Осторожно, пожароопасно!

You make me wanna make you fall in love! Oh, late at night, I'm thinking 'bout you. Wanna try out my fuzzy pink handcuffs? Oh, I hear you knockin', baby, come on, love!

Нилу нравится собирать мебель. А что, почти терапия! Сидишь себе, крутишь болты и шурупы, и вот, из бездушных кусков лакированного дерева уже вырисовывается будущий шкаф, куда ты вполне с душой будешь загружать шмотки, которые раньше ютились на спинке стула, сушилке и письменном столе. На фоне бурчит спортивный комментатор — Нил оставил телевизор на рандомном канале, где не крутят стотысячное реалити-шоу о поиске вечной любви или слащавые комедии. Главное, чтобы про это не узнала Элисон: она ведь убеждена, что Нил ничего не смыслит в романтике и искусстве соблазнения, поэтому ему было бы полезно на досуге устроить марафон ромкомов. Ей до фени, что Нила от них тянет в сон через десять минут после начала фильма. «Как ты иначе будешь охмурять своего пожарника?», требовательно поинтересовалась она, когда Нил, едва дотерпев до вторника, на радостях выложил ей все подробности их недавней встречи с Эндрю. Она послушно изобразила радость, стараясь не слишком демонстрировать самодовольство — в очередной раз ее слова, сказанные в порыве пьяной горячки, оказались истиной в последней инстанции. У Нила хватило совести ее поблагодарить, но вскользь и набивая рот бананом, чтобы она окончательно не зазналась. Она выудила из него даже нелепые факты про то, в какой одежде был Эндрю, с чем именно он взял кофе, чтобы количество сахара в нем именовалось «лошадиной дозой», и что конкретно Нил написал ему тем вечером, запуская гениальный план по соблазнению. И вот здесь он стопорится. — Ты что, до сих пор не написал ему? — вид у Элисон делается такой скандальный, что Нилу даже неловко. Она отрывается от чизкейка, и изумленные глаза ее напоминают идеально круглые ягоды голубики, от поглощения которых подруга отвлеклась, словно ей кусок в горло не лезет из-за того, что Нил такой тормоз. — Как-то стрёмно писать без повода, — признается он, ворочая ложкой в остатках холодного чая. — Приехали! — Элисон возмущенно вскидывает руки, явно демонстрируя всему офису, что они обсуждают что-то крайне интересное и крайне выставляющее Нила полным идиотом. — Ты будешь ждать до китайской Пасхи удобного случая? Пока очередной кот на дереве не застрянет? Или подпалим что-нибудь по дороге домой? — Смешно, — комментирует Нил с каменным лицом. У выражения смертельной скуки две цели — чтобы Элисон стало стыдно за неуместные напоминания, и чтобы все вокруг посчитали, что она драматизирует, реагируя на его слова. По правде говоря, он действительно не собирался писать Эндрю до тех пор, пока не подвернется случай. Эйфория, которая щекотала нервы, когда он вспоминал их вынужденные объятия и пялился на заветные цифры в собственном телефоне, быстро испарилась уже тем же вечером, а на ее место услужливо притопали смущение и унижение — чтоб не скучно было, на вот, мол, весь букет эмоций, которые были атрофированы у тебя последние пять лет. Нил даже предполагать боялся, каким неуклюжим и беспомощным болваном он выглядел в глазах Эндрю. Единственным адекватным решением было вовремя разыграть святую невинность и выпросить у него номер телефона. Именно тогда Нил чувствовал себя в своей тарелке — потому что врал, разумеется. И возможно, потому что зубчатые шестеренки в его голове в кой-то веки избрали центром своего внимания не вздувшиеся бицепсы под чужой толстовкой, а попытки выставить своего хозяина в наиболее удачном свете. Нил с таким усердием предавался самобичеванию, что руки до окошка сообщений у него так и не дошли. — Наивное создание, — улыбка Элисон напоминает ему кровожадную усмешку маньяка из недавнего выпуска новостей. — Беспомощность — это прекрасно, беспомощность — это то, что нам нужно! — Нил считает попытку успокоить его провалившейся, но предпочитает умолчать об этом. Он был бы не против, скажи она, что любой нормальный человек на его месте поступил бы точно так же, за исключением, может, Кевина, которому в любой ситуации надо разыграть из себя либо мать Терезу с тягой к спасению всех ущемленных, либо звезду старого Голливуда, из которой на старости лет драматичность сыплется вместе с песком. — Разве не подозрительно будет, что я каждый день умудряюсь найти приключения на задницу? — с сомнением интересуется Нил, в очередной раз опасаясь вот так просто идти на поводу Элисон, которая генерирует ему образ наивного дурачка за десять минут, остающиеся от их обеденного перерыва. — Подозрительно? — подруга холодно вскидывает бровь идеально четкой формы. — Это твоя жизнь. От идеи «случайно» отправить Эндрю сэлфи из душа, сделанные с идеально выставленным светом и демонстрирующие его тело с наилучших ракурсов, он сразу отказывается, как бы заманчиво она ни звучала. На предложение часами околачиваться возле пожарной части после работы, якобы он просто мимо проходил, Нил тоже не соглашается. Сценарии нелепых встреч сыплются из Элисон, словно из рога изобилия. Он перестает слушать на варианте «упасть в бассейн, который зажигается прикольными лампочками на проспекте, предварительно откопав в шкафу миниатюрные шорты и полупрозрачную майку». — На улице 15 градусов, — напоминает Нил. — Если я в современном мире терплю месячные, каблуки и эпиляцию, ты не растаешь, если простоишь три минуты полуголым, жалобно хлопая глазками. Справедливо. Нилу нечего возразить. Но сразу становится ясно, что надеяться дальше на Элисон нельзя — он ценит ее помощь и участие, но почти все ее предложения слишком расплывчаты, банальны или очевидны в своем обмане. Нил бы мог, разумеется, помимо безобидного описания их встречи рассказать, впечатление какого человека произвел на него Эндрю. Что помимо бесспорных внешних достоинств он очень добрый, отзывчивый и бескорыстный, что он легко выходит из себя, но не позволяет злости затуманить разум, что он не так смешно шутит, но из-за его вечно серьезного выражения лица, даже простой намек на юмор заставлял Нила икать от смеха. Что между ними промелькнуло что-то — едва ощутимое, невесомое, искрящееся надеждой и трепетом, — и теперь Нил боится это что-то упустить до нервного тремора в пальцах и болезненных кульбитов тревоги в животе. Он ощущает себя ребенком, вцепившимся в понравившуюся игрушку в детском магазине. Денег у него нет, мама затерялась в соседнем бутике, и Нилу только остается надеяться, что никто не заметит, как он прячет плюшевого лисёнка под курткой, пятясь к выходу. Он знает, что брать без спроса чужое плохо, но это — не чужое, это его! Он заметил лисёнка сразу, как зашел в магазин, а все остальные дети, разинув рты, глазели на кукол Барби и фигурки «Мстителей», поэтому, естественно, не заслужили его. И теперь Нил посадит лисёнка на подушку на своей кровати, будет укладывать его рядом перед сном, таскать в рюкзаке в школу, показывать любимые мультики и крепко сжимать за лапу, когда становится страшно от криков с первого этажа. Лишь бы только свистнуть его домой! Каждое неосторожное движение может обернуться катастрофой. Поэтому из всего потока гениальных задумок Элисон Нил выхватывает только нейтральное предложение начать общаться по переписке. Он не решается пуститься в подробности, где распишет, как тонко и аккуратно ему нужно подбивать к человеку вроде Эндрю клинья, но Элисон на удивление покладисто соглашается. — Скука смертная, но может сработать, — пожимает она плечами, закидывая в рот ягоду. За ее спиной Нил видит, как дверь кабинета с вычурной подписью «босс» распахивается. Он уже как пятнадцать минут должен корпеть над тестированием нового программного обеспечения. — Ичиро тащится, — булькает Нил, сливая остатки чая в соседний кактус — теперь горячо любимый их аналитиком. Обычно он не такой резвый в стремлении работать, но сегодня ему нужно отпроситься пораньше и принять доставку мебели. В которой Нил теперь с усердием ковыряется, разложив инструкцию, отвертки и шурупы вокруг себя, словно производит таинственный магический обряд, обещающий сократить бардак в его квартире на целых полтора процента. Телефон на подлокотнике дивана звенькает, и Нил тут же откладывает деталь шкафа, хватаясь за гаджет, которым раньше обычно пользовался для того, чтобы отправлять Кевину статьи из желтой прессы, где бесконечно спекулируют на тему, нет ли у него тайного внебрачного ребенка с университетских времен. «Выходной», односложно отвечает Эндрю, когда Нил интересуется, кого в планах сегодня доставать из горящих небоскребов. Они общаются несколько дней без перерыва — диалог то затухает, если Эндрю работает, то возобновляется с новой силой, если Эндрю в настроении тешить его надежды и самолюбие. Нил начал с того, что отправил фото обнаглевшей живности, которую в начале недели снял с дерева. Она вальяжно расположилась там же, где Нил, отважно рискуя своей жизнью и здравомыслием, ее спас. Кот посмотрел на него предупреждающе — мол, в этот раз не смей за мной лезть и нарушать мой покой. Не очень-то и хотелось. Нил решил эксплуатировать неблагодарное создание и в очередной раз использовать его как повод завязать разговор. «Ты только выше двух метров не карабкайся», прилетело в ответ через несколько минут. В груди у Нила большим мыльным пузырем надувалось искреннее, головокружительное счастье. Эндрю даже не спросил, кто и зачем ему пишет, просто легко подхватил диалог, будто изначально знал, что Нил начнет донимать его смешными фотографиями кошек из твиттера и мемами про сексуальных пожарных. Значит, он не забыл, значит, думал о нем, значит, не хотел, чтобы Нил грохнулся с дуба и долбанулся головой. Как в такого не влюбиться? «Везёт», отвечает Нил, хотя он тоже отдыхает, ведь сегодня суббота и Ичиро еще ни разу не прислал ему письмо на электронку с требованием срочно обновить данные на сайте в разделе цен, которые — Нил знает, — он принципиально оставил на последний момент и благополучно забыл. Не верится. Даже как-то обидно будет не вытянуть максимум из их общего выходного. В конце концов, Эндрю отсыпался в среду, и Нил даже не прислал ему ни одной ссылки на очередную забавную историю пожарных с реддита. И нет, там не было статьи про то, как один из спасателей через пять лет отмечал годовщину знакомства со своей женой, которую вынес из горящего торгового центра, на Бали. А если и была, Нил ее скинул по чистой случайности. Пока он лихорадочно раздумывает, стоит ли ему в очередной раз потерять совесть, телевизор переключается на новости и вещает про госпитализацию семейной пары, которая стала жертвой утечки газа. Нил резко поворачивается к экрану. Так нельзя, конечно. И добряков этих жалко — с виду приличные люди. Но у Нила в квартире правда странно пахнет последние пару дней. Он подозревает, что виной этому овощи, которые Жан заставил его купить, едва услышав про отравление. Оправдание «я от них тоже блевать буду, просто по другой причине» друг стойко проигнорировал. Нил сфотографировал забитый морковкой, баклажанами и брокколи холодильник, чтоб Жан отстал, и больше ни разу к ним не притронулся. Но мало ли что. Утечка газа это серьезно, вообще-то! На часах пять вечера. Все, кто к этому моменту не успели выспаться после ночных смен, пусть ознакомятся с понятием тайм-менеджмента, которым так обожает донимать сотрудников Ичиро на деловых совещаниях. «У меня так странно в квартире пахнет». «Небось мышь сдохла. Передоз бананами и апельсинами». Нил недовольно хмурится. Он ест не только фрукты. Да, с недавнего времени он исключил из своего рациона китайскую еду, но сегодня, например, был творог. А Эндрю почему-то запомнил, что он ужасный привереда в еде и теперь постоянно тыкает его в это носом. Видимо, Нил у него пока в роли второго кота, новый уровень разблокируется позже. Нил шлет смеющийся смайлик, чтоб было не совсем подозрительно. «Нет, будто газом». Эндрю несколько минут молчит, хотя Нил видит, что сообщение прочитано. Может, ему все равно. Он же не газовщик. «А у тебя конфорка выключена?» Можно было, конечно, возмутиться, что он не настолько еблан, но сам виноват, что разыграл из себя непроходимого тупицу, когда выпрашивал чужой номер. Наверное, Эндрю его так хорошо запомнил, потому что долго ломал голову над вопросом, кто вытаскивал Нила из дерьма до их встречи. «Ага, все выключено» «У тебя не утечка?» Нил триумфально лыбится и ловит свое злорадно-довольное выражение лица в экране потухшего мобильника. Надо что ли потренировать какую-то обворожительную улыбку, а то этот ужас папашиных генов отпугнет даже мистера «Чип и Дейл спешат на помощь». Дальше все происходит на автомате. Нил отправляет несколько запутанных, растерянных сообщений, будто он знать не знает, как именно воняет газом, жалуется, что в субботу вечером газовщиков, наверное, не дождешься, и вообще, что-то у него голова кружится, он пойдет приляжет. Эндрю требует его адрес и пишет, что будет минут через двадцать, а Нил пусть ищет, где у него прохудились шланги. Это оказывается настолько легко, что ему даже немного стыдно. Может, правда стоило рухнуть в фонтан и не заморачиваться? Нил готов послушно выполнять все, что ему говорит Эндрю, пусть и в более горизонтальном положении, поэтому он несется на кухню проверять — правда не наличие утечки, а имеется ли в его квартире что-то сладкое. Он сомневается, что Эндрю будет в восторге от засохших крэкеров, поэтому оформляет доставку шоколадных пирожных и пирога с персиками, скрипя зубами и кроя матом в край охуевшие магазины, завышающие цены втридорога во время час пика. Его возмущения занимают пять минут, а значит, на уборку остается десять, а на то, чтобы привести гнездо на голове в порядок и надеть что-то приличнее потертых треников — вообще всего пять. К моменту, когда Эндрю звонит в домофон, Нил пытается без ощутимых потерь достать расческу из медных кудрей. На нем уютные домашние шорты, светло-голубая футболка, между прочим, даже не сильно мятая, и тапочки с заячьими ушами, которые Элисон вручила ему на прошлое Рождество. Он не успевает скинуть образ ей на одобрение, потому что мчится в коридор, едва не снося косяки по пути. Распахивая дверь, Нил, как самый настоящий кретин, в первую очередь цепляется поплывшим взглядом за проклятую родинку над губой. Он пока не так хорошо знаком с Эндрю, не успел выучить и половины выражений, которое способно выдавать его небогатое на эмоции, но такое красивое лицо, однако очень хочется думать, что беспокойство в заломе хмурых бровей ему не мерещится. — Ты уже надышался, что ли? — гаркает Эндрю, щелкая пальцами у него перед глазами. Нил слегка отшатывается, освобождая проем. Разумеется, он неизвестно сколько времени просто стоял на пороге и пялился. Только настоящее отравление газом, которого в ближайшем будущем не предвидится, может спасти остатки его репутации. — Спасибо большое, что приехал, — сбивчиво булькает Нил, запуская Эндрю в квартиру и помогая определиться, куда пристроить кожанку. Его рыцарь шумно и раздраженно выдыхает, и Нил слышит, как воздух вырывается из его легких быстрым, неровным темпом, словно после изнурительного бега. Он сюда на лошади прискакал? — Ты нашел место утечки? — на любезности Эндрю не разменивается. Кинув куртку на вешалку, он топает в гостиную, а затем сам ищет дорогу на кухню, даже не обращая внимания, что у Нила, вообще-то, чистота и порядок — никаких разбросанных по углам шмоток, никаких случайно завалявшихся под диваном носков, даже гигантский клубок из зарядок, провода от телевизора и тройника распутан. И, между прочим, голубая футболка и белые шорты очень красиво акцентируют внимание на оттенке его глаз. Это ему однажды Элисон сказала, пока они шатались по магазинам. Выходит, он зря запомнил? — Шланги все целые, — с готовностью докладывает Нил, пока Эндрю вошкается на его кухне, заглядывая в шкафы и каждый пыльный угол, до которого руки добраться не успели ни сегодня, ни в любой другой день с момента, как Нил въехал в эту квартиру. — А в ванной? — А? — Нил поспешно отрывает взгляд от аппетитно обтянутой джинсами задницы. Эндрю поднимается с корточек, разминая плечи. Под кожанкой у него оказалась майка-безрукавка — не самый уместный выбор, что в очередной раз подпинывает совесть и доказывает, что Эндрю спешил и явился к нему прямо так, «в домашнем», наверняка переживая, что он тут уже валяется без сознания. Нил бы, может, сделал вид, что ему стыдно, но когда таращишься на такие бицепсы, особых угрызений совести испытывать как-то не получается. — Да-да… Там тоже все хорошо, — хрипло бормочет Нил, скашивая взгляд на предплечья, туго обтянутые черными повязками. По правде говоря, он уже забыл, о чем его спрашивали, и готов ответить согласием на все что угодно. Разумеется, если вопрос будет задан одним конкретным человеком. — Ты вообще уверен, что пахло газом? — Эндрю подозрительно щурится. Нил тупит глаза в пол, но и там его ждет ловушка — в отражении кафеля мускулистые бедра кажутся просто необъятными. — Ну, вроде как, мне показалось, что, наверное, да. Как-то раз, будучи с матерью в бегах, они выкрутили конфорки в доме, где остановились на несколько дней, потому что знали, что за ними следят. Пришлось выждать около пятнадцать минут, пока прихвостни отца не прокрались внутрь, а они с Мэри — наружу. Когда кто-то пальнул из пистолета, дом взлетел на воздух. Запах газа, от которого слабели руки и голова кружилась, словно на шарнире, провоцировал у Нила рвотный рефлекс еще года полтора с этого происшествия. Но если бы сейчас правда завоняло газом, Нил не уверен, что обратил бы внимание. Эндрю выдыхает вновь — в этот раз как-то устало и безнадежно. Как будто все это — жуткая нелепица, и он не знает, как дальше поступить с недотёпой вроде него. Но движения его становятся более плавными и спокойными, а напряжение вытекает из широких плеч, будто из стремительно сдувающегося воздушного шара. Будто он отчасти рад, что все это оказалось неправдой. Будто то, что Нил выдернул его к себе в выходной без повода, гораздо лучше, чем если бы этот повод был. Эндрю принимается искать вновь. Принюхивается на манер пса-ищейки, роется на полках и, наконец, добирается до холодильника. Кухня у Нила небольшая, поэтому он неловко мнется в проходе, стараясь не сильно откровенно залипать на том, как двигаются мышцы спины под черной майкой, как блестит в свете лампы золотистая цепочка на мощной шее, как переливается колечко у Эндрю в правом ухе, подмигивая из-за светлых волос. Весь он кажется сотканным из закатного солнца, воровато пробирающегося сквозь криво зашторенные окна — теплый, отливающий янтарным цветом, до смешного идеально вписывающийся в узкое, уютное пространство старой кухни. Подлое сознание подкидывает Нилу картинки, в которых Эндрю возится здесь же по абсолютно другой причине — переворачивая подгоревшую яичницу у плиты; закручивая прохудившийся кран, который брызнул Нилу на любимые рыжие носки утром; вжимая его бедрами в столешницу так сладко и крепко, что из глаз сыплются искры, а в животе мучительно закручивается возбуждение, которым хочется толкнуться ближе, плотнее, сильнее– — Сколько они уже тут лежат? — Эндрю демонстрирует ему пакет с потекшими брокколи. Нил выныривает из горячих фантазий с болезненным уколом стыда. Из холодильника жутко несет, брокколи превратились в мерзкое зеленое месиво, на лице у Эндрю — выражение с трудом сдерживаемой ярости. После таких обычно либо до звезд перед глазами втрахивают в матрас, либо выбивают зубы, и что-то ему подсказывает, что до пункта номер один Нилу еще пилить и пилить. — Ой, — Нил хмурится, пуская в ход все навыки актерского мастерства, которые оттачивал еще в присутствии дотошной матери. Возможно, впервые в жизни он рад, что она не скупилась на подзатыльники, когда в его перфомансах не хватало надрывного драматизма. Беспомощная растерянность на его лице смягчает чужой гнев, но лишь на толику — Эндрю недовольно поджимает губы, пытается что-то решить в своей красивой умной голове, которая пылает золотым ореолом в закатном свете, и молча отправляет водянистую кашу в мусорное ведро. — У тебя там, — он кидает сердитый взгляд на холодильник, — всё пропало нахер. Продукты испортились. Их нельзя есть, — объясняют Нилу, как будто он собирался. Даже под дулом пистолета не мечтайте, мистер Моро. — И мусор нужно вынести как можно скорее, иначе скоро тебе начнет казаться, что воняет не газом, а трупом, — Нил покладисто кивает и даже умудряется состроить виноватый вид в надежде, что аура нашкодившего кота поумерит чужой гнев. Про то, что запах трупов совсем не похож на скисшие брокколи, он предпочитает умолчать. Должна же в нем остаться какая-то загадка. — Как неловко получилось, — сконфуженно тянет Нил, глядя на слегка смущенное лицо своей влажной мечты из-под вьющейся челки. Эндрю вдруг кажется слишком огромным и неповоротливым на маленьком островке его кухни, слишком жестким и неуклюжим, будто не знает, куда себя деть, когда на него смотрят так. Не зря Нил, как полный дебил, тренировался всю неделю, едва не заработав косоглазие, под бдительным контролем Элисон. — Прости, что дернул в выходной… — Ладно, проехали, — отводя сердитый взгляд, ворчит Эндрю, и уши у него алеют так очаровательно, что Нил еле сдерживает восторженный писк — естественная реакция на зевающих щенят или застеснявшихся мужиков, которые одним складным движением могут перекинуть тебя через бортик балкона на тридцатом этаже небоскреба. — Главное, что у тебя нет утечки. И, надеюсь, отравления, — Нил не уверен, что застенчивая улыбка на его лице не походит на насмешливый оскал. Приятно, когда образ недалекого придурка на себя примеряет кто-то другой. — Ну, теперь-то ты обязан позволить мне тебя поблагодарить, — без зазрения совести приступает Нил к основной ступени плана, где он соблазняет Эндрю ароматным пирогом и изгибом талии, обернутого сексуальным фартуком. — У меня тут как раз пирожные завалялись… — Ты что, до сих пор его не собрал? Пока Нил пытается совсем неподозрительно накрыть стол к чаю, Эндрю бесцеремонно топает в гостиную, где посреди комнаты с гордостью восседает полу-шкаф. Запихивая недовольство туда, где сейчас должен находиться чужой чле— в общем, куда подальше, Нил откладывает коробку с пирогом в сторону и несется на басистый голос. Да, он демонстрировал Эндрю свои успехи в сборке мебели около двух часов дня, но с того времени он вообще-то успел еще потупить над переводом на русский, взбеситься на всех в твиттере, посмотреть документалку про дельфинов и три раза безуспешно заставлял себя пойти выгрести из холодильника биологическое оружие массового поражения под названием пропавшие овощи. — Шкаф-то? Да там делов… — Нил резко прерывается, наблюдая, как Эндрю с умным видом пялится в инструкцию по сборке мебели. На шведском. Рука его безотчетно растирает затылок и шею, словно он не может долго стоять смирно без дела, ему всегда нужно быть занятым, что-то мастерить, кого-то вытаскивать из горящих зданий или искать, откуда воняет газом. Нилу это так сильно напоминает свою бесконечную беготню от каждой тени, включая собственную, лишь бы не допустить лишней мысли в голове, что он тут же меняет тактику. И то, как растягивается майка у Эндрю на груди, когда он тянется к очередной полке, здесь совсем ни при чем. — Что-то я туплю, — напропалую врет Нил, осторожно подкрадываясь ближе. Эндрю недовольно цокает, качая головой. Давай-давай, еще повыебывайся, мечтательно загадывает Нил, с невинным видом раскачиваясь на пятках. — Ну, вот и сказал бы сразу, — бормочет Эндрю, решительно усаживаясь на пол. Нил судорожно рыщет по сторонам. Может, еще гардину незаметно опрокинуть? Он бы подержал стул, пока Эндрю прикручивал ее обратно к стене, понаблюдал за работой. На уровне ягодичных мышц, желательно. — Херня какая-то написана, — Эндрю откидывает инструкцию и хватается за шуруповерт. Зря он так про шведский! Нил в Стокгольме прожил аж три месяца, когда ему было двадцать. Они принимаются за перегородки: Нил придерживает детали, пока Эндрю скрепляет их между собой и прикручивает к корпусу. Одна из полок кажется подозрительно корявой, определенно не на своем месте, но Нил молчит в тряпочку. Хотя вскоре начинает прикидывать, нужно ли будет разбирать шкаф после Эндрю, учитывая, с какой уверенностью он игнорирует несчастных шведов, умоляющих сначала установить заднюю стенку для устойчивости конструкции. Но Эндрю, похоже, действует по собственной логике: у него, вообще-то, шуруповерт — у шведов только инструкции. Нил наблюдает, как та самая, криво вкрученная не на свое место полка окончательно закрепляется гвоздями, и думает, что потерпит, если она будет постоянно накреняться в бок или вообще нахуй слетит, главное, чтобы Эндрю не переставал напрягать мышцы рук, пока орудует шуруповертом, и словно бы нехотя отвечать на вопросы, которыми Нил ненавязчиво пичкает его, пользуясь случаем. Нет, Эндрю терпеть не может спорт и рано вставать, а пробежки по утрам окончательно его бы доконали; да, у него была куча ложных вызовов, включая старушку, которая перепутала скорую с пожарными; нет, его никогда не выносило взрывной волной и «не смей проверять, каково это»; да, у романтических комедий есть шанс, и чем они несуразнее, тем лучше; нет, он не кайфует от запаха дыма и стейки предпочитает прожарки медиум. — Ты всегда столько болтаешь? — интересуется Эндрю, наверняка пытаясь выглядеть недовольным, но Нил-то видит, как у него грудь раздувается колесом от гордости. Шкаф собрал, ну молодчина! Предложить поздравительный секс или рано? — Почему бы и не поболтать с человеком, который дважды спас мне жизнь. И шкаф собрал, — доверчиво хлопает ресницами Нил, нагло играя на чужом комплексе героя. От желания схватиться за крепкое плечо с придыханием «ого, какой ты сильный…» он удерживается только с божьей помощью. — Я не выпущу тебя из квартиры, пока ты не поешь, — угрожает он вместо этого, отряхивая выпачканные в стружке руки о шорты. Эндрю так горд собой, что даже не сопротивляется, когда его вновь утаскивают на кухню и усаживают за полунакрытый стол. Сытый и не занятый сборкой шкафа из Икеи, он кажется более разговорчивым и даже позволяет Нилу думать, что он смешно шутит. Но и тут Нила ждет подвох — все его попытки флиртовать непременно воспринимают как повод для смеха. Эндрю такой же непрошибаемый, каким кажется на первый взгляд, со всей этой грудой мышц и хмурым взглядом. Подозрения в том, что он оборачивает прямое кокетство в юмор, потому что уже по уши в кого-то втюрился, отзываются в груди неприятным скрежетом и разочарованием таким горьким, что Нилу бы даже самому себе не хватило наглости врать, что вся сегодняшняя выходка — лишь безобидное прощупывание почвы. Он не экспериментирует и не раззадоривает Эндрю глупыми репликами ради праздного интереса, он собирает подробности его жизни по крупицам, и каждая следующая заставляет сердце замирать все тоньше и беззащитнее, а низ живота поджиматься все слаще, и когда Эндрю начинает постоянно отвлекаться на телефон, Нилу почти стыдно за жгучую волну ревности. — Боишься, что опоздаешь на свидание? — он хочет обернуть это в очередную шутку, Эндрю ведь упорно этим весь вечер занимается, пусть и здесь подыграет. Нил никогда не думал о себе как о диком собственнике, вероятно, потому что до этого никогда и не желал чего-то настолько же сильно и яро, как Эндрю Миньярда. «Ты жуткий упрямец, ты в курсе?», протянул он Нилу, когда тот наотрез отказался признавать превосходство команды «Барсов» над «Шершнями», где числился Кевин. Ему так и хотелось отшутиться бредом про знаки зодиака, которым промывает мозг Элисон — неужели он первый Овен в жизни Эндрю? Но впервые за долгое время вопрос, пусть и риторический, прозвучал серьезно и как-то ласково-безнадежно, словно слепое упрямство Нила должно было стать отправной точкой для момента, когда у Эндрю окончательно поедет крыша. Это почти льстит. — Я не хожу на свидания, — отрезает Эндрю таким тоном, будто свидания — это смертельная болезнь, которая лишила жизни всех его родственников и любимого хомяка. — Мне нужно забрать брата со смены в больнице. — Почему не ходишь? — Нилу почти совестно за настойчивое любопытство, но удержаться он не может: решается судьба их свадьбы и оформления опеки над вторым котом, в конце-то концов! Эндрю вдруг смотрит на него так открыто и испытующе, словно все это время видел его насквозь. Нил пытается отделаться от ощущения ледяного ведра, которым его окатили с головы до ног. И молится, чтобы предмет его обожания не выдал что-то в духе «Потому что встречаются только придурки вроде тебя, которые считают, что нелепыми подкатами можно затащить меня в постель, занимаясь при этом грязным манипулированием». Нил знает, что Эндрю спит с мужчинами: они обсуждали персонажей «Игры Престолов», которых он два раза случайно видел по телевизору, с рвением, вряд ли свойственным исключительно гетеро, но спать — не то же самое, что представляется Нилу, когда он думает об Эндрю. По крайней мере, это точно не всё. — Потому что отношения — не моя тема, — слишком коротко и туманно, и чашка с противным зеленым чаем у Нила в руках вот-вот грозится треснуть. Он вдыхает поглубже, как будто под толщей воды это имеет хоть какой-то смысл. — Никто не может вынести твою кислую физиономию и привычку контролировать всё на белом свете дольше тридцати минут? — Типа того, — Эндрю хмыкает, поднимаясь. Нил ему завидует — собственные конечности будто налились свинцом, а в горле что-то подозрительно напоминает унизительный ком. Не будет же он до трясучки доказывать, что не против кислого ебальника и если его прикуют наручниками к спинке кровати. — Спасибо за чай. — Я провожу, — бурчит Нил и плетется следом, даже не заботясь о том, что разочарование наверняка явно отражено у него на лице и в грузной медленной походке. Трахаться без обязательств с человеком вроде Эндрю Миньярда — он заранее знает, что это убьет его. И лучше даже не лезть туда, какими бы надеждами ни кормило его самолюбие. Эндрю прощается сухо и скомкано, словно жалеет, что повелся и рассказал что-то личное. Нил бы нашел милым, что он так печется о его комфорте, но настроение не то; он боится не сдержаться, благодаря в сотый раз, и спросить, как так вышло, что до сих пор никто не нашел в нем больше очевидно положительных черт на фоне того, что он не желает улыбаться без повода. Но вдруг осознает, что опасается ответа. Опасается, что вскроется нечто страшное и рассыплет его карточный домик слепого обожания и мечтательной влюбленности в пух и прах. А он так прикипел к ним. Квартира кажется ему пустой и тихой, собранный шкаф — уродливым напоминанием провала. Он выключает назойливый телевизор, хватает наушники и надеется, что если будет нарезать круги по спортивной площадке до изнеможения, у него не останется сил на то, чтобы думать об этой невыносимой рези в груди.

***

— Господи, ну и бред, — Элисон отрывается от заполнения отчета, чтобы зыркнуть на Нила со смесью раздражения и удивления. Он сразу недовольно хохлится, будто замерзший воробей, который собрался качать права у голубя. — Из-за того, что мистера «Моя задница крепче, чем эта пожарная каска» никто не собирается терпеть из-за обсессии на контроле, ты не обязан упускать любовь всей своей жизни. Ты книжки вообще хоть раз читал? Герой должен пройти все испытания на пути к сердцу принцессы. А ты даешь заднюю уже после первой проблемы. — Хуевые у тебя ассоциации, — морщится Нил, потягивая горький остывший кофе. Всё не слава богу — на почте три гневных письма от Ичиро, их аналитик бдительно следит, чтобы никто не слил остатки противной жижи в кактус, а у Нила затяжная стадия разбитого сердца. — Жан сказал, чтобы я оставил его в покое. — Жан три месяца думал, что Джереми трахается со своей соседкой по квартире, которая оказалась лесбиянкой, — Элисон удовлетворенно кликает «сохранить», — его мнение не учитывается. — Тогда нужно посоветоваться с Кевином, — упрямится Нил. — Кевин планирует медовый месяц со своим докторишкой, — Элисон прокручивается на стуле, закидывая руки за голову и сладко потягиваясь. Счастливая, дописала отчет. А ему до победного ебаться с анализом кода. А хотелось бы с … — Я — твоя единственная опция. — Звучит как угроза, — он сдается и отодвигает кофе в сторону кактуса, надеясь, что он сам как-нибудь телепортируется из пузатой чашки. — Я не хочу быть навязчивым. И не хочу переступать черты, которые он провел. — Если бы парень, которого я знаю без году неделю, пожаловался мне в субботу вечером, что у него утечка газа, я бы пожелала этому счастливчику удачи и потащила Сэта в клуб, — решительно припечатывет Элисон, — а не приперлась бы к нему домой выяснять, не потерял ли он сознание. Нил, этот парень ни за что не будет делать то, чего действительно не хочет. Разве он буквально не это написал тебе недавно? Быть не может, чтобы он мчался к тебе по первому зову и при этом не думал о том, что было бы неплохо проверить твои акробатические способности не на гребаном дереве, а в кровати. — Но секс — это не то же самое, что… — Да-да, это я уже слышала. Сэт мне когда-то тоже затирал про то, что серьезные отношения — это не для него. И где он теперь? — Это вопрос на засыпку? — Нил видел парня Элисон лишь однажды, и честно говоря, ответ «Главное, что не в тюрьме» ей вряд ли понравится. — Ведет меня в пятницу вечером в ресторан, где одна позиция стоит как вся его зарплата, — хвастается подруга, тыкая Нилу в лицо экраном с изображением ярких инстаграмных картинок, которые предлагают «незабываемую ночь в компании деликатесов и великолепного сервиса». — Поздравляю, — без особого энтузиазма бормочет Нил. Элисон посадила своего бешеного пса на прочный поводок, но ему своего хотя бы приручить для начала. — Не делай такое лицо, детка, ты слишком рано сдаешься! — подруга в поддерживающем жесте укладывает ладони ему на плечи, словно собирается выдать поучающую лекцию о том, как свести любого мужчину с ума. — Ну, или если все действительно так безнадежно, будет обидно упустить красавчика без ночи классного секса в качестве моральной компенсации. Уж насчет этого он точно не против? Нил отвлеченно мычит что-то утвердительное. Он мало слушает, что Элисон предлагает затеять в пятницу вечером. Припоминает только, что ее не будет дома, а в дело должны быть вовлечены балкон, сломанный звонок и возмутительно развратный вид. Мысли его больше сосредоточены на их последнем разговоре с Эндрю. Он дал расплывчатый, маловразумительный ответ на ясный, пусть и шутливо замаскированный вопрос. Чтобы от него отстали? Или он имел в виду именно то, что сказал? И нужно ли было тогда Нилу вот так резко, с бухты-барахты убедить его, что для него перечисленные недостатки вовсе не являются проблемой? И что ему сложно представить, как за столько лет не нашлось ни одного человека, способного заметить в Эндрю нечто большее, чем угрюмый надлом бровей и привычку разговаривать таким тоном, будто он всерьез раздумывает, не послать ли собеседника далеко и надолго. Ничей мир не распадался на атомы, когда Эндрю держал их за руку, чтоб не дать споткнуться об очередную корягу; никто не терял способность здраво мыслить, когда Эндрю удерживал их за пояс, не давая сорваться на асфальт; никто не улыбался от уха до уха посреди улицы, как городской сумасшедший, когда Эндрю присылал фотографии гигантских порций мороженого после изнурительной смены, как если бы это была единственная и самая большая радость в жизни. Никто не грезил о том, что Эндрю будет просыпаться в их постели, готовить завтрак на их кухне, раздражать ромкомами на их телевизоре. Или не был достаточно смелым и гибким, чтобы позволить этому свершиться. И Нил просто не может поверить в это. А стоило бы. Стоило бы поверить как можно скорее и послушать, какую ересь ему втирает Элисон, а не бездумно соглашаться, мыслями витая в мечтах об очередной встрече. — Ты собираешься запереть меня на балконе и уйти? — Нил не хотел, чтобы вопрос получился с таким жалобным надрывом, но поднимающуюся в груди тревогу это мало интересует. Элисон отрывается от яблочек его щек, сияние которых и так уже наверняка видно из космоса, учитывая, сколько хайлайтера она нанесла. И довольно мычит так, словно ничего страшного не происходит и Нил не подумывает позвать на помощь Сэта, который развалился у телевизора в зале. — Я оставлю тебе запасной ключ под ковриком, не смотри так, — она хватается за румяна и касается кистью кончика его носа, заставляя чихнуть. Нил сильно сомневается, что это действительно так умилительно, как звучит в ее протяжном ворковании. — Вода и сэндвич будут в ящике справа, там же мое зимнее пальто, если к вечеру сильно похолодает. — Ты думаешь, мне придется сидеть там до ночи?! — Нил возмущенно дергается, не давая ей растушевать румяна на щеках. — Откуда я знаю, как быстро до моей квартиры доберется твой принц на белом коне? — Элисон настойчиво тыкает пухлявой кисточкой ему в лицо. — А штаны-то мне хотя бы можно вернуть? — рычит Нил, грубо отпихивая раздражитель в сторону. Элисон цокает и оставляет его в покое. — Либо мои розовые лосины, либо так, — она категорично задирает нос и упирает руки в бока, — те ужасные древнеисторические джинсы, в которых ты сюда явился, не подходят для наших сегодняшних целей. — Каких целей? Чтобы Эндрю снял меня с балкона? У тебя пластинку заело, что ли? Мы это уже проходили! — сердито напоминает Нил. — Ты тогда был не в себе и не мог реализовать весь потенциал соблазнения. Дубль два. — И как я должен объяснить, что я оказался на балконе своей подруги в одной рубашке в пятницу вечером? Еще и с боевым раскрасом на ебале. — Скажи, что ты собирался в клуб, — отмахивается Элисон. — К тому же до боевого раскраса твоему ебалу как до Китая. Я просто привлекаю дополнительное внимание к достоинствам твоей внешности. — Элисон, это пиздец и абсурд! — предпринимает Нил последнюю попытку вразумить ее — безрезультатно, как и ожидалось. — Мистер Рейнольдс, иди-ка сюда! — вопит Элисон в сторону гостиной. — Без твоего непредвзятого мнения никак, — она подхватывает скучающе зевающего Сэта за руку, как только он расслабленно вваливается в комнату. Нил ощущает себя бракованной куклой Барби на витрине. Сэт делает вид, что действительно задумывается над ответом. — Прикольно, — выносит вердикт он. Нил видит Гордона второй раз в жизни, но уже сейчас может сказать, что классические костюмы он носит ой как нечасто. Пока Сэт бесконечно оттягивает наглухо застегнутый, кипенно белый воротник, Нил пытается одернуть развратную рубашку пониже. Две жертвы модных экспериментов Элисон Рейнольдс столкнулись в этот прискорбный день, обмениваясь жалостливым сочувствием во взглядах. У Сэта сегодня ночью хотя бы точно будет секс, так что его страдания куда менее значительны. — Если бы я кувыркался с парнями, ты был бы первый в очереди. — Вот спасибо нахуй, — огрызается Нил, упорно избегая своего отражения в зеркале. — Надеюсь, вас ужасно обслужат, а вся еда будет просрочена. — Тебе тоже удачи, — противно лыбится Элисон, заталкивая его на балкон. Он выжидает, пока они точно уйдут, а затем принимается искать ключи. Они оказываются, естественно, не под ковром, а за коробками с ненужной бытовой техникой — Нил помнит эти невероятные истории о потугах Элисон заняться выпечкой хлеба. Вышедшая сто лет назад из строя мультиварка с опасным треском ломится на пол, когда Нил возится под ее дном в поисках ключа. Достаточно с него унижений — мерзнуть на хило застекленном балконе он отказывается наотрез. Или не наотрез. Когда ключ входит в замочную скважину, Нил мешкается, до болезненных вспышек закусывая губу. У него никогда не было тяги к излишнему трагизму и фатальности, но любовь, видимо, действительно меняет людей до неузнаваемости (и потери последних крупиц здравомыслия), ведь он всерьез убежден, что еще один день без Эндрю может стать для него последним. Он держался всю неделю — довольствовался нестабильными диалогами в мессенджере, пытался запретить себе открывать карту со знакомой отметкой пожарной части, перед сном читал на немецком и русском, чтобы мозги вскипели и даже не думали подкладывать в сны свинью в виде воспоминаний о том, как путались солнечные зайчики в светлых волосах или лучились золотистой патокой заботливые глаза. Нил так злится на слабовольного себя, что даже забывает обложить матом Элисон, когда набирает номер Эндрю. Это последний раз, обещает он себе. Ему нужно попрощаться, даже если он не скажет это вслух. Или стоит действительно пустить все на самотек и позволить Эндрю воспользоваться эксклюзивным предложением: трахнуть его в первый и последний раз в жизни. — Что? — никаких вам приветов или на крайний случай «ало». Нил в красках может представить, как Эндрю закатывает глаза и вздыхает перед тем, как принять от него звонок. — Чем занят? — он решает слегка поцеремониться. — Вернулся из зала. Пытаюсь конфисковать у Сэр носок. — Увлекательно, — Нил крутит в пальцах ребристую коронку ключа, зажмуриваясь, словно перед прыжком в ледяную прорубь. — Можно тебя кое о чем попросить? — Ну конечно, — досадливо сопит в динамики Эндрю, — и недели не прошло, ты во что-то вляпался. — Я застрял у подруги на балконе, дверь заклинило. Тут есть ключ, но дверь можно открыть только с той стороны, — брешет Нил с уверенностью, которой бы позавидовали даже политики на предвыборных кампаниях. — Если бы ты смог вдруг приехать… — он пытается нагнать в голос тоскливой неуверенности, смущенной растерянности, — я был бы очень благодарен… Сделал бы всё, что захочешь! — Прям всё? — Эндрю беспечно шуршит посудой на фоне, и Нил уже готовится к тому, что его обнаглевшую задницу пошлют сразу после того, как посоветуют не обещать подобного криповым типам в узких подворотнях. — Ага, — бубнит Нил, искренне пытаясь не придавать дурацкой шутке лишнего значения. — Ну, скинь тогда геолокацию. Эндрю сбрасывает звонок, вот так просто и даже без грубых обвинений в том, что его собеседник — охуевший лошара. Нил несколько долгих секунд пялится в потухший экран мобильника. Эндрю должен был отказать ему, соврать, что занят, сказать научиться разгребать свои нелепые проблемы самостоятельно. Должен был рявкнуть, что в пятничный вечер у него есть дела поважнее. Как, нахрен, можно не погрязнуть еще глубже в этой настоебавшей влюбленности после такого? Тот же вопрос, но с гораздо более искренним изумлением Нил задает себе, когда на четыре этажа ниже паркуется черная «Мазерати». Эндрю неторопливо выходит из машины и тут же ищет его взглядом, задирая голову. А через несколько секунд ловит ключи, которые Нил прицельно бросает ему в руки. Когда Эндрю пропадает в подъезде, он как раз неожиданно вспоминает, что полуголый. — Мне стоит спрашивать? — Эндрю протягивает ему обе ладони, распахивая балконную дверь. Это просто ни в какие рамки. На лице у него выражение смертельной скуки, черная футболка на литых плечах растягивается и ярко контрастирует с бледной кожей, на темных джинсах сверкают и брякают серебряные цепочки. От Эндрю легко пахнет цитрусом и сандалом, волосы аккуратно уложены, и Нилу хочется выть, когда он берется за твердые теплые ладони, перешагивая порог, который разделяет чистую светлую комнату и уличную прохладу. — Я в клуб собирался. Дверь заклинило, — оправдывается Нил, отчаянно сопротивляясь желанию вцепиться в край рубашки, чтобы отдернуть ее ниже середины бедра. В большей степени у него получается лишь потому, что Эндрю держит его руки в своих, растирая от опасного весеннего холодка, который настигает город ближе к ночи. — М-м, — за то, как хриплый баритон вытягивает несчастную согласную, должны выписывать штраф. Неподобающее поведение. — Без штанов? — ну надо же, у кого проснулись таланты юмориста. — Я одеться не успел, — дуется Нил, — не полностью. А ты куда намылился? Хочешь со мной? — Нил терпеть не может клубы, обжимания с потными незнакомцами на танцполе и приторные полуразбавленные коктейли, но если это сорвет Эндрю свидание с таинственным незнакомцем, он туда не поедет, а полетит. — Не сегодня, — и опять этот «хуй-пойми-что-я-имел-в-виду» ответ. Ну, точно свидание. Секс будет сегодня у всех кроме Нила. — Тебя родители не учили не играться с дверями и замками? — спрашивает Эндрю, когда он бессознательно начинает возиться с дверной ручкой, чтобы чем-то занять освободившиеся руки. От количества косметики, которое бахнула ему на лицо Элисон, кожа зудит и наверняка отсвечивает масляным блином, по голым ногам бегут смущающие мурашки, и если Нил не вцепится куда-то пальцами, жертвой невроза непременно станет шея, ведь он обязательно попробует себя задушить. Насколько проворным и соблазнительным он чувствовал себя в их прошлую встречу, настолько глупо и неказисто он ощущает себя сейчас. И этот вопрос про родителей — просто жестокая насмешка Вселенной закопать его поглубже. Почему он не должен поддаться? — Родители научили меня только прятаться по углам, если я не хотел получить пиздюлей, и как выживать впроголодь, когда на улице минус пятнадцать, — шипит Нил, оставляя дверную ручку в покое. Если уж херить шансы, то окончательно. Он с преувеличенным энтузиазмом несется в спальню — искать джинсы. Любопытство сжирает его живьем, пока он продевает ледяные ноги в жесткую ткань. Теперь Эндрю подумает, что он напрочь ебанутый — и неудивительно, почему, — или у него опять проснется обостренное чувство жалости ко всяким обделенным? И если проснется, Нил, конечно же, не найдет в себе сил отказаться и объяснить, что никакое сочувствие и помощь с элементарными бытовыми проблемами ему не нужна, потому что он пережил вещи куда похуже, а неприятности, в которые он постоянно влипает, — это его несчастная попытка добиться взаимности. Нил с тоской вспоминает время, когда сердечные терзания были последней проблемой, которая его интересовала, пока плетется в коридор. — Идешь? — зовет он, потому что Эндрю до сих пор в гостиной, переваривает его скоропостижное признание, как несвежую рыбу, которая навсегда отбивает желание ходить мимо лавок с морепродуктами. — Я тебя отвезу. — О, значит, все-таки жалость. — Ой, не, — вяло отмахивается Нил, запирая дверь чужой квартиры, — я и так тебе испортил очередной вечер. Не хочу отвлекать от дел. Так что сам пойду, — он надеется, что кособокая, выдавленная из-под палки улыбка хотя бы отчасти напоминает дружескую учтивость. — Не пойдешь. А. А-а. Так вот о чем весь сыр-бор. Безаппеляционное заявление не дает никакого шанса на оспаривание, как и серьезный мрачный взгляд, который ловит Нил, когда Эндрю обгоняет его на лестнице на пару ступенек. Может, у него и кувыркается что-то дрожащей вибрацией внизу живота, Нил хочет побыть сложным, а еще остаться в одиночестве, чтобы всласть повариться в своем бессилии и унизительном провале. Но прежде чем он успевает продемонстрировать характер, Эндрю вдруг смягчается и распахивает перед ним дверь подъезда. — Уже поздно. И ты замерз. Опасно идти одному так далеко, — наверное, нормальных людей, с которыми в детстве родители сюсюкались до рвотных позывов, этот успокаивающий, терпеливый тон приводит в бешенство. У Нила под ребрами от него что-то несмело, осторожно ворочается, обдавая грудную клетку теплым потоком. И он, разумеется, послушно лезет в чужую машину, утопая в запахе дорогой кожи и бергамота. — Когда мне и моему брату было семь, мать закрыла нас в доме и забыла выключить духовку, — вдруг начинает Эндрю, когда чуткая тишина в салоне почти погружает Нила в дрёму. — Она вышла якобы только на минутку. Была уже то ли обдолбанная, то ли пьяная. Мы с Аароном в тот день собирали пазлы. Когда почуяли запах, кухня уже была в огне. Он двигался так быстро, слишком быстро, ненормально. Сейчас я понимаю, что огонь всегда так двигается. Но тогда его скорость меня почти парализовала. Когда я опомнился, Аарон вопил на весь квартал, зареванный, испуганный, пытающийся выволочить нас через узкое окно в коридоре, потому что дверь была заперта снаружи. Нилу знакома тупая апатия, с которой вспоминаются все детские происшествия, раньше казавшиеся непоправимой катастрофой, зияющей раной в груди, которую окружающие с ужасом рассматривают, наблюдая за кровавым месивом и просветом белесых костей. Когда ран становится все больше, они будто перестают иметь значение, уже не причиняют столько боли, воспринимаются фоновыми титрами на экране или видеолентой из фильма, который рассказывает о жизни кого-то абсолютно другого. Чем равнодушнее вспоминается история — без подробностей, сухими фактами, — тем раньше она произошла и тем непоправимее она чудилась в детстве. Самым страшным, что может произойти, пока не случается что-то страшнее. Где-то после этого шок начинает притупляться. — Так что ты тут не единственный, кого не доучили в детстве. Нил не знает, чем вызван акт внезапной искренности — может, это равноценный обмен, чтобы заставить его почувствовать себя лучше? В любом случае Эндрю только сам себе роет яму, наверняка не подозревая, что честность — столь редкая валюта в мире Нила, что единичные купюры он прячет в самых дальних уголках растерзанной души. — А твоя мать? — Нил вспоминает, что брат Эндрю жив — он постоянно мелькает в разговорах, упоминается в переписке и дает о себе знать в том, как Эндрю недовольно цокает, когда принимает от него звонки. Их родители же остаются за пределами повествования. — Погибла в автокатастрофе, когда мне было шестнадцать, — Нил почти сам ощущает это облегчение — когда часть непомерного груза, свинцовой гири, которая стремительно тянет тебя на дно, вдруг становится легче на пару тонн. — Моего отца убили, когда мне было восемнадцать. До сих пор не могу поверить своему счастью. Эндрю вдруг издает странный высокий звук, напоминающий плохо сдерживаемый смех, который застает слишком неожиданно. Они вновь замолкают, впитывая хрупкое доверие и тихое понимание, пропитывающее воздух. Нил узнает их район и не может подавить разочарование при мысли, что скоро им вновь придется разминуться. — Меня напугало это чувство. Парализующего шока, — вдруг признается Эндрю. — Я так злился на себя за беспомощность, бессилие. Больше ничто не ужасало меня так же сильно, ни до, ни после. — Нил кивает, вспоминая, как горящая машина, в которой он оставил последнего близкого человека, уничтожала весь его мир за считанные секунды. — Ты спрашивал, — этот нелепый ответ про детский мультик, Нил помнит. И думает о том, что Эндрю никогда не отказывает своему брату, каким бы недовольным ни казался. Пытается вернуть долг — за собственную жизнь. — Ты хотел о чем-то попросить, — напоминает Нил, когда машина плавно останавливается возле его многоэтажки. Он готов цепляться за любую возможность продлить разговор и мгновения, в которые ему позволено без зазрения совести пялиться на то, как Эндрю недопустимо горячо смотрится за рулем. — Давай ты перестанешь влипать в самые идиотские ситуации на свете, — предлагает он. Ну, разумеется, у всех есть лимит терпения, и Нил, ощущая, как грузно сотрясает досадой внутренности, к чужому пределу наверняка стоит вплотную. — Уже думаю приставить к тебе собаку-поводыря. Нил хочет возмутиться, что у него идеальное зрение, но только до болезненной вспышки закусывает щеку. С тем бредом, в который он вмешивается по собственной воле, ему скорее необходим телохранитель. Один конкретный. — Но если будешь в таком же виде, как сегодня, лучше никому другому не звони, — тонкий уголок чужой губы дергается, и родинка над ней двигается возмутительно совратительным образом. — Мне больше некому, — заявляет Нил, отчаянно пытаясь задержать волну щенячьего восторга, которая готовится захлестнуть его в ближайшие секунды. И надо Эндрю доказывать, что он, оказывается, вполне умеет флиртовать, когда у них остаются считаные минуты вместе? Но это все равно последний раз, напоминает себе Нил. И ему нужно отхватить от него по максимуму. — Спасибо за всё, — он быстро, боясь передумать, касается губами раздражающей родинки, — ты был великолепен, — и вылетает из машины, не оглядываясь.

***

Это был не последний раз. Нилу приходится признаваться в этом с горечью и досадой, пялясь в экран мобильника целую вечность. Они с Эндрю переписываются, снова. Нил клятвенно обещает, что будет прекращать этот цирк, сводить общение к минимуму, потому что суррогата дружбы ему точно будет недостаточно. А потом хватается за телефон сразу же, как продирает глаза в шесть утра. Теперь в голове у него не мысли об освежающей пробежке или продуктах, за которыми нужно заглянуть в круглосуточный, а тревожный вопрос, станет ли сегодняшний день последним, когда они с Эндрю общаются. Хватит ли ему смелости все прекратить, скоро ли у его собеседника закончится терпение, сколько еще они будут делать вид, что влюбленность Нила — не самое очевидное явление на планете? Он хотя бы перестает искать «случайных» встреч и искренне прислушивается к чужой просьбе. А потом Эндрю присылает сообщение, абсолютно обычное, простое, без всякого второго дна. Он на дежурстве, рвет и мечет, потому что новенький в бригаде — жуткий растяпа. И у него все валится из рук, потому что ему гораздо больше нравится ездить на вызовы, чем торчать в части. А еще он ужасно голодный, потому что проспал будильник утром. И много других «а еще» и «потому что», но Нил цепляется за последнее, как и свойственно всякому безответно влюбленному по уши болвану. — Я отлучусь на обеде, ладно? Элисон мычит из-за своего монитора, безрезультатно пытаясь пройти уровень в игре рейтинга 6+. Нил тихо радуется, что ей не приходит в голову допытываться, куда он собрался. Она первая закатила глаза и выдала «ага, конечно», когда он заявил, что заканчивает демонстрацию своих актерских способностей перед одним единственным зрителем. А стоит часам достигнуть отметки час дня, несется вон из офиса, забегая в целых три кондитерские по дороге к пожарной части. Заботливо упакованные в контейнер сэндвичи, чизкейк и самый сладкий кофе из меню едва помещаются в руках. — Можно Эндрю Миньярда? — спрашивает Нил, когда на входе его останавливает девушка за охранной стойкой. Она с любопытством поглядывает на него, вызывая Эндрю по рации. — Что-то случилось? — все-таки интересуется она, улыбаясь настороженно. На бейджике у нее значится «Даниэль Уайлдс». И озорной блеск в ее глазах заставляет Нила сомневаться, что он правильно поступил, когда примчался сюда. Может, если все на работе достанут Эндрю с глупыми сплетнями о странном парне, который приносит ему еду посреди дня, он решится окончательно избавиться от его номера? — Все в порядке, — отрепетированно заявляет Нил, отзеркаливая ее вежливую улыбку. Пока он ждет, слушая, как в тренировочном зале кто-то бесконечно гоняет новобранцев свистком, а во дворе шумит насос, взгляд цепляется за доску с ознакомительной информацией. История открытия пожарной части, доска почетных героев и ветеранов, базовые правила безопасности. Объявление о наборе волонтеров. Нил как раз фотографирует его, когда Эндрю окликает его, спускаясь по лестнице. — Ты что здесь забыл? — накидывается он, подлетая к Нилу, будто с минуты на минуты выволочет его вон за шкирку. — Это тебе, — пихает Нил контейнеры в его руки прежде, чем его успеют выдворить за дверь. Эндрю несколько бесконечных секунд тупо лупит на еду в своих ладонях, а затем выдыхает медленно, шумно, в явной попытке не устроить сцену. Или, нервно догадывается Нил, переосмысливает что-то, потому что взгляд у него какой-то странный, уязвимый и умоляющий, а на скулах опять эта розовинка, и Даниэль Уайлдс смотрит на них глазами размером с гигантскую красную кнопку пожарной тревоги. — И что, даже ни через один шланг не убился, пока добирался сюда? — шлангов снаружи и правда куча. Как и машин — блестящих красных великанов, загруженных бочками с водой, которой хватит на мини-озеро в ближайшем парке. Нил ощущал себя школьником, которого учительница привела в музей — все вокруг казалось карикатурно большим, опасным и пугающим. — Ты просил не попадать в неприятности. — А это тогда что? — Эндрю указывает на открытое фото в его телефоне. Как раз то, где яркими буквами значится «Поиск добровольцев». — Ты пытаешься себя убить нестандартным способом? — Эй, — злится Нил, — вообще-то это ты пошел в пожарные, потому что… — ему вдруг становится совестно за попытку использовать в глупом споре ценные крупицы честности, — хотел побороть свой страх. Очень вдохновляющая история, знаешь ли. — У тебя какая-то странная хуйня с ДНК, тебя нельзя подпускать к объектам, которые даже в теории могут представлять опасность, не говоря уже о практике. Тебе на подкорке вшили собирать все неприятности на задницу, — Эндрю грубо хватает его за локоть и выводит на улицу, почти протаскивая по коридору. — Поэтому никакого волонтерства. — Там написано, я могу заниматься просветительской деятельностью! — возмущенно вырывается Нил. — Проводить мероприятия, выступать перед школьниками и… — А ты что, работаешь в школе? — одергивает его Эндрю. — Зачем тебе вообще, нахрен, иметь дело с пожарной частью? — он потеряно хмурится, вдруг останавливаясь за забором, которым обнесено основное здание и гаражи. Нил хочет предложить ему включить голову и догадаться. Ответ убьет. — У меня прекрасный пример для подражания, — в итоге мямлит он, кивая на этот самый пример. Да, пожарная форма ему жутко идет. До бурного слюноотделения и блаженной истомы в ногах. — Ты это что, специально? — вдруг спрашивает Эндрю с таким видом, словно догадка эта открыла ему тайну за семью печатями. Сердце у Нила в груди колокочет оглушительным набатом, во рту, где всегда припасено пару ласковых, сухо и кисло, а потеющие ладони судорожно хватаются за край рубашки, грозясь прохудить легкую ткань. Догадался, наконец. — Ты проверяешь свою жизнеспособность? Дальше на Эверест будешь взбираться? Про инстинкт самосохранения слышал когда-нибудь? Мир вдруг вновь обретает краски, а организм — способность слышать, видеть и дышать. Нил улыбается, глупо и широко, с облегчением, которое затапливает легкие воздушной радостью. Он хочет пошутить про мечту заняться паркуром, попасть в Книгу рекордов Гиннеса, заебать любовь всей своей жизни до полной капитуляции кукухи. Но стоит ему открыть рот, со спины вдруг обдает ледяным потоком воды, и от испуга Нил подпрыгивает с таким криком, что тот еще несколько секунд стоит в ушах оглушительным эхом. — Блять, Бойд! — свирепо взрывается Эндрю, несясь к пузатому алому грузовичку. — Ты слепой, нахуй что ли?! Нил только сейчас замечает в нескольких метрах лужу. Здоровенную такую, вызывающую подозрение, что воду в цистерны качают именно отсюда. И дождь всю неделю пытался потопить Чикаго под спасительном слоем ливней — чтоб точно никаких возгораний. — Черт, приятель, извини! — из машины выскакивает Мэтт. Тот самый, который откачивал его после пожара в офисе. Нил слушает извинения вполуха и с какой-то пришибленной улыбкой, глазея на фонтан за спиной пожарных. В который ему предлагала падать Элисон, убежденная, что если рубашка облепит его торс как вторая кожа, Эндрю точно не устоит и падет к его ногам с намерением подарить самый лучший оральный секс в жизни. Пока же предмет его страсти слишком занят выдумыванием изощренных матерных выражений. Даже жалко как-то. И холодно. — Ничего страшного, — в итоге заторможенно лепечет Нил. — Это точно не самое худшее, что случилось со мной за последний месяц. — Ты реально больной, — выплевывает Эндрю, вдруг стаскивая с себя куртку от пожарной униформы. — Подвезти тебя? — хлопочет вокруг него Мэтт, помогая натянуть ее на подрагивающие плечи, пока Эндрю наглухо застегивает молнию. Она большевата Нилу в плечах, но теплая и мягкая, поэтому он сразу как-то весь обмякает. — Я на метро за десять минут доеду, — обещает он. — Переоденусь и вернусь в офис. — Иисусе, Нил, извини еще раз, — Нил хочет отшутиться чем-то вроде «на то и напоролся», но выражение страшного осознания на лице Эндрю все еще стоит перед глазами, поэтому он только отмахивается и молчит от греха подальше. — Тебе не влетит за куртку? — это по-настоящему закон подлости — как Нила умудрились облить почти полностью, а Эндрю лишь слегка отряхнул темные штаны. — Скажу, что забрал домой постирать, — быстро находится с решением он, — обязательно напиши, как доберешься, — если у него все выражения около-заботы звучат в таком же приказном тоне, многое обретает смысл. Нил салютует ему двумя пальцами, кивает и плетется в сторону метро, пока Эндрю и Мэтт продолжают переругиваться за его плечами. Он клюет носом высокий воротник куртки, вдыхает знакомый запах мускуса и нотки цитруса, позволяет затаившемуся в ткани теплу окутать его, будто в кокон тепла и безопасности. И не может, не хочет и не имеет права сдерживать с новой силой вспыхивающую в груди надежду, пока прячет улыбку в складках ворота во время дороги домой.

***

Тем же вечером Кевин приглашает их в небезызвестный бар знакомить со своим одним и единственным, как он затирает вторую неделю в общем чате. Нил ковыряется в соленых орешках, выбирая те, где поменьше специй и шелухи, когда мозг его выдает ошибку 404, зависает и с громким пиликаньем сбрасывает настройки системы, перезапускаясь медленно, шумно и так тяжело, что парень Кевина, который почему-то Эндрю, начинает поглядывать на него со странной неприязнью. Двойник так не делает. Тот всегда смотрит либо с чистой ненавистью, как на назойливых самокатчиков, которые ездят не по правилам, либо с физиономией столь безразличной, что позавидуют даже буддистские монахи. — У тебя какие-то проблемы? — неуютно ерзая рядом с Кевином, спрашивает Аарон, очевидно уставший от того, что за все двадцать минут знакомства Нил ни разу ничего не сказал и только глазел на него так, словно он отрастил вторую голову. — Я что-то не то сделал? — Кевин посылает Нилу убийственные взгляды, наверняка сотрясаясь в ужасе, как бы его ненаглядный не догадался, что они все тут ебанутые на голову и больше всех сам Кевин. А Нилу больше интересно, как человек с таким же набором генов, как у Эндрю, может так сильно отличаться и походить на него одновременно. То же лицо, но Нила и вполовину не вставляет так, как это бывает с Эндрю. И почему, блять, он только сейчас узнает, что братья близнецы? — У тебя в субботу случайно не вечеринка по случаю повышения? Нилу всегда было интересно, что выебывающиеся писатели вкладывают в понятие «гробовая тишина». Вот, узнал. — Да, — медленно, осторожно протягивает Аарон, будто говорит с бешеной собакой, прибившейся посреди улицы. — А ты знаешь, потому что…? — Я знаком с твоим братом, Эндрю, — на лице Аарона, как и Кевина, начинает отображаться что-то похожее на осознание. Элисон предупредительно впивается наманикюренными пальцами в его коленку под столом. Да, он собирается сказать хуйню. Нет, она его не остановит. — А можешь нас пригласить? Пожалуйста. Аарон смотрит на него долго, пристально, наверное, надеется, что ему показалось. А потом устало прикрывает глаза, вздыхает и спрашивает: — Так ты тот самый Нил, да?