Осторожно, пожароопасно!

Adore me,

Hold me and explore me,

Mark your territory,

Tell me I'm the only, only, only, only one.

Нил подумывает закинуть Элисон в черный список. На последние пару сообщений он уже даже не пытается ответить — образумить подругу, в очередной раз открывшую в себе таланты французского кутюрье, дело гиблое. Нил вообще-то даже не просил ее помощи, уже прознавший о том, что вдохновение для его образов «в свет» — на встречи с Эндрю — она ищет в комплектах женского нижнего белья или шмотках, которые срывают друг с друга актеры в особенно эстетичном порно. Он, конечно, ее за руку пока не поймал, но везде шелк, кружева, стразы и явные намеки на недотрах, поэтому полета для фантазии остается маловато. Он без особого энтузиазма пролистывает скрины с модных подиумов, которыми завалено окошко их чата. И ведь Элисон действительно всё это достанет хоть из-под земли, стоит лишь ему задержать взгляд на случайном образе. Поэтому он не дает ей повода снова использовать себя в качестве невинной жертвы для фэшн-экспериментов и принимается терроризировать новенький шкаф. На полку, криво скошенную и вот-вот готовую грохнуться ему на ногу, отбив пальца три как минимум, Нил смотрит с нежностью, которой порой не удостаиваются и обручальные кольца. За особенно бережное отношение к куску дерева ему не стыдно: он избавляет его от лишнего давления, постоянно запихивая вещи на полки снизу или сверху, частенько околачивается поблизости с влажной тряпкой наготове, а то мало ли — пыль, и даже не особенно злится, когда она все равно умудряется пиздануться с оглушительным треском посреди ночи. Потому что вспоминать об Эндрю Миньярде, едва продрав глаза, для Нила вовсе не в новинку. Поэтому все вещи, которые Нил выгребает из шкафа в поисках подходящей одежды для вечеринки в честь повышения Аарона, обходят священный предмет стороной и летят сразу на пол, если клеймятся позорным стрёмом, или кровать, если проходят придирчивый отбор. Завидев уведомление от Кевина, Нил заталкивает телефон под гигантскую кучу шмотья — от греха подальше, чтоб не разбить нахер. Его он тоже подумывает кинуть в черный список. Если Элисон яро желает вылепить из Нила мальчика по вызову, то Кевин наоборот шлет ссылки на официозные костюмы, которые Нил бы даже на встречу с президентом не потрудился напялить. Едва представив, как галстук затягивается вокруг шеи на манер смертоносной удавки, его передергивает, и желание задушить этим жалким куском ткани самого Кевина растет в геометрической прогрессии. Да не опозорит он его, не опозорит! Вешаться на шею не будет, напиваться тоже, о страстном перепихоне в туалете и говорить нечего — Нилу о таком только мечтать, что он и сообщает заебавшему в край другу, пока они тащатся домой в такси после знаменательной встречи с двойником мужчины его мечты. Кевин всю дорогу осуждающе бурчит, что Эндрю — жуткий грубиян, контрол-фрик и, вообще, не мог, что ли, кого-то получше выбрать. — Твоего доктора Айболита, может? Его уже вроде ты трахаешь, — огрызается Нил, и Кевин послушно затыкается, запыхтев как паровоз. Ага, обосрался. Нил бы мог, конечно, до следующего утра распинаться, почему Эндрю не просто «кто-то получше», а концентрация безупречности, которую мир пока не в состоянии разглядеть из-за своей узколобости, но до этого ему и так пришлось два часа доказывать Аарону, что он правда имеет в виду именно его близнеца, когда говорит об Эндрю. — Ты уверен? — переспрашивает Аарон в стотысячный раз, когда Нил рассказывает об их приключениях со шкафом. — Никто никогда не описывал моего брата как «отзывчивого и чуткого». «Пиздецки горячий» ещё куда ни шло, — Элисон салютует ему рюмкой: она помогала Нилу в красках расписывать, что у него нет проблем с головой и он не выдумал себе идеального мужика с лицом Аарона после травматичного сигания с тридцатого этажа офисного здания. — Его обследовали на наличие ПТСР? — громким шепотом обращается он к Элисон, словно Нил душевнобольной. — Охуенный ты брат, ничего не скажешь, — злится Нил, наблюдая за тем, как Кевин пытается успокоить своего парня мягким поглаживанием по плечу. Какая же мерзость — это выражение тупого обожания на и так придурошной физиономии Дэя. Да не завидует он. Просто, ну, прямо каждой твари по паре, а Нил где проебался? — Может, ты просто не заслужил, чтоб он с тобой был кем-то кроме наглого мудака? — Я не сказал, что он мудак, — хохлится и надувается Аарон, — хотя мог бы и был бы прав. Я прекрасно знаю, кем является мой брат. Уж точно получше тебя. И проблема здесь вовсе не в нем, — он слегка тушуется, неловко ерзая в объятиях Кевина, — просто… все остальные мало что в нем видят кроме этого самого мудака. Я удивлен, вот и всё. — Ну, значит, у всех остальных проблемы со зрением, — решительно отрезает Нил, — ты нас пригласишь или нет? — ставит он вопрос ребром, не намеренный и дальше наблюдать за попытками Аарона смириться с тем, что в мире нашелся человек, готовый спутаться с его братом. Нил стойко выдерживает испытующий взгляд с противоположного конца стола. И видимо, ему удается вложить в него что-то надёжное, честное и заставляющее Аарона опустить оборону. Он пока не может ориентироваться в его эмоциях так же хорошо, как проворачивает это с Эндрю — поразительно, как человек с таким же набором генов, может так сильно отличаться от своей внешней копии. Нилу сложно разгадать это выражение на лице Аарона — что-то близкое к смеси удивления, недоверия и замешательства. И что-то трогательно мягкое, так отчаянно напоминающее надежду. Нил знает, что Аарон согласится еще до того, как тот называет время и адрес. Сначала Нил, святая простота, считает себя триумфатором — мало того, что ему не придется долбить Эндрю звонками и сообщениями с замысловатыми просьбами приехать, так еще и друзья будут рядом, и Нил не останется один на один с этим ужасающим, пугающим до усрачки чувством, которое превращает его в ничего не соображающую лужу, похотливо ползущую в направлении чужих брюк. Затем приходит легкий волнительный мандраж — Нил грезит о выражении шока на красивом лице, мягкой усмешке в ответ на остроумное приветствие, горячем соприкосновении тел в центре танцпола. Грезит о том, что осознание, с которым Нил смирился много недель назад, прострелит Эндрю навылет — он именно тот, кто мне нужен, он именно тот, кого я так долго ждал. Пусть Нилу хватило всего двух встреч для принятия простой истины, он готов помочь Эндрю «случайными» стечениями обстоятельств как минимум раз сто. Когда до дня икс остаются сутки, Нил думает о том, чтобы разыграть кишечный грипп, сломать ногу или улететь на другой конец света, предварительно сменив внешность и пол. Потому что новое осознание не заставляет себя долго ждать. Только вот почему-то не Эндрю, а его. Вся опасность, вдруг понимает Нил, в том, что если он останется ни с чем и в этот раз, придется остановиться. Жизнь играет с ним в очень жестокую игру — дает прекрасную возможность много-много лет не забивать себе голову нелепыми любовными тяготами, а потом обрушивает на его голову человека, который за одну встречу превращает его в кого-то абсолютно другого. Этот новый Нил невозможно глупый, раздражающе охочий до внимания, чувствительный и унизительно очевидный в своей влюбленности. Старый Нил жутко злится на него, отказывается делить с ним их общую жизнь и дурную голову, но и выпнуть окончательно не может — больше никто не позаботится об этом потерянном влюбленном мальчишке, которому не досталось ни толики ласки в детстве. Никто кроме, возможно, Эндрю Миньярда, ведь несмотря на хмурый залом бровей и недовольно поджатые губы, руки у него теплые и мягкие, пахнет от него дождливыми вечерами в уютном салоне автомобиля и смотрит он порой так внимательно и встревоженно, при этом грубо ругаясь, что у старого Нила попросту не хватает духу угомонить восторженно трепыхающееся сердце в груди. Вот только оно не привыкло к таким нагрузкам, и новая неудача наверняка может стать для него последней. Поэтому Нил игнорирует советы Элисон, Кевина и орущую сирену в голове, убеждающую его расшибиться в лепешку, но явиться в бар так, чтобы у всех челюсти попадали. Он знает, как будет чувствовать себя, если поведется на поводу подруги — воспоминания о смущении, которое заставляло лицо пылать, пока он чуть ли не голой задницей сверкал, еще свежи. И знает, как будет психовать и язвить, если послушается Кевина и притащится в этом убогом пиджаке. Немногочисленные случаи, когда он чувствовал себя на своем месте, обычно отличались как раз тем, что он вел себя как Нил, а не как сердцеедка Элисон, пижон Кевин или осторожный тревожник Жан. И Нилу очень хочется надеяться, что ему не привиделась более искренняя симпатия Эндрю, когда он был самим собой. Должна же быть хоть какая-то польза от его букета психологических травм, полного отсутствия функции вовремя затыкать рот, нездоровой одержимости экси, утренних пробежек под подкасты на французском и впечатляющего списка просмотренных документалок о диких животных. Накануне ночью Нил тащит в кровать чужую куртку, с исключительно приличными намерениями, между прочим. Ему так спится спокойнее, вообще-то. Где оказываются его приличные намерения, когда он вспоминает, как эта самая куртка сидит на точёных плечах и растягивается на груди, когда Эндрю напрягает руки, никто не узнает и ничего не сможет доказать. А за час до встречи Нил плюет на попытки пробудить в себе стилиста и натягивает любимую серую водолазку с коротким рукавом и темно-синие джинсы, которые не создают впечатление, что они на два размера ему малы. Взрыв на макаронной фабрике, который почему-то вновь и вновь находит пристанище в его волосах, удается довести до вменяемого состояния только благодаря кондиционеру, который Элисон почетно вручила ему вчера после работы. За это Нил, может, даже спасибо скажет, когда его перестанет передергивать от картинки кружевных вставок на мужских сорочках. Он запрыгивает в любимые кроссовки и несколько долгих секунд пялится на пожарную куртку, аккуратно разглаженную на спинке стула. По-хорошему нужно ее вернуть. И по-хорошему нельзя столько брехать, и подстраивать встречи с любовью всей своей жизни, и сочинять, что он ни разу не имел дела с утечкой газа и сборкой мебели, но Нил всё это делает, поэтому от одной куртки не убудет. Эндрю наверняка в части выдадут еще, а Нил, если сегодня окончательно убедится, что Вселенная его ненавидит, презирает и мечтает свести в могилу, будет до конца жизни аккуратно складывать ее на косую полку шведского шкафа. В баре их компания, шумная и выряженная в глупые белые халаты, заметна издалека. Кевин и Нилу ответственно впихивает неотъемлемый знак отличия любого медика, как только замечает его в толпе народа, собравшегося в баре вечером выходного дня, чтобы пропустить пару стаканчиков. Не очень круто, наверное, срывать голос своему другу на ухо, пока сборище придурков, косящих под врачей, ржет так, что слышно на соседней улице, но Нилу некогда сочувствовать незнакомцам — у него вот-вот сердце откажет. Он впервые видит, как Эндрю так открыто и беспечно улыбается, показывая крохотный скол на переднем зубе. Он качает головой, говоря с Рене — Нил знает ее, потому что Эндрю присылал ему фотографию, где они дурачатся в картинной галерее на выставке современного искусства. Это был один из тех дней — совсем недавно, — когда Нилу казалось, что проще будет обрубить с Эндрю все связи и оставить его в покое, чтоб не подвергать себя новому витку унижения. Когда угроза провала, раньше воспринимаемая в качестве еще одного неизбежного испытания, вдруг начала видеться фатальной. Когда он нарезал круги по знакомому до каждого камешка району несколько часов кряду, до тех пор, пока воздух не начал вырываться из легких вместе с хрипами, подозрительно похожими на предсмертные. Драматизмом в то утро Нил обливался с ног до головы, как и литрами пота — вот сейчас ему напечёт голову, он упадёт в обморок, расколет голову о бордюр, истечёт кровью и будет лежать здесь, одинокий и никому не нужный, до самого вечера, пока чья-то сердобольная мамашка не вызовет скорую. Нил стеснялся себя в такие дни и дергался, как ужаленный, от собственного отражения, словно из зеркала на него смотрел слетевший с катушек папаша, угрожающий шнуром от утюга. Обычно все, что могло пойти не так, в подобные дни выходило еще хуже — ему мерещилось, что всё вокруг слишком громкое и двигается слишком быстро, даже если стоит на месте; что рядом постоянно сгущается что-то тёмное, липкое и жидкое, заползающее под кожу тревожными судорогами и потребностью вылезти из нее вон; что эта невидимая, но вполне ощутимая мерзость была вокруг него всегда, являлась его существом, но не проявляла себя так открыто, а вот сейчас, когда она рвется из него с такой силой, никто уж точно не посмеет подойти к нему ближе, чем на пару метров, ведь с него голыми руками, наживую содрали всю оболочку и вывалили наружу всю его безобразную сущность. Возможно, именно эти фотографии, отправленные без всякого контекста и подписи, выдернули Нила из водоворота угрюмого самоуничижения. Он хорошо держался, между прочим! Стойко игнорировал нестерпимое желание открыть вкладку чата и замучить Эндрю очередным бессмысленным диалогом почти сутки! И в том, что он едва не снёс карниз со шторкой, пока пытался, мокрый и взмыленный, вылезти из душевой кабины, услышав уведомление о новом сообщении, его вины нет ни грамма. Уязвленный и обиженный на весь мир, он так легко купился на иллюзию того, что Эндрю соскучился по нему до такого же съезда крыши, как он сам. Даже дети, которые лезли за шоколадными конфетами и котятами в чужие машины, не могли посоперничать с ним в этой трогательной наивности. На фоне глухой тишины, которая брала точкой отсчета обвинение всех современных постапокалиптических фильмов в полном отсутствии реалистичности, и вообще, Нил мог бы снять в тысячу раз лучше, сообщение Эндрю казалось пресловутым светом в конце тоннеля, где Нил до этого со вкусом занимался самоедством. Жрать себя было не особо прикольно, поэтому он, разумеется, тут же понесся на спасительные проблески и полюбопытствовал, чем Эндрю занят, где он шатается и с кем. Когда Нил узнал о Рене в первый раз, росток мучительной ревности не смог оттяпать ему часть мозга, отвечающую за адекватность. Он был хладнокровно задавлен радостью, которая могла сравниться только с счастливым визгом семилетки от получения собаки, но никак не из-за случайных фоток. Нил опасался, как бы этот гадкий росток не взял реванша, но зря — Эндрю выглядит слишком расслабленным и беззаботным рядом с Рене, и эта новая эмоция, такая по-детски непосредственная, пробуждает в Ниле только невыразимую нежность и умиление даже большее, чем факт того, что у Эндрю по каждой мелочи краснеют уши. — Какая тупость, — первым делом говорит Нил, натягивая дурацкий халат, потому что придать ему хоть какое-то подобие уверенности может, разумеется, только перепалка с Кевином. — Не наблюдал за тобой раньше такой сентиментальности. — Нил не станет притворяться, что смешки гостей, которые уже заметили его появление, не чешут его самолюбие. — Хотелось бы сказать то же самое про твой идиотизм, но он был с тобой всегда, — с натянутой улыбкой огрызается Кевин. — Захлопнись, иначе твой ненаглядный узнает, как ты здесь оказался, — шипят ему на ухо, предупреждающе сжимая за запястье. — А твой — что ты льешь крокодильи слезы посреди ночи, когда тебе снится ваше расставание, — Нил отзеркаливает далеко не дружелюбную улыбку и наслаждается выражением праведного возмущения на знакомой физиономии. Да, вот хотя бы ради этого стоило терпеть стенания Кевина на любовном поприще. Элисон виновато пожимает плечами, глядя на них со своего стула поблизости — это она вероломно сдала подробности ночных страданий их звезды-пизды. Справедливости ради, все было не настолько плохо — Кевину привиделась во сне чушь, якобы Аарон бросает его, потому что команде Кевина не удалось занять первое место в чемпионате, и учитывая его проблемы с самооценкой, можно было даже посочувствовать, но это не в их стиле. — А что, нельзя было рассказывать? — с напускной растерянностью спрашивает Элисон, успокаивающе хлопая Кевина по ладони, которой он до побелевших костяшек сжимает спинку ее стула — ну-ну, мол, не кипятись. Нил бы пошутил про то, что с ним возятся как с плохо выдрессированным псом, но взгляд цепляется за Эндрю, и он даже находит в себе совесть прекратить провоцировать их любимую Королеву Драмы. — Да ладно тебе, это мило, — отмахивается он, — попроси своего парня прописать тебе хорошие снотворные или хотя бы успокоительные. Ради твоей рожи он наверняка и замашки поп-дивы стерпит. — Вы друг друга стоите, — устало бурчит Кевин, когда к ним навстречу поднимаются близнецы. Он наверняка хотел задеть Нила, но, как и любого влюбленного до звезд перед глазами придурка, его здорово вставляет от того, что кто-то считает их с Эндрю подходящими друг другу. — Ты что здесь забыл? — ворчит объект его обожания без намека на прежнюю беспечность. Это пренебрежение колко ворошит что-то уязвимое и хрупкое под ребрами, и Нил отчаянно силится не выдать своего разочарования. Даже злющий Кевин вдруг начинает поглядывать в его сторону с жалостью, что только сильнее бесит. — Остынь, Эндрю, — Аарон предупредительно влезает вперед брата, — это я его пригласил. — Сюрпри-и-из, — натянуто лыбится Нил, протягивая виновнику торжества подарочный пакет, в который утром накидал набор юного медика из секс-шопа. Вот пусть попробует натянуть халатик покороче с вырезом побольше, и Кевин наверняка перестанет выглядеть так, словно он на приеме у проктолога. — С повышением, что ли, — по правде говоря, Нил уж и забыл, на какой теперь ступени их дотошный ботаник по врачебной иерархии, но не стоять же истуканом. — Спасибо, что пришел, — для человека, который полвечера третировал Нила на предмет серьезности намерений, будто в средневековье, Аарон играет свою роль подозрительно хорошо — в отличие от хмурого Эндрю его благодарная улыбка кажется вполне настоящей. Он тащит Нила к свободному стулу, так удачно расположенному между местами Эндрю и Кевина, вполне приветливо представляет Нила своим друзьям и коллегам, подхватывает его неловкие шутки и три раза просит брата «сделать ебало попроще». Не будь Нил так сосредоточен на тепле, исходящем от бедра Эндрю, где они почти соприкасаются под столом, он бы наверняка подумал, что здорово проводит время. И не ощущай он себя наэлектризованным проводом, готовым вспыхнуть от простого обращения по имени, наверняка бы подумал, что у Аарона отличные друзья, даже несмотря на кузена близнецов, которого приходится отшить за последние пятнадцать минут три раза. И не глазей он тревожно в сторону мрачного и молчаливого Эндрю, игры, которые ребята затевают ради выпивки, наверняка показались бы ему забавными и увлекательными. Но Нил, блять, чувствует себя безмозглым бараном, явившись сюда, поэтому ему не здорово, не отлично и не забавно. — Он такой недовольный, потому что сейчас разорвётся — не знает, за кем из нас ему бдить весь вечер, — услужливо выдает брата Аарон, когда гости разбредаются на крыльцо курить и дрыгаться на танцполе под инди с нотками попсы. За столом остаются лишь несколько человек, слишком увлеченных собеседниками. — Ведь Кевин такой страшный, опасный и подозрительный, — кивает Аарон в сторону своего парня, гогочущего над тем, как Ники цапает рюмки с шотами прямо с оголенного живота Рене, которую уложили на барную стойку. Нил не может сдержать крякающего смешка. — Он жуткий выпендрёжник, — обвиняет Эндрю таким тоном, словно это куда хуже всего вышеперечисленного. — Тогда крайне удачно, что с ним встречаешься не ты, да? — У тебя хуёвый вкус в парнях, не хочу, чтобы люди ассоциировали эту черту и со мной. — Давай-ка не будем о вкусах, а то я начну перечислять, какие кинки в тебе открыло одно недавнее знакомство, — Нил ощущает себя в центре жерла вулкана, сидя между братьями — сейчас раскаленная магма подберется к самому краю, и ему пиздец. — Это вовсе не связано с сексом, — вдруг яростно защищается Эндрю, и вот оно! уши его на фоне светлых взъерошенных волос кажутся почти болезненно алыми, будто его за них таскали последние полчаса. — Пускай Нил сейчас полезет танцевать пьяный стриптиз на барную стойку и проверим, — снисходительно хмыкает Аарон, и Нил чует, что скоро точно рванет. — Может, лучше просто потанцуем? — еще одно занятие, от одного упоминания которого у него разве что изжога не разыгрывается, но всяко лучше, чем ждать, пока близнецы попытаются придушить друг друга. Его резкое вмешательство на секунду обескураживает их, а затем на лице Эндрю появляется такое выражение, что Нил сразу понимает — зря спросил. Но прежде, чем он успевает предложить выбраться наружу, подальше от шумных друзей, потонувших во всплесках закатного солнца, которое хаотичными всполохами разукрашивает пространство бара и превращает воздух вокруг них в сюрреалистичную пыль, Эндрю вдруг поднимается и протягивает ему ладонь. — Я же говорил, — самодовольно хмыкает Аарон и тут же делает ноги подальше от мечущего молнии брата. Если бы взглядом можно было убить, он бы сейчас был размазан по стеночке как минимум пятью разными способами, поэтому Нил принимает благоразумное решение не пытаться выяснить, что он имел в виду. Вместо этого его внимание сосредотачивается на касании, обволакивающем ладонь жидким теплом в том месте, где Эндрю держит его за руку, проводя через толпу в не такую громкую, более спокойную зону зала. Эндрю не спешит. Его движения уверенные, почти медлительно ленивые, как у человека, который точно знает, куда и зачем идет, и убежден в том, что он получит все, что посчитает необходимым. Толпа расступается перед ними без давления и вмешательства, почти естественно, будто на подсознательном уровне. С Эндрю все так получается — будто мир, обычно жутко вредный и характерный, уступает и смягчается, чтобы дать ему дорогу. Видимо, потому что иначе добрая его часть окажется в страшной разрухе. Точнее, это Нилу так кажется — что с Эндрю всё проще, легче, привычнее, и его сокрушительная сила всегда направлена на что-то извне, создавая вокруг безопасный кокон, в который хочется укутаться с головой и никогда не показывать носа наружу. — Кевин не такой плохой, как ты думаешь, — произносит Нил, чтобы отвлечь Эндрю от опасного намерения отдавить ему пальцы — случайно! Теперь, когда Нил сам загнал себя в очередную абсурдщину, он не может просто признаться, что у него обе ноги не то что левые, а вообще отказывают в функционировании, когда нужно поймать ритм. Элисон утверждает, что он не так плох и телом своим владеет вполне сносно, но есть разница между пьяными перфомансами в ее квартире и медленным раскачиванием под Хозиера в руках человека, который ощущается как всё, чего Нил когда-то желал, желает и будет желать еще на протяжении многих-многих десятилетий. В движениях Эндрю тоже мало музыкальной ритмики, но он двигается плавно, текуче и слегка заторможено, как дикий кот, которого с трудом растолкали после сытой дрёмы. В его теле чувствуется надменная грация скорее хищника, чем человека, следующего за мелодией. — Меня мало волнует его порядочность. Пусть только не создает моему брату новые проблемы. Нил тоже перестает подстраиваться под ритм — бесполезное занятие, знаете ли, когда тебя изо всех сил ебашит током чертов дефибриллятор, и напряжение в воздухе висит тяжелым, опасным силовым полем. Нила увлекает другой темп — не счет в такт, не осторожная выверка очередности шагов, стараниями которой начинаешь ощущать себя слоном в посудной лавке. Горячая ладонь на чувствительной коже между талией и поясницей, плотно обхватывающая его пальцы рука, легкий наклон головы, который превращает карамельные отблески в глазах Эндрю в чистый янтарь — Нилу кажется, что вязкая дымка закатного солнца и тягучего голоса из колонок действует на него как наркотик. Может, ему в коктейль что-то подлили? Он был такой невыносимо сладкий, что Нил даже алкоголь толком не распробовал, не то что всякие запрещенные вещества. Но голова ощущается легкой и пустой, будто он действительно чуть пьян, а конечности двигаются под толщей воды, где приходится преодолевать постоянное сопротивление, и все движения выходят замедленными и плавными. В этом эфемерном озере сна и яви Эндрю кажется единственным четким ориентиром. Единственным реальным явлением. — Справедливо, — Нил старается не очень крипово пользоваться драгоценной возможностью разглядеть каждую бледную веснушку на переносице с горбинкой, силится не пересчитывать ресницы, которые солнце превращает в золотой веер, на корню душит легкомысленные «а что, если», когда они подкидывают опасные идеи: сократить расстояние между их губами на строчках «нам стоит поцеловаться, как и всяким реальным людям», сморозить романтическую пошлость, оправдать звание неуклюжего придурка и «случайно» споткнуться, так кстати налетая Эндрю прямо на грудь. — Но Кевин скорее удавится, чем хотя бы помыслит о том, чтобы испортить Аарону жизнь. Видел, как он его обхаживает? А эти ролевые игры в «Анатомию страсти»? Не-а, Кев здорово влип, — а еще Нил не мог не заметить, как вечно ищущий, дерганый взгляд друга больше не тянется к выпивке, не задерживается на бутылках с дорогими яркими этикетками, обещающими моментальный уход от реальности. Никаких попыток убухаться вусмерть, чтобы хотя бы на пару часов отъехать из жизни, в которой единственной радостью является иллюзия беспечной невесомости. Теперь Нилу кажется, что в бар должен влететь грузовик, доверху забитый водкой — только тогда Кевин перестанет с пришибленной улыбкой наблюдать за тем, как Аарон, противно брызжа слюной, спорит с Ники. — Давно вы знакомы? — выражение туговатой растерянности приходится как раз кстати — со стороны Нил наверняка кажется задумавшимся, скрупулезно считающим годы их дружбы, а не осмысливающим суть элементарного вопроса. Сосредоточиться, когда в чужом взгляде мерещится осторожное, тщательно упрятанное желание, кажется абсолютно невозможным, потому что пьянит оно даже больше этих сахарных коктейлей с ужасными названиями. Нил и вовсе ткнул наугад, потому что каждое новое казалось в сотню раз хуже предыдущего. — Года четыре, — пожимает он плечами, — Аарону досталась более удачная версия, раньше Кев был еще выёбистее. Потом его команда получила признание, и он слегка подуспокоился. Теперь с ним даже можно поболтать о чем-то кроме спорта. Иногда. Эй! — Нил несильно бодает ладонью чужое плечо, когда Эндрю морщится при упоминании экси. Из акта возмущения, а не просто потому, что у него не получается держать руки при себе! Нашелся ценитель, тоже мне. — Не всем же быть героями под прикрытием. Кто-то работает программистом, кто-то врачом, а кто-то, вот, мировой звездой. — Некоторым личностям титул мировой звезды противопоказан, — замечает Эндрю, едва заметно и скорее всего неосознанно смещая руку ниже, заставляя их двигаться будто части одного неразрывного импульса, чего-то цельного и неразделимого. — Не бухти, — Нил собирается продемонстрировать ему язык из природной вредности, но отвлекается на оценивающий взгляд незнакомца, цедящего янтарную жидкость у бара. — Тебе стоит больше доверять людям. — Да ну, — плутоватая усмешка на лице Эндрю — призрачный отголосок той самой искренности, что Нил случайно застал в начале вечера, слишком трогательной в своей неожиданности, почти мальчишеской. Это несправедливо, возмутительно, да просто неприлично — выразительная живость новой эмоции ощущается как подлый удар под дых: легкие, по крайней мере, перестают работать точно так же, да и в животе что-то ворочается непроизвольными судорогами. Нил чудом не теряет равновесия, когда задумывается о том, сколько еще неизведанных открытий его ждет и как сильно ему хочется разобрать Эндрю по кусочкам, рассмотреть самую суть, выудить наружу каждую мимолетную мысль. — И когда же он успел познакомить вас с Аароном, а затем благополучно затащить сюда и тебя, и Элисон? Нил стопорится, словно зависший компьютер. Здрасьте, приехали! Нельзя же вот так сходу запускать сразу две программы: провоцировать восторг влюбленной школьницы, которую из жалости пригласили танцевать на выпускном, и тут же устраивать допрос с пристрастием, после которого Нилу светят пожизненные отработки за свое вранье в статусе безмозглого кретина. — Вопрос на засыпку? — Это ты мне скажи, — Эндрю предупредительно стискивает его ладонь, когда Нил в замешательстве пытается отстраниться. И ни о каких вспышках возбуждения речи не идет, он же не извращенец, чтобы тащиться от того, как его мутузят туда-сюда, будто игрушку! — До сегодняшнего вечера ты же и понятия не имел, что у меня есть брат-близнец. А тут даже на подарок разорился. И вдруг затесался в друзья этому павлину. — Между прочим, было обидно! — заявляет Нил таким тоном, чтобы точно было понятно — ему плюнули в душу! Обмен слюнями в его воображении должен проходить точно не таким образом. Еще и во лжи обвиняют. Вот о чём о чём, а о дружбе с Кевином он бы врать никогда не стал, наоборот — Нил постоянно ловит себя на желании прикинуться, что он его не знает. — Я ведь тебе и про Жана рассказал! И про дядю-мафиозника! А ты о своем близнеце даже не упомянул ни разу. Знаешь ли, мы здорово спелись буквально пару дней назад. Аарон не смог устоять перед моим природным очарованием, а Элисон обожает сериалы про врачей, так что вариантов оставалось немного — двое против одного. Кстати, ни за что бы не поверил, что твое лицо может принимать такие любезные выражения, — а вот тут не вранье, а лукавство, ведь от Аарона Нил удостоился разве что изъявления очень сдержанного одобрения. — И тупые, — подсказывает Эндрю, неожиданно подхватывая смену темы. — И их тоже, — облегченно лыбится Нил, как будто его тут только что не выпотрошили за то, что он конкретный пиздабол. Ему кажется, что обмякшие конечности сливаются с музыкой, которая вибрирует в сжавшейся груди, перекатывается по тонкой коже и смешивается с обрывистым дыханием. Что он в шаге от полного разложения, слияния с мутной дымкой, которую создают вспышки закатного солнца и частички пыли в ней. Что каждый сантиметр тела сейчас то ли воспламенится, то ли покроется морозной корочкой, и тогда Нил с ужасом осознает, что больше не может ощущать нужных прикосновений на нем, даже не понимая толком, что именно они обостряют его восприятие до звона в ушах и белых вспышек под веками. У него под ребрами зудит желание предпринять что-то — нелепое, бестолковое, несуразное, — только бы разрушить эту дымку дереализации, вернуть себе хотя бы часть контроля, нагло перетекающего в топкий, пристальный взгляд. Эндрю быстро угадывает его намерения и лишает его этой возможности, как всегда слишком жадный до безоговорочного контроля. — Серьезно, что ты здесь делаешь? Вопрос звучит почти устало, и Нилу бы, может, хватило совести устыдиться, если бы его не терзало то же самое любопытство. Его медленно, умело загоняют в угол, отрезая всякие пути побега, а он продолжает послушно пятиться, как будто не понимает, что как только клетка захлопнется, его разорвут на куски. И вовсе не в сексуальном смысле. — Подменяю твоего партнера по танцам, разве нет? — его нервная улыбка наверняка походит на отличительную черту серийного маньяка. Вполне объяснимо, учитывая, что он ощущает себя не в адеквате. — Я ж по глазам видел, как ты ждал удобной минуты, чтобы блеснуть новым талантом. — Смешно, — Эндрю позволяет ему секундную передышку. — Я терпеть не могу танцевать. — Тогда этот вопрос скорее относится к тебе, разве нет? Чем ты тут занят? — неумело разыгрывает Нил следователя. — Зубы ты заговариваешь потрясно, — признает Эндрю почти с уважением. — Может, переквалифицируешься в политика? Ни один дотошный журналист не удостоится четкого ответа на каверзный вопрос, потому что Нил Джостен найдёт сотню способов избежать правды. — Невысокого ты обо мне мнения, — с видом оскорбленной невинности морщится Нил. — Даже немного обидно. — Да неужели? — чужие руки все больше походят на тиски, далекие от объятий. Почти унизительно, что это нисколько не умаляет желания Нила находиться именно в них. — Представь, каково мне. Один мой недавний знакомый возомнил себя актером ебаного погорелого театра. Собрал на задницу все приключения, которые были возможны. Устраивал цирк с конями только для того, чтобы я к нему примчался, бросив все дела. Раньше меня это даже забавляло. А потом он добрался до моего брата и стало не смешно. Потому что теперь он мне кажется ебанутым сталкером. Твой знакомый — сказочный еблан, хочется безапелляционно заявить Нилу. И поступает он как последний уёбок, и я бы такого послал далеко и надолго, и морду бы набил для профилактики. А еще, может, у твоего придурошного знакомого совсем шарики за ролики заехали, когда его впервые за всю жизнь наотмашь долбануло не влюбленностью даже, не просто влечением и заинтересованностью, а необходимостью быть рядом настолько острой, фатальной, почти что приговором. И этот твой тупица-знакомый, скорее всего, сам не до конца понимает, что делает, когда выпрыгивает из штанов в попытках привлечь твое внимание или зацепить хотя бы немного, на капельку, которой хватило бы, чтоб задержаться на посиделки с чаем или лечь спать во втором часу ночи, потому что спорить, как именно переводится вот этот даже не то чтобы смешной мем на немецком, внезапно оказывается важнее пресловутой бодрости. И, по всей видимости, твой знакомый так жалок и несчастен, что готов принимать даже жесты простой вежливости за что-то большее, питать осторожный оптимизм случайными касаниями, наивно надеяться на защиту в сильных руках, просто потому что хоть когда-то ему должно повезти, правда? Но Нил ничего не говорит, только смотрит стыдливо и боязливо, а затем выбирает момент, когда Эндрю теряет бдительность и выскальзывает из его ладоней, сразу же делая несколько предупредительных шагов назад. Он вовсе не боится, что его ударят или обидят, но верить и дальше в иллюзию, где у него есть право дышать тем же воздухом, что и Эндрю, означает быть даже большим идиотом, чем сейчас. — Звучит хреново, — в итоге бормочет Нил, стараясь не перекатываться с пятки на носок так же стремительно и резко, как скачущая перед глазами картинка, которая превращается в заледеневшую бесцветную диораму, лишенную признаков жизни, пусть вокруг и слышится музыка, смех и радостный шум. — Ощущается не лучше. Эндрю не пытается податься следом, и хотя это ожидаемо и справедливо, Нилу хочется по-детски закатить истерику и топать ногами, сучить руками в воздухе, орать во всю глотку, что он этого хочет. Когда в детстве ему не доставались понравившиеся игрушки, он никогда не позволял себе лишней демонстрации недовольства. И когда подростком он видел, как его ровесники нормально растут, дружат и влюбляются, это не вызывало ничего, кроме легкого любопытства, ведь ему всё это казалось ненужным, лишним, создающим дополнительные проблемы, которые отвлекают от выживания. И даже после, выбираясь из постелей случайных парней и девушек, он никогда надолго не задумывался о том, что это неприятно — снова не оно. Ни бабочек в животе, ни звезд перед глазами, ни даже легкой трепетной щекотки в ожидании нового сообщения. И уж точно никакого желания связывать со случайным мимокрокодилом свою сложную, но стабильную и посильно обустроенную жизнь. Концепт поиска «одного и единственного» казался сказкой для детей и наивных взрослых, но никак не для человека, на котором вселенная отыгралась по полной программе. Теперь Нил чувствует себя так, словно у него всю жизнь, каждую секунду взросления и становления, прямо из маленьких, неуклюжих рук вырывали любые надежды и возможности. А он всё молчал и молчал, терпел и послушно разжимал пальцы, пока все его желания, потребности и мечты не сошлись в человеке, которому, разумеется, нет до него никакого дела. — Эй, парни, вы закончили? Кто-то хватает его за локоть, и Нил дергается так резко, что едва не вывихивает сустав. Беззвучный, тяжелый пузырь, обличающий его грязные секреты и потаенные страхи, лопается с оглушительным хлопком — не снаружи, а прямо в центре груди, выпуская на поверхность затрудненное дыхание, затравленный взгляд и тряску на кончиках пальцев. — Отъебись от меня, — бросает он раздраженно. — Полегче, приятель, — парень пьян в стельку, а еще пиздец самоуверен и нагл. Нил надеется, что холодного презрения в его взгляде окажется достаточно для намека убраться восвояси, потому что иначе электрическое напряжение, рябящее на его коже, начнет расходиться катастрофичными волнами тока во все стороны. — Тебе не убудет, ну, — это тот же самый незнакомец, что наблюдал за ними около барной стойки, и от ощущения, что кто-то выслеживал его издалека так долго, Нилу едва ли не хуже, чем от пьяного дыхания над ухом. — Я серьезно, мужик, иди нахер, — гаркает он, отшатываясь в сторону. Справа от него Эндрю напрягается и постепенно свирепеет, Нил не видит, но ощущает это изменением давления в воздухе, температурой взгляда. — Давай хоть стаканчиком угощу, — продолжает напирать парень, — виски любишь, а? Или что полегче? Для такого симпатяжки ничего не жалко, — мерзкая улыбка на чужом лице кажется Нилу тошнотворной. — Ты глухой? — вдруг рявкает Эндрю, и от резкой неприкрытой злобы в его голосе плечи у Нила смерзаются еще сильнее, до сухого хруста. Эндрю всегда казался слишком сдержанным и холодным для такого открытого проявления чистой ярости. — Я не с тобой говорю, пацан, не ори, — скалится парень, — ты своё уже урвал. Расслабься, малый, — он снова приближается к Нилу, напорная стена врожденного идиотизма и полного отсутствия инстинкта самосохранения. — Потанцевать хочешь? Или ты у нас с ошейником? — Еще одно слово и… Нил не знает, что именно становится спусковым крючком — то, как сворачивается кровь от стального гнева в голосе Эндрю, или его окончательно выводит из себя очередная попытка незнакомца схватить его за руку, или весь он — просто одно большое нервное окончание, реагирующее на любой посторонний раздражитель животным насилием. Зато он знает, что чужая ладонь не успевает добраться до его запястья только благодаря тому, что Нил бьет ее владельца в лицо. Во взгляде его отражается испуганный шок — наверняка не ожидал, что кто-то столь тонкий, тихий, с глазами, полными темных бликов, будет бить так прицельно. Второй удар приходится прямо в скулу, резко и без размаха, но со злостью, которую Нил по ощущениям копил всю жизнь. Парень отшатывается, сплевывая кровь, а потом разъяренно кидается в ответ. Мгновенье, за которое они валятся на пол, кажется расколотым на несколько вечностей сразу: в одной из них Нила бьют под ребра, заставляя задушено вталкивать воздух в барахлящие легкие, во второй он ломает парню нос своим лбом, а в третьей его оттаскивают в сторону, подхватив под мышками, пока он брыкается как ненормальный. Колотящее давление в висках кажется Нилу последним шагом в пропасть — вот-вот лопнет голова. Но руки, обхватывающие его поперек груди, действуют будто транквилизатор: напряжение вытекает из него вместе с силой, злобой, вместе с темной материей, которая ворочалась в груди кислым, жгучим комом. — Нет, — осаждает кого-то Эндрю, пока на фоне вопит бармен — Нил узнает его сквозь поток водянистого шума в ушах. — Все в порядке, мы сами уходим. Эндрю тянет его в сторону, и Нил улавливает в потоке испуганных лиц, собравшихся вокруг них, друзей и случайных незнакомцев, но больше всего почему-то выделяется Кевин. Нил наверняка расстроил его — испортил Аарону, с которым Кевин носится как курица с яйцом, праздник и разочаровал Элисон, так чутко оберегаемую ими обоими. Но Кевин смотрит не с досадой и не с огорчением, на лице его — глубокое сожаление, перемешанное с беспокойством. Он вертится вокруг них, пока Эндрю ведет Нила к общему столу на буксире, теперь уже удерживая только запястье. Утрата тепла одновременно расстраивает и дает возможность расслабиться, и Нил переставляет ноги медленно, тяжело, лишь по инерции, словно его обесточили и оставили на произвол судьбы пустым, бесцельным сосудом. Эндрю ловко собирает их вещи, говорит о чем-то с Элисон и Кевином, даже коротко смеется, отвечая Аарону, хотя пальцы его на запястье Нила держат крепко, не ослабляя твердой хватки. Когда-то Нил точно так же сжимал свою ладонь на чужой, боясь выпустить. Он не знает, почему они вдруг поменялись местами: может, Эндрю переживает, что он натворит новых дел, а может, просто запомнил, как цепко впивался Нил в его ладонь, когда мир вокруг казался разваливающимся на части, как сейчас. Снаружи их встречает вечерняя прохлада, запах цветущих деревьев и последние дрожащие следы света на границе уходящего солнца. Нил не любит сумерки — всё вокруг кажется нереальным, хрупким, едва уловимым и ускользающим сквозь пальцы, как аромат быстро ставшего любимым парфюма, отголосок нежности в родном взгляде или излишняя ласка, пока лицо его обтирают влажными салфетками. Нил узнает ядерный запах чего-то ягодного — из сумки Элисон так пахнет постоянно. Вообще-то лицо его почти нетронуто — основной удар приняли ребра, да и те отделались легкими ушибами, — поэтому Нил не знает, почему с ним так долго возятся, но даже под дулом пистолета не выкажет сопротивления. Он только смиренно замирает и на секунду воображает, как будто Эндрю делает это просто потому, что искренне хочет. — Ты, оказывается, умеешь и сам за себя постоять, — тихое замечание вынуждает открыть глаза, и Нила тут же поглощает топкой синевой ночного неба. Солнце окончательно опустилось, а вместе с ним пропала зыбкость момента, и близость Эндрю снова начинает отравлять сознание вспышками острого, неодолимого желания. — И даже не угодил ни в одну подставленную неприятность. Только реальные драки, никаких постановок. Так быстро потерял ко мне интерес? — Нил привык к его жалости — в конце концов, он надеялся, что и из неё сможет родиться суррогат чего-то настолько же дикого, как его одержимость. Теперь, когда нужда притворяться отпала, это почти обижает. — Ты знал, — он отводит чужую руку от лица. У Эндрю в глазах опять плещется новая эмоция — Нилу пока сложно расшифровать ее, он угадывает только странный золотистый блеск на дне радужки и словно бы нервно дергающийся уголок губ, из-за которого родинка отвлекающе подпрыгивает. Чему тут веселиться, пока непонятно, но ведь у Эндрю не разбито сердце, поэтому его может забавлять что угодно. Пока Нил не влюбился, мир тоже казался ему нескончаемой шуткой. — Если ты правда думаешь, что я не догадался после происшествия с балконом, я добью тебе здоровые ребра, — а это и правда смешно. Жутко стыдная и, возможно, самая унизительная из его выходок, но Нил бы повторил ее хоть тысячу раз ради того тихого интуитивного понимания, которое окутало их по дороге домой. У Нила до сих пор мурашки не сошли с бедер, а сознание одолевала уверенность в том, что Эндрю примет и сохранит любой его секрет, который вырвется наружу под воздействием любовной лихорадки. — Ты не злишься, — в итоге с легким замешательством догадывается он. — Забавно было наблюдать за твоими креативными извращениями, — Эндрю невозмутимо пожимает плечами, как будто это совсем несерьезно, как будто Нил не готов был провалиться сквозь землю еще полчаса назад, стоя в пропитанном закатным светом и смехом друзей зале, который создавал атмосферу, идеально подходящую для первого поцелуя, а не худшего дня его жизни. — Но я разочарован, что ты ни разу не поскользнулся по дороге из душа. Уж сломанную ногу у тебя бы точно получилось разыграть, — Нил улыбается криво и через силу, потому что да, идея хорошая, вот бы ее подкинули ему хотя бы на недельку пораньше. — Ну и зачем это всё? — кто из них ещё дебил, спрашивается. Неужели не догадался. — У тебя блок на искренность? Никаких прямых признаний словами через рот. Только травмоопасные намеки. — Я хотел тебя зацепить, — вяло защищается Нил. — Поверь, ты очень цепляющий, — ладонь Эндрю находит его шею, пробегается за ухом и соскальзывает на щеку. Теплая мозолистая кожа, сливающаяся с его горящими скулами, чудом не воспламеняется лишь потому, что их настигает порыв холодного ветра. Смотреть на Эндрю — сущая пытка, поэтому Нил малодушно жмурится: в груди с новой силой расцветает надежда, а он зарекся вестись на ее дурацкие фокусы. — У меня же синяки с плеч две недели не сходили после того, как ты в меня вцепился, пока мы спускались с балкона. — Ты сам позволил мне всё это, — капризно спорит Нил. Видок у него наверняка еще тот: глаза зажмурены, губы припухли от нервных укусов, в лицо лезут волосы, которые ветер нещадно превращает в путаные колтуны. И стоило, что ли, столько времени зависать у зеркала? В целом Нил походит на человека, который либо страдает от жуткой зубной боли, либо к ней готовится. Но лучше уж так, чем эти нелепые попытки соблазнения и флирта, которые к тому же все позорно провалились. Вроде бы. — Было интересно, насколько далеко ты готов зайти ради… — Эндрю хмурится, Нил замечает сквозь узкую прорезь дрожащих век, — чего, свидания? Пригласить тебя, чтобы ты угомонился? — опять этот снисходительный тон, которым успокаивают несмышленую мелкотню. Нил от него почти тает. — Свидания — пройденный этап, — заявляет он, осторожно открывая глаза. Вторая ладонь Эндрю тянется к его лицу, обхватывая с двух сторон, заключая в капкан, из которого Нилу никуда не деться. Приходится смотреть в упор, слезливо щуриться и дышать учащенно и обрывисто, словно воздух входит внутрь с ожесточенным сопротивлением, продираясь сквозь сжимающееся горло и страшную, опасную радость, рождающуюся из смешливости в чужом взгляде. — Я и так знаю, что мне нужно. Точнее, кто, — выходит куда более уверенно, без ощущения дробящейся грудной клетки. — Да ну? — Эндрю позволяет ему положить руки поверх своих ладоней, проходится большими пальцами под нижними ресницами, выдыхает в дрожащие губы. — И не заставишь меня побегать за тобой в отместку? Может, нам и переспать сразу? — С ним играют, его дразнят и посмеиваются, будто наблюдая за котенком, который бьется о стену в попытках поймать светящийся блик солнечного зайчика, не имеющего ни формы, ни запаха, ни веса, ни шанса быть схваченным. Наверное, Эндрю забыл, что он — не солнечный зайчик. Что Нил хочет и может изловить его так долго и отчаянно, что готов хвататься даже за призрачную возможность. — А вот это больше совпадает с моим прежним планом, — осторожно признается Нил. Эндрю сорвано, фырчаще выдыхает в его рот. Выпирающий под бледной кожей кадык судорожно дёргается. И колени Нила знакомо подрагивают, кажутся невесомыми, слишком хрупкими для ломкого счастья, которое раздувается в центре груди. — У тебя же нет других дел на вечер? В недоверчивом прищуре теперь мало от настоящего веселья — Эндрю смотрит на него со смесью удивления и вызова. — Ты реально пришибленный. — Отвези меня домой, — шёпотом просит Нил. У него есть теория. И когда он оказывается в машине, прислоненный затылком к мягкой спинке сидения, пока его целуют жадно, глубоко, с намерением пропитать своим вкусом, запахом, естеством до самого горла, она обрастает доказательствами. Когда он влезает Эндрю на колени, вжимаясь бедрами в твердый пах и задевая клаксон, от сигнала которого они оба испуганно подпрыгивают, она подтверждается под несдержанный, громкий смех, потому что обескураженная физиономия Эндрю кажется пиком юмора. Когда Нил мягко касается своего лба чужим, выдыхая шумно и свистяще, счастливо, эта теория кажется самым главным достижением научного сообщества. Во всех учебниках, в каждом научном труде должно быть прописано черным по белому, что Нила Джостена любят в ответ, возможно, впервые за всю его жизнь. Нил зарабатывает колючий щипок под ребрами, а затем его грубо перетаскивают на пассажирское сидение. Ему бы впору растеряться, запереживать, что все так быстро кончилось, не успев начаться, но по спешным, скомканным движениям Эндрю и ощутимому напряжению в салоне он догадывается, что все самое интересное припасено до лучших времен. Они всю дорогу пихают друг друга локтями и толкаются, пытаясь выбрать понравившуюся музыкальную станцию. Бесполезно, разумеется, потому что на светофоре Нил не сдерживается, плюет на голос диджея с высокой колокольни и целует Эндрю в висок, щеку, натянутую мышцу на шее и горячее колечко в ухе. Потому что он дорвался, чёрт возьми, потому что под кожей у него зудит нездоровое, обжигающее адским пламенем желание, потому что если он не будет касаться Эндрю каждую свободную секунду, тело его не выдержит, вспыхнет алым, взбрыкнется и взмоет в приоткрытое окно чем-то горячим, бесноватым, одержимым. Когда они добираются до его квартиры чуть ли не бегом, Нил почти вибрирует от предвкушения. Это напоминает ему то обостренное ощущение выкрученной на максимум чувствительности, которое застало во время танца. Как будто даже самое мимолетное касание растянутой по дрожащим костям кожи может стать неотвратимым — концом, началом, уничтожением, возрождением всего на белом свете. У Нила есть еще одна теория. Он сегодня блещет научными открытиями. Утягивает Эндрю на диван, давит на необъятные плечи, чтобы он опустился, но сам не пристраивается сверху, как хочется, а только бормочет: — Подождёшь? Я же говорил, сказал Аарон, гаденько улыбаясь. Он не сделает ничего, чего сам не захочет, заявила Элисон, отмахнувшись. Я ненавижу танцевать, припечатал Эндрю, притягивая его ближе. А еще вставать рано утром в выходные, трепаться попусту, разгадывать двусмысленные намёки — отвечая на сообщения Нила в восемь утра, недовольно подхватывая обсуждения спортивных новостей, смотря на него так, словно взглядом можно влезть в голову, разобрать каждую мысль на атомы и вылепить из них что-то настоящее, материальное, не требующее активного закипания мозгов, пока гадаешь над значением вполне знакомых и понятных слов. У Нила есть неоспоримая теория, что Эндрю Миньярд сделает всё, о чем он его попросит. В душе даже ледяная вода кажется выкачанной прямиком из Ада. Нил опасается, что кожа его взбухнет и полопается, не успев угодить в любимые руки. Может, его на самом деле поглотил тот ужасающий пожар в их офисе, и всё происходящее — лишь попытка измученного сознания справиться с неизбежностью смерти. Как иначе объяснить то, что Нил не в состоянии избавиться от непрерывного ощущения самопроизвольного возгорания? Собственных прикосновений категорически недостаточно — ни когда он торопливо размазывает по телу скользкий пенистый гель, ни когда надавливает между ног медленно и обстоятельно. Выбираясь в душный пар и хватая тюбик смазки, он ловит в запотевшем зеркале своё отражение — сплошная большеглазая нервозность и лихорадочные пятна алого. Обычно это сбивает ему настрой, потому что хаотично разбросанные по торсу шрамы и старые доказательства его живучести не обладают эффектом возбуждения, но теперь Нил даже не задерживает на них лишнего взгляда. В нем бурлит что-то неудержимо дикое, его разматывает чем-то первозданно жаждущим. Возможно, именно так ощущается непоколебимая уверенность в том, что гребаный мир задолжал ему человека в соседней комнате целиком и полностью. — И вот он снова спрятал зубы, — усмехается Эндрю, едва замечая Нила на пороге. Ну просто воплощение наглючей самонадеянности — Эндрю с удобством устроился на диване, в руках телефон, спина врезается в мягкие подушки, одна нога полусогнута и закинута на второе колено, а в глазах насмешливое выжидание, от которого Нилу жутко хочется начать качать права и швыряться капризами. Если бы он сам не чувствовал совсем недавно, как выплёскивается из Эндрю раскалённая лава, оставляя на его коже хозяйские ожоги, этот вид деланного пофигизма наверняка бы его одурачил. Ну, и если бы он не терся как ненормальный о твердый член в чужих джинсах, седлая Эндрю на водительском кресле. — Это мой злодейский план, — отвечает Нил, подкрадываясь ближе. Он в коротких легких шортах и майке, потому что нет никакой гарантии в том, что они обязаны продолжать, и нет никакой нужды делать это, если настроение затерялось среди недоверчивого осознания, резкой смены статуса отношений или всего эмоционального пиздеца, через который прогнал Нила этот вечер. Разве что угроза маленькой смерти, но он уж как-нибудь выкарабкается, если Эндрю пообещает протянуть руку, как сейчас, когда подтаскивает его ближе, мягко лаская тыльную сторону ладони большим пальцем. — Я прикидываюсь травоядным, а потом перегрызаю противнику шею. — Чтобы он точно не сбежал? — А он хочет? — Эндрю тянет его к себе, почти впечатывая, и сам подтягивается. Смотрит, задирая голову, снизу вверх, и сердце Нила берет парочку дополнительных смен, пока он вглядывается в жадный блеск и темное желание на дне карамельной радужки. Эндрю тянется к его карману, выуживает тюбик со смазкой и демонстративно кладет его рядом. — Он верит, что когда придется, ты сумеешь спрятать зубы. — Придурок, — Нил несдержанно прыскает, тянется толкнуть его в плечо, но выходит только мягкое касание, оглаживающее литые мышцы. — Если хочешь, чтобы я тебе отсосал, так и скажи. — Заметь, это не я предложил, — руки на его бедрах предупреждающе сжимаются, а затем Эндрю ныряет под его майку прямо с головой и проводит горячим языком по животу, в котором тут же с треском и гамом разрываются вспышки изощренного удовольствия. Нил задыхается, вдруг хватая воздух одним большим резким глотком, от которого тут же опасно мутится перед глазами, и сдавливает чужие плечи до легкого болезненного давления на кончиках пальцев. Вот бы его прошило, резко и навылет, этим всполохом похоти до полного раздробления, слияния с горячей ненасытной структурой, которая заставляет Эндрю всасывать кожу на его животе и ребрах до похабных мокрых звуков. Терпеть это еще хотя бы мгновенье попросту невыносимо. Нил тревожит чужие плечи легкими хаотичными ударами, умоляет отстраниться и выпустить его, путается в цепочке на шее Эндрю, оттаскивая от своего торса. Наклоняется и лижет полоску чужого рта, а затем скользит языком в искривленный наслаждением проём между губами, оглаживая широкую спину и сокращающиеся на ней мышцы. Эндрю приподнимается ему навстречу, смещает руки на дико вздымающуюся грудь, но Нил не дает ему угнаться за собой, давит, прижимает, дразнит постоянным уходом в сторону. А затем опускается на колени между разведенных ног и хватается за ремень на джинсах, путаясь в простых, незамысловатых действиях, словно делает это впервые. — Блять, — шипит Эндрю, когда Нил вдавливает зубы в его взбухшее бедро, дергая за эластичный край боксеров. — Ты обещал не кусаться. — Я говорил только про член, — мигает Нил поплывшим взглядом из-под челки. Он даже не уверен, что произносит это достаточно разборчиво — от запаха чужого тела он едва ворочает языком в потоке вязкой слюны, которая не тянется тяжелыми каплями с языка лишь с божьей помощью. Нил не знает, откуда ей взяться здесь, потому что бога в том, как он жадно пялится на тяжелый качающийся член перед своим носом, нет и в помине. — Дорвался, да? Он еще насмехается, только гляньте! Это уже ни в какие ворота. Нил не намерен терпеть чужое самодовольство, и да, может, он действительно глазеет на член Эндрю с излишним восхищением, но любой, кто провел столько же времени за грязными фантазиями о животном сексе с его владельцем, поступил бы на месте Нила так же! Влажная головка ложится на его язык горячим давлением и горьковатой солью, а потяжелевшие веки закрываются сами по себе. Будто ради наслаждения, которое настигает Нила вместе с порхающими движениями языка по бархатистой коже, необходимо отключить хотя бы один из органов чувств. Вкус и запах — не вариант, потому что от них Нила вставляет, как при мощнейшем приходе, а влажные причмокивающие звуки, рвущиеся из его рта, и хриплые глухие стоны над головой он хочет отпечатать на стенке подсознания до конца своих дней. Что, по-видимому, ждет его довольно скоро, ведь дергающие за влажные кудри руки и стальные мышцы под пальцами заставляют хватать воздух с удвоенной силой, а рот у него слишком занят, поэтому нос отдувается за двоих, пока слюна пузырится и хлюпает на подбородке, как только Нил ускоряет темп. Он хватается руками за крепкие колени, пытается надавить, зажать себя в ловушку. Эндрю мычит что-то бессознательное, похожее на вопрос. А затем до него доходит, и мускулистые бедра с силой смыкаются по бокам от Нила, сдавливая, зажимая, стискивая до болезненного давления и блаженной тесноты. Эндрю оттаскивает его вверх, жмёт сильнее, и перед глазами слегка проясняется. Оказывается, у него голова кружится от того, что он едва дышит, а вовсе не из-за приступов райского блаженства и ощущения чужого члена во рту. — Эй, — Эндрю ласково треплет его по щекам, — ты нормально? Я охуенно, хочет сказать Нил, я лучше всех. И ты, кажется, тоже, судя по свистящему дыханию, бешеным глазам и люто сокращающимся мышцам на животе. Охота подразнить, вякнуть дерзко, что можно не разыгрывать тут мистера Любезность, если оттащил его только потому, что боялся кончить рано, но горло кажется воспаленным и сжатым, а буквы отказываются складываться в слова, и Нил только кивает, заторможено и неуклюже. Эндрю мягко тянет его наверх, но Нил слишком поздно понимает поплывшими мозгами, что его пытались усадить на колени, поэтому поднимается почти полностью, но в этот раз его не выпускают. Эндрю подрывается следом, коротко кусает его за мокрую щеку, оттесняет к стене и сдергивает одним слитным движением шорты с влажным пятном прямо в центре. — Мы можем… — шумно выдыхая, начинает Нил, когда в шею вгрызаются упоительным поцелуем, — мы можем просто… — чужие пальцы, влажные и скользкие, спускаются в ложбинку между ягодицами, сжимая, сдавливая, оставляя яркие отметины и красные следы на нежной коже. Он не уверен, что выдержит полноценное проникновение, не уверен, что не потеряет сознание, когда Эндрю сделает первый толчок. — Просто обхвати меня и… — Никаких «просто», — низким урчанием впечатывают ему в губы. — За то, что изводил меня до полного невменоза, получишь по полной программе. Нил обиженно царапает чужую грудь, на ощупь напоминающую раскаленный камень, но на словесные возмущения его не хватает — ловкие пальцы, уже два, находят в нем сосредоточение шокового удовольствия, и он в принципе больше не видит смысла жаловаться хоть на что-то, пока с губ сыплются протяжные стоны. А затем происходит странное — Нил будто взмывает в воздух, спина его тяжело ударяется о стену, а ноги непроизвольно разъезжаются в стороны, умещая между собой чужой торс. Его сжимают за бедра, толкаются вперед, а Нил, как полный идиот, недоуменно пялится на болтающуюся между мышцами груди золотую цепочку. И как это он вдруг оказался так высоко? — Расслабься, — сипло просит Эндрю, слегка подкидывая его. Когда внутрь скользит твердый член, душа Нила покидает тело вместе с последними остатками здравомыслия. Сжимая ладони на плечах, он старается запомнить свою последнюю мысль — что ему нужно закатить истерику, швырять вещи и подло угрожать до тех пор, пока Эндрю клятвенно не пообещает, что больше никогда и ни за что не будет снимать людей с небоскребов на своих руках. Нил целует его с неуёмной жадностью, с намерением оставить отпечаток горячих губ на целую вечность — Эндрю каждый день имеет дело с непредсказуемым огнем, и пара сотен ожогов, которые ему подарит ненасытная, кипящая в венах Нила лава, погоду не сделают. Он мечтает, чтобы исступленные следы его помешательства въелись Эндрю под кожу, пробежались зарядами тока по каждому нервному окончанию, бились в висках оглушительным пульсом. Пусть бы пожар, который неистово поглощает сознание Нила, оказался столь стремительным и буйным, что перебросился бы на Эндрю, стирая последние остатки здравомыслия и самоконтроля. Он грезит о том, как каждая кость и мышца, каждый лоскут горячей кожи будет нести на себе его след — вот на этих плечах Нил Джостен конвульсивно стискивал пальцы, когда его удерживали под бедра, толкаясь между податливо разведенных ног; вот здесь Нил Джостен остервенело вгрызался в бьющуюся жилку, пряча крик в сгибе мощной шеи; вот эти щеки Нил Джостен марал солеными дорожками, когда от вспышек острого удовольствия у него плавились мозги; вот сюда, в уголок губы, где дрожит крохотная родинка, Нил Джостен с блаженной улыбкой нашептывал сумасшедший бред, пока его впечатывали спиной в стену с такой силой, что сладко темнело перед глазами. Здесь был Нил Джостен, и здесь, и здесь, и повсюду. Нил Джостен целовал, ласкал, кусал, притягивал и принимал в себя, растворяясь на безвольную субстанцию, распадаясь на мелкие атомы. Нил Джостен принадлежал и отдавался, сотрясаясь в огневой лихорадке. — Кто сказал, что ты можешь кончить? — насмешливый шепот в жадно распахнутый рот кажется набором бессвязных звуков, пока от издевательски медленного темпа у Нила ноет напряжением каждая клеточка тела. — Неугомонное ты создание. — На унизительный скулеж, напоминающий то ли капризное требование, то ли отчаянную мольбу, Эндрю отвечает мокрым, бесстыжим поцелуем — скорее особо извращенной пыткой, чем жестом нежности, страсти или хотя бы милосердия. Потому что, конечно, ему хватило двух мимолетных взглядов на затуманенные поволокой глаза Нила, чтобы понять, как сильно он тащится, когда кто-то в этом конченом мире берёт ответственность за его оргазм, трезвость рассудка и жизнь. Берёт в прямом смысле — раскачивая в надёжных руках, вжимая в широкие ладони, толкаясь в сорванном ритме. — Не хнычь, — отрывистым шёпотом выдыхает Эндрю ему в нос, — давай. Нила накрывает резко и с пугающей силой, до полной темноты перед глазами и истомы такой мучительной, что мир на секунду расщепляется, плавится и возрождается острыми, почти болезненными лезвиями экстаза. Он повисает на чужих плечах безвольной тушкой и почти плачет от облегчения, когда Эндрю выскальзывает из гиперчувствительного тела, забрызгивая влагой его ягодицы с шумным выдохом, переходящим в обрывочный стон. Они тут же плавно скатываются на пол, переплетаясь по рукам и ногам, но Нилу до сих пор кажется, что он раскачивается высоко над полом, и конечности его не весят ровным счетом ничего. В груди у него раздувается что-то гигантское, воздушное, пузырящееся искрами безмятежного счастья. Если Эндрю и чувствует, как оно горячо льется на его ключицы, Нил не слышит ни одного комментария. Никогда еще, ни разу за всю жизнь он не держал в руках воплощения всего того, что люди зовут упоением. Это ощущение кажется естественным и необходимым — Нил не представляет, как он выживал до момента, пока они не поцеловались в «Мазерати» Эндрю. И не представляет, что будет, если ему вдруг придется отвыкать от него. Уложив тяжелую голову на теплое плечо, он лениво водит взглядом по комнате, где так мечтал увидеть Эндрю без всякого повода, просто потому, что он теперь рядом чаще, чем далеко. Чужие пальцы выводят на его спине причудливые узоры, и лихорадка, которая сотрясала Нила шквальным огнем, наконец, затихает. Он ежится, когда по полу бежит сквозняк из распахнутого на кухне окна. — Это же сейчас был не жест доброй воли, да? — лениво потягиваясь, спрашивает он с деланным безразличием. — Не чтобы я перестал влипать в переделки? — А если я сейчас соберусь и уйду, ты начнешь заново? Нил не знает, что смешного в его сердито-испуганном выражении, но Эндрю такой красивый, когда искренне улыбается, коротко и почти незаметно, что он только молча пялится в ожидании извинений. — Боюсь, если меня не будет рядом, ты себя окончательно угробишь. Твой начальник не переживет, если ему придется вносить сотню правок на сайт самостоятельно. — Не говори об Ичиро после того, как мы потрахались у стены как животные, — бурчит Нил, — это не сексуально. — Зато ты упоминаешь мою работу при любом удобном случае, — Эндрю наказывает его кусачим поцелуем в веснушчатое плечо. — Потому что это сексуально. — Может, лет через пять, когда ты посадишь зрение и начнешь носить очки, твоя работа тоже станет сексуальной. Пять лет — слишком мало, думает Нил, хотя в груди растекается приятное дрожащее тепло, когда Эндрю говорит о будущем, где они вместе. — Не пять, а пятьдесят. — А тебя не уволят через пятьдесят лет? — плечи Эндрю едва заметно сотрясаются, когда он беззвучно смеется в его шею. — Главное, чтоб тебя не уволили, — Нил клюет его губами в лоб. — Я ведь ужасно боюсь огня, — шепотом напоминает он, сыто прикрывая глаза. — Поэтому тебе придется терпеть меня даже больше, чем пятьдесят лет. — Ты только на тридцатые этажи без надобности не лезь. — Я подумаю, — широко зевает Нил. И решает не говорить вслух, что полез бы и на сотый, если бы ему дали возможность встретить Эндрю Миньярда вновь.