — И поверь, если я, человек, который предпочитает трехчасовому полету на самолете дорогу на поезде длиной в двое суток, говорю тебе, что прыгнуть с тридцатого этажа ко мне в руки — безопасно, значит, так и есть. Его вновь тянут вперед, и Нил ощущает, как перила холодной сталью упираются в живот. И если он не хочет, чтобы Эндрю перебросил его через них, придется перелезать. Он слышит сдавленный выдох Элисон, когда по очереди перекидывает непослушные ноги на другой бортик, чувствует, как горячая ладонь придерживает его за пояс, пока ветер забирается под футболку и разгоняет шум в ушах. — Приготовься, — Нил успевает только задушено вытолкнуть воздух из легких, застывая, когда его хватают под ребрами и резко дергают в сторону. Обрывок асфальта проносится перед его глазами смазанным пятном, а в следующую секунду он уже позволяет Элисон вцепиться в его локоть, с отстраненным удивлением замечая, что они спускаются. — Давай быстрее, он сейчас в обморок грохнется, — рявкает Эндрю в барахлящую рацию, которая цепляется за один из страховочных поясов, сцепленных на груди крестом. — Я не упаду, — слабо возражает Нил, все еще хватаясь за чужие предплечья до глубоких вмятин на форменной куртке. Истеричный смешок Элисон, которая застряла за спиной Эндрю, заставляет обиженно нахмуриться. Кран начинает двигаться быстрее, и Нилу кажется, что он на одном из тех аттракционов, где сначала восторженно визжишь, пока холодный ветер забирается под кожу, а потом пытаешься не уделать старое грязное сидение содержимым пиццы, которой вы с друзьями объелись аккурат перед этим, как самые настоящие придурки. — Вдох, — Эндрю оттягивает его ладони от своих бицепсов и переплетает их пальцы, пригвождая тяжелым, заземляющим взглядом к неустойчивой поверхности металлической плитки под ногами. Нилу наконец перестает казаться, что следующий порыв ветра перекинет его через бортики, прямо в эпицентр наблюдающей за ними толпы. А еще он вдруг понимает, что невыносимо устал. Подрагивающая в каждой клеточке тела энергия и тревога, вытягивающая конечности в напряженные струны, вытекают из него, будто из дырявой крыши. — Выдох, — Нил знает эту технику: Эндрю говорит с ним глубоким, медленным тоном, и дыхание, ритм которого они делят на двоих, успокаивается, больше напоминая неспешный прилив волн, чем свирепое цунами. На секунду Нилу кажется, что следующий цикл окончательно утянет его в спасительное небытие, и потеря сознания все меньше походит на демонстрацию уязвленной гордости. Но кран вдруг стопорится, дергается, а в следующую секунду застывает в нескольких сантиметрах от асфальта. Здесь, на земле, Нил замечает, какие на самом деле прочные и тяжелые стенки у этой кабины, а еще что их легко можно перешагнуть, слегка подтянувшись на носках. Элисон первая выскакивает наружу, босая и подрагивающая на ветру. К ним подлетают коллеги, среди которых и босс отдела, насилующий Нилу мозги с завидной периодичностью. Наверное, впервые за свою жизнь Нил рад его видеть. Эндрю терпеливо ждет, пока осознание безопасности укоренится в его голове, а затем помогает неуклюже выбраться из кабинки, сдавая его на попечение Элисон. Туфли он аккуратно ставит рядом. — Нормально? — спрашивает Эндрю после того, как разгоняет любопытных зевак. Нил наблюдает, как люди разъезжаются, спеша домой к родным после пережитого ужаса, или кучкуются в стороне, разглядывая, как огонь постепенно теряет силу и спадает под напором воды. Они с Элисон сидят на ступенях возле банка, который находится совсем рядом, и Нилу кажется, что, если Эндрю перестанет держать его за руку, мир окончательно завертится, проглотит его огромным ртом и выплюнет беспомощным, растерянным месивом. Он вряд ли вновь переживет это состояние в здравом рассудке, хотя пожар на работе ни в какое сравнение не идет с потерей, которую он испытал, будучи подростком. — Всё хорошо, — вопреки тянущему чувству в груди заверяет Нил обмякшим языком. Элисон устало кладет голову на его плечо и наблюдает за суетой пожарных пустым, бесцветным взглядом. К ним подбегает высокий темнокожий парень с бутылками воды, и Нил при виде них вдруг осознает, что еще одна секунда жажды может просто убить его. Он вливает в себя почти литр сразу, захлебываясь и откашливаясь, пока Элисон тянет жидкость медленными, осторожными глотками. Что-то тревожит его руку, и он с изумлением понимает, что до сих пор не выпустил чужую ладонь. Эндрю разминает затекшие пальцы, но позволяет ему цепляться за себя, смотря хмуро и обеспокоенно, пока его коллега представляется Мэттом и с преувеличенным восхищением хвалит их за смелость и стойкость. Элисон с усталой, но искренней улыбкой отвечает, что они скорее больные на голову. — Ему нужен врач, — в итоге мрачно прерывает наполненный энтузиазмом монолог Мэтта Эндрю. Нил не сразу понимает, что говорят про него. И не сразу понимает, что треугольный шрам на его груди доставляет почти невыносимую боль, хотя последние несколько лет Нил едва ли вспоминает о нем. Ладонь, обхватывающая чужие пальцы, кажется единственным местом в его теле, которое не гудит от истощения. Вся сила, вытекшая из его изможденных коленей, превратившихся в вату голеней и судорожно подрагивающих бедер, сосредотачивается в одной единственной руке, которая сцепляет его со спасительным источником безопасности и тепла. — Нил, ты меня слышишь? — Эндрю пытается расцепить его пальцы и едва заметно морщится, когда хватка становится сильнее. — У него шок, — сочувственно заключает Мэтт, а затем припадает к этой жутко шипящей рации и просит провести к ним медика. Нил не согласен. Он вполне осознает, что происходит вокруг. И его испуг, постепенно сходящий на нет, не имеет ничего общего с желанием держать за руку человека, который кажется каменной глыбой, ограждающей от всего остального мира. Это вполне понятное, здоровое, осознанное желание. Нил удивлен, что Элисон не испытывает того же, а только косится на него с нескрываемым волнением. — Давай-ка приведем тебя в чувство, — бормочет Эндрю, а через мгновенье Нил ощущает, как макушку обдает ледяной водой. Элисон пораженно охает, отползая от него. Нил взбрыкивается, подскакивая на месте, и мотает головой, словно мокрый пес. Рыжая челка лезет ему в глаза, и когда он тянется убрать воду с лица, то понимает, что обе руки его свободны и весят примерно тонну. Уголок губ Эндрю дергается вверх, и Нил, надуваясь, думает, что многое бы мог отдать, чтобы увидеть, как они полноценно расползаются в улыбке. — Так-то лучше, — насмешливое веселье в чужом голосе похоже на закат, который окрашивает окна высоток насыщенным оранжевым цветом, запах весенних деревьев, ощущение прохладного ветра после пробежки и все хорошее, что когда либо происходило в жизни Нила. — Ты как потерянный щенок, — умиляется Мэтт, когда Нил продолжает глазеть на Эндрю, почти не моргая. Они думают, он до сих пор не в себе? — Скорее, олень, — поправляет Эндрю, упирая руки в бока и откидывая голову навстречу солнцу и ветру. Он вдруг тоже кажется измученным. Футболка, выглядывающая из проема распахнутой куртки на его груди, влажная шея испачкана сажей и потеками пота, мышцы на руках напряженные и взбухшие. Нил шумно сглатывает и тянется к бутылке, намеренный залить в себя вторую половину. — Боже, — бормочет Элисон рядом то ли с осуждением, то ли с удивлением. Врач добирается до них слишком быстро. Нила крутят из стороны в сторону, словно безвольную куклу, пока он наблюдает, как Эндрю и Мэтт отправляются на подмогу к товарищам. Основная работа закончена — на месте пожара остались только обугленные груды, но теперь им предстоит собирать оборудование, и это займет едва ли меньше времени. Когда врач заверяет Элисон, что Нил в порядке, а после сна и ужина станет еще лучше, пожарные машины уже скрываются за поворотом. — Мы даже не сказали «спасибо», — вдруг расстроенно вспоминает Нил, пока они ждут такси. Элисон смотрит на него так, будто он вляпался в дерьмо вселенского масштаба, и шумно вздыхает.

***

Нил честно пытается вернуться к образу жизни, которого придерживался до злосчастного происшествия с пожаром. Он помнит, в чем его настойчиво заверял психотерапевт в тот странный период, когда Нил по совету дяди решил, что вскрыть себе черепную коробку чужими профессиональными пальцами — хорошая идея. Его хватило на три сеанса, но некоторые вменяемые рекомендации он все-таки утащил в спокойную жизнь без вмешательства мозгоправов. Например, что рутина важна для стабильного ментального состояния и преодоления травматичных событий. Поэтому Нил старательно возвращается к ней, скучной, тоскливой и надёжной. Встаёт в одно и то же время, отправляется на пробежку, треплет соседскую собаку за ухом, когда они оказываются в одном лифте, игнорирует сообщения от начальника, пытаясь пройти очередной уровень в игре, потому что вносить стотысячные поправки в сайт их компании кажется бессмысленным. Единственное, что он меняет в прежнем расписании, — перестает разогревать обеды в офисной кухне. Элисон глазеет на него из-за своего монитора цепким, сверлящим взглядом, как будто он в любую секунду может вскочить со стула и выброситься из окна двадцать седьмого этажа — теперь их отдел переместили именно сюда. Наверное, она каждый день ждет, что он жестом или случайной оговоркой выдаст, как тревожно и неприятно ему находиться в месте, где накануне он схватил паничку и чуть не отправил их всех на тот свет, но Нил, к собственному удивлению, чувствует себя в офисе так же спокойно-вальяжно, как и прежде. Первые пару ночей он, правда, вскакивал в кромешной темноте, спасаясь от кошмаров, в которых адское пламя непременно настигало его в самый последний момент, когда надежда на спасение казалась такой близкой, осязаемой на кончиках пальцев. Заглатывая воздух до тех пор, пока горло не принималось скрежетать от малейшего сокращения, а язык не начинал походить на кусок наждачки, он пялился в темный потолок и пытался убедить себя, что запах гари в ночном воздухе ему только чудится. На место кошмаров неизменно приходили воспоминания: спокойный, скучающий голос, который утихомиривал затесавшуюся между ребер панику, серьезный взгляд, не оставляющий шанса на сомнение и страхи, крепкие руки, сжимающие его ладони. Немое разрешение цепляться за теплую кожу до тех пор, пока прикосновение не становилось чем-то естественным, знакомым, отзывающимся физической болью при разрыве контакта, который собирался на кончиках пальцев Нила приятно щекочущими искрами тока. Он безотчетно цеплялся взглядом за каждую копну светлых волос, которая мелькала в случайной толпе по дороге на работу, вскидывался всякий раз, когда слышал пожарную сирену из офисного окна, ловил себя на смущающем отключении от реальности посреди разговора, потому что ощущал в воздухе эфемерный аромат чужого одеколона. В клубах дыма он мешался с запахом их кожи и пота и казался единственным противоядием, расцепляющим тиски в легких, пусть и был едва уловим. И теперь, сворачивая вкладку с пасьянсом, который ему окончательно наскучил, Нил вздыхает, возвращается к поисковой строке и вводит текст, который гугл продолжает за него подсказкой уже после первых двух букв: «пожарные части рядом со мной». Учитывая, сколько раз за последнюю неделю Нил обращался к этому запросу, он бы не удивился, узнав, что браузер сделал его домашней страничкой. В их городе море пожарных частей, но Нил почти уверен, что та самая находится через несколько кварталов, возле станции метро, напротив кинотеатра. Нил не знает, почему надеется именно на нее — ближайшую точку на карте, которую гугл услужливо разворачивает до каждого миниатюрного магазинчика с нишевой парфюмерией. Он не собирается искать с Эндрю встреч, а даже если бы им и удалось случайно увидеться на одном из перекрестков, где Нил, будто стремный сталкер, теперь пялится на каждого прохожего-блондина, он понятия не имеет, что бы сказал ему, с чего бы начал разговор. Нил почти уверен, что очаровательное выражение полной тупости на лице — все, на что бы его хватило. Любой нормальный человек на его месте наверняка бы окрестил себя больным или хотя бы нашел совесть устыдиться помешанности, которая родилась из жеста элементарной вежливости и, возможно, жалости, но Нил в спектре нормальности находится где-то на самой периферии, граничащей с отметкой «чудом не псих». Такое иногда случается, если ваш отец был неуравновешенным ублюдком-садистом, а мать — живым примером определений, которые психологи вкладывают в понятие «паранойя». Для полноты картины было бы неплохо, если бы из вашей жизни было украдено восемь лет, которые подростки обычно тратят на социализацию, первую влюбленность и поиски пресловутого «я», а не на голодные прятки по углам от мафиозной родни. Поэтому Нил просматривает фотографии знакомого здания, на которое раньше никогда не обращал внимания, спускаясь в метро, и думает о том, что ему непременно нужно приобрести один из этих нелепых календарей — их продают в киосках перед Новым Годом, зазывая покупателей яркими заголовками в духе «Герои Чикаго: теперь без рубашки». Раньше облитые потом и сажей парни на главной странице вызывали либо истерический смех, либо явное недоумение, даже несмотря на вдохновляющую подпись в стиле «Люк Дэвидсон, 28, полицейский, предотвративший налет грабителей на банк». Теперь Нил прикидывает, сколько зарплат мог бы потратить на подобную вещицу со своим новоиспеченным героем, и даже слегка теряется. В этом состоянии его и находит Элисон: витающего в облаках, мечтательно глазеющего в экран компьютера и краснеющего ни с того ни с сего. — Я хочу показать тебя Кевину, — решительно заявляет она, когда он пытается выдумать убедительную причину, чтобы не тащиться с ней в бар в пятницу вечером. Будто Кевин — кандидат наук в области нелепых влюбленностей, а пару шотов текилы, за которые подруга обещает заплатить, — целительная пилюля, способная избавить его от постыдных стояков по утрам. Или еще более постыдного разочарования, которое настигает Нила всякий раз, когда он распахивает глаза утром и обнаруживает себя в холодной и пустой постели в полном одиночестве, пока поясницу обжигает призрачным прикосновением широкой ладони. — И ты что, застыл как истукан, пока все вокруг горело к херам? — ошеломленно пялится на него Кевин, отрываясь от своего драгоценного рома. Нил сдерживает желание опрокинуть его стакан — по чистой случайности — и набивает рот рыбными палочками, чтобы отсрочить время ответа. Знал же, что не надо было рассказывать обо всем Дэю. То, что Элисон три года назад работала его пиар-менеджером, а когда услышала, что Нил — фанат экси, непременно решила их познакомить, вовсе не значит, что Кевину нужно за руку здороваться со всеми скелетами в его шкафу. — Ну да, уверен, если бы ты был на моем месте, мы бы уже любовались репортажем, где ты выносишь из горящего здания ребенка, — бурчит Нил. И нечего Элисон так смотреть, он не завидует бешеной популярности друга и не кусает локти, наблюдая за его играми с лучших мест на трибуне. — Это еще не всё! — Элисон решительно опрокидывает на стол пустую рюмку, с края которой соскальзывает расплывшийся лимон. — Ты специально не рассказал самое интересное, — обвиняет его подруга с таким видом, словно он растрепал всему офису, что это она полгода выливала остатки кофе в любимый фикус их менеджера. — Что может быть интереснее пожара? — вяло отнекивается Нил, но под двумя парами выжидающих глаз у него никакой надежды на спасение. — Ты используешь меня в качестве источника сплетен. Вам что, больше не о чем говорить? — он решает перейти в наступление, но Элисон неумолима. — Абсолютно верно, — она дергает Кевина за край рубашки, — Дэй, отложи телефон немедленно. Так и быть, я сама все расскажу. — Элисон пускается в долгие и излишне подробные объяснения произошедшего, и в ее версии истории, откровенно приукрашенной, Нил находится почти на грани жизни и смерти, а описание его панического состояния, из которого выдернуть его мог только «невероятно сексуальный пожарный в футболке с коротким рукавом», слегка мурашит даже самого Нила. Он несколько раз прерывает ее творческий поток, напоминая, что Эндрю был в куртке. Элисон явно заносит, и история его спасения начинает подозрительно напоминать сюжет романтической комедии, но в конечном итоге им удается собрать из обрывков воспоминаний нечто внятное и вырывающее из Кевина понимающее угуканье. — Серьезно? — Теперь он смотрит без насмешки, почти растерянно. — Ты прямо… влюбился? — Нил чувствует, как его скрытое столом колено начинает бесконтрольно дергаться под бдительным взглядом Элисон, которая пытается казаться беспечной, закидывая в рот соленые орешки. Он бы мог начать отрицать все и грубо закрыть тему, но смысла в этом не больше, чем в графе "безалкогольные напитки" в меню их любимого бара. Чувства, которым он уже неделю не может найти подходящего названия, томились внутри так долго, что теперь месиво у него под ребрами походит на останки какого-то особенно жестокого военного побоища. Он ни за что не рискнет вот так бесцеремонно назвать их влюбленностью, но и легкомысленной страстью здесь не пахнет. — Если бы ты был там, ты бы меня понял, — в итоге пожимает плечами Нил, словно отсутствие у Кевина опыта поджигания офисных зданий — истинная причина его тормознутости, когда речь идет про внезапные краши в пожарных. — Я была там, и как видишь, я не ловлю звезды перед глазами, когда слышу сирену за окном, — любезно напоминает Элисон. — Вы хоть когда-то бываете довольны? — сердито вскидывается Нил. — Мне никто не нравится — вы выносите мне мозг, я заикаюсь про... безобидное восхищение — опять я еблан. — Я недовольна не тем, что ты пускаешь слюни на пожарного, а тем, что ты ничего с этим не делаешь! — обиженно доказывает Элисон. — Ты шутишь? — изумленно глазеет на нее Нил. Не может быть, чтобы она и сейчас завела свою шарманку про «если судьба сама не идет к тебе в руки, ты берешь яйца в кулак и начинаешь за ней гнаться». Она третировала Нилу мозг всякий раз, когда очередное свидание, которому он давал шанс от безысходности, оказывалось катастрофой в обличии субботнего вечера. — Мы встречались один раз, и за все время, что были рядом, я пытался не распрощаться с остатками адекватности. Очень романтично и явно располагает к продолжению, — насмешливо фыркает Нил. — Ты бы мог встретиться с ним снова! — стоит на своем Элисон, и по ее злой, почти яростной решимости, он понимает, что с нее сегодня достаточно шотов. — Я знаю, ты нашел пожарную часть, в которой он работает. У тебя скоро комп заглючит, если продолжишь по пятьдесят раз заходить на одни и те же странички. — Я не собираюсь выслеживать его, будто стремный сталкер, — огрызается Нил, благоразумно оставляя часть про историю его вкладок в интернете без комментариев. Не хватало еще всерьез разругаться с человеком, который за шкирку вытащил Нила из кошмара наяву. — Господи, Нил! — Элисон впивается в него своим фирменным взглядом «вот поживи с моё, и тогда будешь права качать». На секундочку, она старше его на два года. — Все куда проще. Тебе просто нужно… создать условия, в которых тебе бы понадобилась его помощь. Поверь, подмога не заставит себя долго ждать, с твоей-то мордашкой. — Условия, — с расстановкой повторяет Нил, словно это понятие полностью утратило свой смысл. — Например, какие? — Например, быть самим собой и угодить в неприятность, — Элисон задумчиво обводит кромку рюмки длинными острыми ногтями. — Он пожарный, детка. — А то Нил не заметил! — Как ты думаешь, кто идет туда работать? — И кто же? — послевкусие выпивки начинает отдавать неприятной горечью на языке, но Нил не пытается тянуться за новой порцией, чтобы заменить его свежими впечатлениями кислого лайма, иначе мысли пьяной Элисон начнут казаться ему дельными. — Люди с синдромом спасателя, очевидно. Им только дай повод разыграть из себя рыцаря в белых доспехах. Они от этого тащатся! — шепчет она с таким заговорщицким видом, будто открывает какой-то невероятно важный секрет. — Кажется, тебе уже хватит, — Нил пытается удержать ее от бездумного поглощения содержимого очередной рюмки, напоминая, что у нее в планах еще было покорение танцпола. — Вообще-то она может быть права, — внезапно встревает Кевин, находя их наконец достаточно интересными для того, чтобы оторваться от мобильника, — брат моего нового парня работает пожарным. На нашем последнем свидании он позвонил ему три раза. И спросил очень громко и устрашающе, не нужно ли за ним приехать. Мы были за городом, если что. В семидесяти километрах, — Кевин делает крайне сложное лицо, и Нил догадывается, что от родственников своей новой пассии он не в особом восторге. — Может, он просто беспокоится о нем, — Нил пытается всеми правдами и неправдами разбить теорию Элисон в пух и прах, — что в этом плохого? — Ну конечно, детка, для тебя это идеальный расклад, — почти с жалостью выдыхает Элисон и вдруг тушуется под осуждающим взглядом Кевина. — Все нормально, — тоскливо спешит заверить друзей Нил, — я понимаю. Ну да, в моей семье всем было глубоко наплевать, как я себя чувствую, если я до сих пор мог волочить ноги по асфальту. Но это не значит, что я готов вешаться на шею каждому, кто проявляет ко мне хоть каплю участия. Он не уверен, насколько убедительно звучит смазанная концовка его жалкой попытки приостановить мозговой штурм Элисон, но главное, что это работает. Она то ли из жалости, то ли устав от его упрямства переключается на Кевина и требует от него подробный отчет свидания с таинственным братом пожарного, который Нил слушает лишь вполуха. По глупой улыбке Кевина и тому, как он путается в собственных словах, то краснея, то бледнея, будто смущающаяся школьница, становится ясно, что занесло его прилично. Нил бы сравнил его с собой, учитывая, что пришибленный мечтательный взгляд они наверняка делят на двоих, но у Кевина шансов на счастливую концовку будет побольше. И советы Элисон о необычных местах для свиданий и идеях подарков на сомнительные годовщины звучат куда менее бестолковыми, чем те, что касаются глупой увлеченности практически незнакомцем.

***

Нил смотрит на кота. Кот смотрит на Нила. И мявкает пронзительно и пискляво, строя умилительные глазки, от которых бы сам Гитлер пал жертвой угрызений совести. Вообще-то это не полноценный кот, а только пробная версия — месяца четыре от роду, испуганный и лохматый, с торчащими черными колтунами на вздыбленной спине. Нил оглядывается по сторонам, мысленно кроет матом спешащих по своим делам прохожих, которые огибают здоровенный дуб по касательной, даже не обращая внимания на писк несчастного любителя отрубиться на самой высокой ветке, и откладывает пакет с продуктами на ближайшую скамейку. Замечая его приближение, котенок почему-то начинает орать сильнее, и Нил даже думает обидеться — тот, видимо, не шибко доволен подмогой, — но спрыгнуть сейчас, на полпути кажется куда более глупым, чем зацепиться за очередную ветку и вскарабкаться выше. Котенок ожидаемо пятится, но Нил успевает схватить его прежде, чем не осознающее свое счастье животное даст деру. Ему прилетает когтистой лапой по щеке, и Нил шипит, вторя неблагодарной животине. Вот обязательно ему портить вечер после и так ублюдских выходных? Заметив утром под его глазами мешки размером с кратеры от метеоритов, Элисон тут же принялась выпытывать, не потерял ли Нил сон и аппетит на фоне безответной любви, но все куда прозаичнее — в субботу вечером его угораздило отравиться едой из доставки, поэтому всю ночь и добрую часть воскресенья он мучился от болей в животе и проблем с доверием к китайской кухне. По правде говоря, последнее, что его волновало, это как там поживает его спаситель, наверняка сладко отсыпающийся после ночного дежурства и не испытывающий навязчивого желания «по чистой случайности» организовать им новую встречу, о чем ему бесконечно напоминала Элисон своими эсэмэсками. После посиделок в баре с друзьями Нил окончательно убедился, что ничего хорошего из его странной одержимости Эндрю не выйдет. Идея Элисон казалась глупой шуткой, спровоцированной пьяным помутнением рассудка. Только теперь на краю сознания у него всегда маячила неприятная мысль о том, что пока нормальные люди ищут партнеров, исходя из личностных или внешних предпочтений, Нил цепляется за незнакомца, который смог бы — в чисто гипотетической ситуации, ну смешно же! — защитить его от… чего бы то ни было: страшного, опасного, оставившего в детстве под ребрами бомбу замедленного действия, которая начинала тикать и отсчитывать секунды до побега всякий раз, когда он ощущал себя загнанным в угол. Это несерьезно, да и вообще… что за идиотский критерий? Кот в руках Нила недовольно возится. Вот он, например, мало похож на существо, которое с первого взгляда влюбляется в своего спасителя, скорее наоборот — еще секунда промедления, и Нилу совсем не любовно, а весьма требовательно вцепятся в глаз. Нормальный, значит, кот, адекватный. Знает, чего хочет от жизни, и его, наверное, никогда не пиздили тапкой или жгли утюгом. И надо же ему было именно сейчас напомнить про этот гребаный пожар. Нил ведь почти перестал думать об этом, сначала поглощенный попытками не выблевать внутренние органы, а потом проклинающий понедельники как концепт. И мысль об Эндрю казалась легким фоновым раздражителем, от которого быстро можно было отвлечься, погрязнув в бытовухе, провисев два часа с Жаном на телефоне или за просмотром спортивного матча. Как же это там говорилось — «с глаз долой, из сердца вон»? Нилу на секунду становится интересно: это у него на фоне недосыпа галлюцинации, кот наслал на него порчу или по проспекту реально идет Эндрю? В конце рабочего дня ему, бывало, и не такое предвидится. — Пиздуй уже, — пыхтит Нил, неуклюже хватаясь за самый крепкий по виду сук, способный выдержать парня двадцати пяти лет и тощего уличного голодранца. Кот ловко карабкается по стволу, спрыгивая за несколько метров до земли. Напоследок он поднимает блестящие желтые глаза, в которых явно читается «во ты дебил». Нил хмурится и подтягивается, пытаясь найти удобную позу, чтобы перевести дыхание — расстояние до земли навевает жути. По всему выходит, что он реально похож на дебила — свешивается с дерева на манер ленивца, разглядывая знакомую тропинку, по которой каждый день плетется домой, и парк, заполненный собачниками и родителями, которые пытаются ухватить от будней еще пару часиков спокойствия, сплавив детей на качели и горки. Мир кверху ногами Нила не прельщает — голова кружится, да и ноги устали. Он прикидывает, хватит ли ему выдержки, чтобы провисеть на руках до тех пор, пока ноги не зацепятся за ветку пониже и крайне подозрительного вида. Однако скосив взгляд, лишь чудом не теряет контроль над бессовестными, унизительно дрогнувшими конечностями. Эндрю, задрав голову, наблюдает за его попытками не отбить себе копчик и даже кажется всерьез заинтересованным финалом борьбы между Нилом и законом всемирного тяготения. — Привет, — говорит Нил, потому что было бы странно именно сейчас не подтвердить теорию кота о том, что он дебил, учитывая, в каком дебильном положении он находится. Эндрю слегка свешивает голову на бок, и Нил молится, чтобы резко поджавшиеся мышцы у него в животе не стали причиной, по которой колени окончательно превратятся в бесполезную кашу. Последний раз в присутствии Эндрю их наглое тунеядство можно было оправдать страхом, сейчас же у Нила не осталось ни одного козыря в рукаве: пожаров в ближайшее время не предвидится. — Я думал, ты не боишься высоты, — тянет Эндрю, разглядывая его своим ужасным, возмутительным, сотрясающим внутренности взглядом. Нил вдруг с нарастающей паникой осознает, что в их прошлую встречу у него почти не было возможности на Эндрю нормально посмотреть — у него перед глазами либо мелькали звезды, свидетельствующие о скорой потере сознания от удушья угарным газом, либо помутненный рассудок размывал очертания лица Эндрю до нечетких границ, которые отпечатались у Нила в памяти золотистой дымкой. Он хорошо запомнил твердые мышцы под своими ладонями, глубокий грудной голос и ощущение, когда весь остальной мир казался поставленным на паузу. Словно кто-то сначала медленно приглушил звук, а затем загородил горизонт широкими плечами, из-за которых Нил видел только края небоскребов, сидя на лестнице и держа Эндрю за теплую ладонь. И это все, конечно, здорово, но Нил был бы благодарен себе куда больше, если бы красивое волевое лицо, на которое он оголтело пялится, свешиваясь с дерева вверх ногами, не стало для него открытием. Может, тогда шея и щеки не стали бы по цвету и температуре соперничать с той самой алой шторой, которую он поджег неделю назад. — Не боюсь. — Язык — единственный надежный соратник Нила в этой битве, когда остальное тело с подозрительной покорностью начинает тяготеть к земле, наивно уверенное, что его подхватят. Возмутительно — его задницу спасли один раз, и теперь он блаженно пускает все на самотек, стоит ему заметить рядом что-то отдаленно напоминающее по форме одного небезызвестного пожарного. И пусть Элисон еще хоть раз брякнет, что у него может работать только что-то одно — мозг или рот; он до конца жизни будет припоминать ей эту ситуацию, приговаривая, что в самый важный момент его жизни именно язык, едва ворочающийся, позволил ему еще несколько драгоценных секунд сохранять вменяемый вид перед любовью всей своей жизни. — Я котенка снимал. Помогаю несчастным в беде. Вдохновился твоим примером. — А ты типа котенок? — Нил всерьез беспокоится, что от равноценного притока крови одновременно к голове и паху он может рехнуться. От ленивой усмешки Эндрю в мозгу у него что-то перемыкает с громким, отрывистым треском без возможности восстановления по гарантии. — Я типа герой, — кружащаяся голова еще способна выдавать что-то адекватное, Нил сейчас заплачет от счастья. — Это в теперешнем раскладе, — Нил бы рассердился, что от него никак не отстанут, но кто он такой, чтобы отрицать, что ради блестящих смешинок у Эндрю в глазах он готов изображать из себя дурака хоть до посинения. — А в прежнем? — В прежнем герой ты, — Эндрю хмыкает, позволяя ему не озвучивать вслух очевидное. И вот сейчас он должен понять, что Нил — просто безнадежный неудачник, который опять вляпался в нелепое происшествие, и отправиться восвояси, заниматься горячими пожарскими делами, наверное. Но он почему-то остается, глядя на Нила со странным насмешливым блеском в глазах. А затем делает шаг вперед и оказывается ровно под его свисающей тушкой, которая держится на суку исключительно благодаря тому, что Нил слишком занят разглядыванием чужого лица, а не сосредоточен на том, как ноют пальцы, вцепившиеся в жесткую кору дерева. — Медленно спускай ноги, — просит Эндрю, запрокинув голову. Нил больше не видит его, и в животе у него ворочаются, неприятно сжимаясь, отголоски страха. Да, высоты он не боится, но сломать себе шею, пизданувшись с дерева — не предел его мечтаний. Эндрю не торопит его, как в прошлый раз, но Нил и сам понимает, что еще несколько секунд промедления могут стоить ему окончательной потери того, что осталось от его чести. Он осторожно снимает сначала правую, а затем и левую ногу с ветки, тут же ощущая, как потяжелевшее тело всем весом дергается вниз. На мгновенье ему кажется, что руки вот-вот не выдержат, но он повисает на дубе, словно засушенная вобла, бестолково мотая ногами и пыхтя, как ежик. — Ты там? — задушенно булькает Нил, когда снизу не доносится никаких признаков жизни и ему начинает мерещиться, что до столкновения с землей предстоит пролететь расстояние, равное дистанции от его квартиры до особняка Кевина, который поселился у черта на куличках (за городом, в пятнадцати минутах езды от Чикаго). — Там-там, — Нил жалеет, что не может видеть выражение чужого лица. Когда не знаешь, что вокруг глаз у Эндрю собираются мягкие сеточки морщинок-лучиков, а губы едва заметно дергаются вверх, усмешка в его голосе кажется слишком злой, почти жестокой. И наверное, то, что Нил успевает запомнить это за те жалкие пару часов, которые они провели вместе, его не особо красит. Особенно учитывая, что большую часть этого времени они выгрызают его жизнь у врожденного идиотизма. — Прыгай, я поймаю, — обещает Эндрю, и Нил, медленно выдыхая, старается не вкладывать в вежливую попытку успокоить его нечто большее — нечто, преследующее его до конца жизни горечью утраты чего-то невероятно ценного и безвозвратно утерянного. Он размыкает пальцы. На деле, разумеется, его полет длится несколько коротких секунд, не идущих ни в какое сравнение с дорогой, которую он преодолевает, когда едет к мистеру «Я лучше всех на белом свете, и у меня крутая прическа». А потом его окутывает сразу таким необъятным количеством тепла, что тело ощущается погруженным в невесомое горячее облако. Эндрю делает несколько резких шагов назад, потянув Нила за собой. Его неожиданный выдох, рвущийся из груди обжигающим дыханием, проносится у Нила над ухом с шумным свистом, от которого глаза сладко жмурятся сами по себе. Эндрю держит его поперек, сомкнув руки под ребрами, и если Нил вцепляется в его запястья с силой, которая никак не вяжется с образом человека, только что сиганувшего с дерева, никто не имеет права обвинять его. Блаженная дымка быстро рассеивается — убедившись, что он в состоянии стоять на ногах, Эндрю размыкает руки. Нил требует себе медаль — ни одного унизительного, разочарованного скулежа не срывается с его губ, когда Эндрю отстраняется, лишая его безопасного тепла и надежной защиты от любопытных зевак, которые глазеют на них из парка. «У вас уже есть собаки и дети, дайте и мне пожить!», хочется Нилу возмутиться. Он разворачивается, стараясь не зацикливаться на мысли о том, что вот так вблизи и на свежую голову Эндрю выглядит еще лучше. Сегодня он в штатском, бессовестно растягивает своими километровыми плечами темно-синюю толстовку и наверняка даже не задумывается о том, что джинсовая ткань прилипает к его мускулистым бедрам самым что ни на есть развратным образом. Кто-то не пропускал день ног в зале. Светлые волосы разворочены порывами весеннего ветра, от легкого напряжения бледные скулы едва заметно мазнуло розовым цветом, и маленькая дерзкая родинка у Эндрю над губой кажется Нилу концом света — всю оставшуюся жизнь он будет либо стараться не пялиться на нее, как конченый извращенец, либо предпримет пять тысяч попыток выкинуть ее из головы и перестать жалеть, что так и не выцарапал у своей придурошной судьбы возможность коснуться ее губами. — Спасибо. — Нил искренне надеется, что не выглядит таким же несчастным, каким себя ощущает. До чего же это нелепо — несколько дней назад он выступал голосом разума и заверял Элисон, что его небольшое помешательство абсолютно безобидно и несерьезно, всего лишь результат тараканов, которых с пеленок вскармливали детские страхи и переживания. А теперь сердце разочарованно ухает булыжником куда-то в область пяток, когда он понимает, что эта жалкая благодарность — последний повод поговорить с человеком, который спутал ему все карты и развел в животе стадо наглых бабочек, потихоньку переползающих в мозг и заменяющих разумные мысли на отрывки из Камасутры. — Да пожалуйста. — Эндрю разглядывает его, словно перед ним демонстрируют новый забавный вид живых существ. — Пакет не забудь. «Я-ненавижу-Элисон-Рейнольдс-Я-ненавижу-Элисон-Рейнольдс-Я-ненавижу-Элисон-Рейнольдс» непрерывным потоком скандируют остатки благоразумия, пока Нил наблюдает, как Эндрю разворачивается и неспешно возвращается на тропинку. Он-то думал, что с легкостью может блокировать ее лепет, заверяющий о том, что любой мимокрокодил будет счастлив, угоди Нил, такой весь из себя расчудесный красавец, ему в руки. И этот пожарник с синдромом белого рыцаря — совсем не исключение, и пусть даже нет ни одного намека на то, что он не прочь покувыркаться с парнем, а может и до конца жизни позволять держать себя за бицепс, который Нил не в состоянии обхватить одной рукой. И вообще, ты ужасный тормоз, ведь уже давно можно было подкараулить его возле пожарной части и грохнуться в обморок посреди улицы, а ты!.. Самое ужасное, отвратительное и мерзопакостное во всей этой ситуации то, что в итоге Элисон оказалась права в одном единственном пункте, а значит, все остальные начинают нанизываться на сослагательное «а вдруг…», словно бусины на нитку. Эндрю остался, Эндрю сказал ему прыгать, Эндрю обещал поймать, и Эндрю держал его в своих руках, на мгновенье сжав пальцы в успокаивающем, ласкающем жесте, словно говоря «все позади». Нил не просил ловить его, не стал разыгрывать даму в беде и даже не специально залез на это бестолковое дерево. А Эндрю, и как ему только совести хватило, остался и помог. Нил несется следом, почти не думая. — Погоди, — он нагоняет Эндрю через пару метров. Забытый пакет с продуктами тоскливо смотрит ему вслед. — Давай я… Может… — мысли путаются, больше увлеченные в ожидании вздернутой бровью, которая в закатном свете кажется золотистой. — Разрешишь тебя поблагодарить? — столб слева от Нила очень соблазнительно поглядывает в его сторону — мол, удариться об меня лбом сейчас самое то! — Нет. Эндрю огибает его, будто невзрачное препятствие, и его хмурая физиономия почти останавливает Нила. Почти. — Почему нет? Я из самых чистых побуждений! — Нил притворяется, что ему частично отшибло память — забылись именно фрагменты мокрого сна, в котором его возили затылком по подушке. — Ты уже два раза меня выручил. Я хочу отплатить хоть чем-то. Давай, а? — он пятится спиной по тропинке, потому что в этот раз Эндрю не останавливается и прет напролом. Может, дома его кто-то ждет? От этой догадки Нилу тут же становится так паршиво, что он умудряется прозевать лунку в земле и опасно накреняется назад. — Как ты дожил до своего возраста? — вдруг серьезно спрашивает Эндрю, по-настоящему сбитый с толку. — Ну вот. Уже третий раз, — ладонь, схватившая его за запястье, вновь сжимается, но теперь в этом жесте мало от утешительной мягкости, Нила скорее предупреждают. Смотреть под ноги или заткнуться — это уже другой вопрос. — Ты голодный? Я знаю хорошее кафе недалеко, всё за мой счет, — и не важно, что сутки назад Нил жертвенно клялся самому себе, что следующую неделю проведет в обнимку с куриным бульоном и пресными сухарями. Он готов проехаться трактором по собственным обещаниям, растеряв последние остатки принципов, если это значит, что Эндрю согласится. Но тот непреклонен. — Ну хоть позволь кофе тебя угостить. Или ты больше любишь чай? — Эндрю, наконец, останавливается, выдыхая устало и с видом, с которым родители обычно говорят «ладно, бери что хочешь, только отвянь уже». — С первого взгляда ты не кажешься таким упрямым, — замечает Эндрю. Нил пока не понимает, всерьез он злится или только для профилактики, но его угрожающе сдвинутые к переносице брови придают ему такой горячий вид, что Нил решает просто получать удовольствие. — А я полон сюрпризов. Кофе или чай? Эндрю заказывает сахарную бомбу, от одного вида которой Нил боится загреметь в больницу с подозрением на диабет, и позволяет развести себя на непринужденный разговор, из которого становится известно, что дома Эндрю ждет только кошка, он работает сутки посменно, а потом два дня откисает дома, ему двадцать семь и в пожарные его занесло, потому что в детстве у него на кассете был только мультик "Чип и Дейл", который он пересматривал едва ли не каждый день. Нил подозревает, что это не единственная причина, но взамен лишь щедро делится подробностями своей жизни: он пашет пять на два, в его квартире умер даже кактус, и он ни разу не смотрел фильмы о программистах, просто ему нравилась информатика в школе. Когда пустой пластиковый стаканчик летит в урну, а Нил с осторожностью проверяет, не станет ли брусничный чай фатальной ошибкой для его поджелудочной, его дом уже маячит вблизи. Эндрю живет на две улицы вверх, у него есть понтовая машина, и когда он хочет спать, у него забавно дергается правое веко и морщится нос, если он зевает. Пока Нил неловко мнется возле своего подъезда, сжимая в руках набитый мечтой диетолога пакет, он уже уверен, что влюблен. Безоговорочно, крепко, до-смешного яро и искренне. Он думает обо всех пустых знакомствах, которые так или иначе приводили к подобию романтики или сексу, вспоминает, как просыпался в чужой постели, в спешке искал свои вещи и делал ноги, переключая телефон на беззвучный режим. Размышляет, был ли хоть какой-то смысл в чувстве вины, которая пожирала его изнутри, когда он осознавал, что хладнокровно использует живых людей в качестве антистресса, способного на несколько дней отключить фоновую тревогу в голове. Задается вопросом, стоило ли так убиваться, когда очередной партнер вновь оказывался не тем, а симпатия, спровоцированная суррогатом страсти, затухала, будто выгоревшая спичка. Нил может дать голову на отсечение, что в постели Эндрю Миньярда он был бы готов провести всю оставшуюся жизнь. Поэтому ему ничего не стоит дернуть рычаг тумблера, отвечающего за честность и мораль. Заглушить писклявый голос совести, скандирующий "так нельзя!". Перейти в режим скрытого наступления, увидев, как Эндрю впервые за все время мешкается, когда Нил застенчиво просит его номер. — Ты же видишь, я жуткий растяпа. Я был бы о-о-очень благодарен, если бы в трудной жизненной ситуации я мог бы позвонить человеку, которому доверяю всего себя, — Нил надеется, что выражение очаровательной наивности, которое не раз вытаскивало его из переделок юности, дается ему с таким же успехом, как прежде. Он доверчиво хлопает ресницами и немного дуется, нервно заводя руки на спину. Либо Эндрю слишком сонный после смены, чтобы раскусить его, либо удача соизволила, наконец, улыбнуться Нилу, потому что его герой закатывает глаза и требовательно протягивает ладонь, куда он резво вталкивает мобильник. В конце концов, Нил всю жизнь ждал этого парня, как можно размениваться на сомнения и порядочность?