The Dark Side of the Sun (Crimean Crimes)

У почты было безлюдно. Просидев полчаса на перевёрнутом ящике от овощей, Дилан с тяжёлым сердцем поспешил к себе. Пара бездомных собак привязалась к нему, когда он проходил мимо рынка. Такое ощущение, что те не столько собрались нападать, сколько попрошайничали. Не обращая на животных внимания, Дилан продолжал двигаться по главной улице посёлка в направлении плато у подножия Черногорья. Летучая мышь очень низко, почти над самой головой, пролетела навстречу. Собаки сдались и отстали. Напротив здания администрации Дилан свернул вправо на узкую улочку и стал углубляться в частный сектор. Он снимал комнату на втором этаже одного из коттеджей в живописном зелёном дворике на Солнечной улице, та располагалась на самой окраине городка. Хозяин был проверенным человеком, больше постояльцев у него не было, за исключением пожилой пары хирургов из Сибири, которые целиком занимали другой, одноэтажный, домик, почти не бывали дома и трезвыми не приходили. Открыв электронным ключом калитку двора, Дилан включил фонарик на телефоне и прошёл к своему коттеджу. Первым делом он достал из тайника у основания лестницы на второй этаж свой нетбук и, сидя на пороге комнаты, отправил в Москву подробный отчёт о вчерашних событиях. Потом принял душ, поужинал засохшей пиццей и напился апельсинового сока из холодильника. Вряд ли имело смысл ждать ответа на отчёт раньше девяти-десяти часов утра. Оставив включённым тусклое бра в углу, Дилан в одних трусах, даже не накрывшись простыней, растянулся на постели. В комнатке, как всегда, было душно и довольно жарко: кондиционер выполнял исключительно интерьерную функцию. Несмотря на пройденные за день километры, спать не хотелось. Дилан тщательно перебирал в уме все нюансы вчерашнего общения с хиппи, но взглянуть на свои проблемы с нового, более конструктивного, ракурса не получалось. Начинала болеть голова, он поднялся с постели и принял две таблетки анальгина. Но сон всё не шёл. За окном стрекотали цикады. Дилан сам не мог бы ответить, почему продолжает лежать, обливаясь потом, вместо того чтоб, к примеру, смочить полотенце холодной водой и попробовать с его помощью остудиться. Ему показалось, что болит рука в том месте, куда укусила накануне хиппушка, и юноша помассировал травмированное запястье. На том в полумраке виднелся след, как от ушиба. Вспомнилось ощущение острой мимолётной ярости, вызванной выходкой девушки в контрасте с предшествовавшей инциденту минуткой высокой поэзии. Беспринципной девчонке удалось, сыграв на глубинной романтичности натуры Дилана (которую он, видимо, недостаточно хорошо умел скрывать), мгновенно заморочить тому голову - непринуждённо, между делом, по-любому сознательно и, очень вероятно, просто для развлечения, а не ради каких-либо определённых практических целей. Воспоминание об этом претендовало на самое неприятное из всех последних и заставляло по-настоящему ненавидеть умелую манипуляторшу - это было очень, чересчур личное чувство. Теперь Дилану казалось, что он ощущает зуд в кончиках пальцев, как будто их щекочут колючие, жёсткие, выбивающиеся из дредлоков волоски. Может, ещё раз дойти до душа? Но тогда точно до утра не уснуть. Он с досадой пытался отмахнуться от навязчивых образов осуществлённого и желаемых прикосновений к н е й, целью которых являлись лишь доминация и причинение боли. В конце концов Дилан плюнул и, презирая себя и одновременно иронизируя над этим презрением, не очень торопясь проиграл в воображении сцену, в которой он обеими руками сжимал дреды хиппушки, отведя роль кукловода себе, а она, зажмурив глаза и задыхаясь, снова кусалась, но совсем легко и точно в ритм его движениям. Физическая разрядка отключила сознание, и Дилан провалился в хаотический поток поверхностных фрагментарных сновидений, который вдруг выбросил на берег отчётливого, граничившего с явью и очень неприятного наваждения. Он лежал на спине, рядом шумели волны; поверхность под ним была мягкой, словно толстый пуховый матрас. Освещение было странным - размытое серое небо над головой то и дело начинало мерцать ярко-синим. Пахло водорослями и луговыми травами: полынью, чабрецом и ещё чем-то сладким. По небу метались гигантские черные тени птиц, похожих на буревестников. Какая-то тяжесть давила на грудь. Дилан скосил глаза вниз и перестал понимать, запрограммирована ли сковывающая мышцы неподвижность в матрице сновидения или теперь он лишь тотально, парализующе ошарашен увиденным. На груди Дилана сидела бабочка размером с лабрадора с полусложенными крыльями, покрытыми пёстрым мехом (у кошек такой окрас шерсти называется черепаховым) - беспорядочной мозаикой из чёрных, серых, рыжих и кремовых пятен, причем некоторые из них имели форму правильных восьмиугольников. Рыжеватые антенны усиков на голове бабочки закручивались спиралями и напоминали по текстуре и толщине чертовы дредлоки из грезы, предшествовавшей засыпанию. Выпуклые глаза насекомого гипнотизировали: они не были фасетчатыми, скорее походили на человеческие и были обрамлены очень густыми и мохнатыми лиловыми ресницами. Огромные зрачки пронизывали разветвлённые красновато-оранжевые молнии. Дилан не мог отвести взгляда от этих линий, казалось, они обжигали ему сетчатку, и поэтому не видел, что именно периодически, с интервалом в пару секунд, умеренно больно впивается в грудь, но ощущения подсказывали, что это кошачьи когти. Вдруг одна из гигантских птиц спикировала вниз, на мгновение зависла над сновидцем и бабочкой, а затем стремительно взмыла ввысь, унося ту в своем клюве. Красная молния, змеясь, ударила в бушующие воды залива, открывшегося перед Диланом, а последовавшие громовые раскаты и пронзительная, как от порезов несколькими ножами, боль в груди, заставили, задыхаясь, проснуться. В реальности ничего нового не происходило, если не считать того, что крупная крымская сколопендра, сантиметров в пятнадцать длиной, сидела на прикроватной стене в метре над животом Дилана. Парень с полминуты неприязненно рассматривал сегменты многоножки, затем скооперировался в изголовье постели. Насекомое ожило и, быстро перебирая оранжевыми конечностями, побежало к открытому окну, проворно преодолело раму и самостоятельно покинуло помещение. Дилан поднял брови, осмотрел свое туловище на предмет повреждений, не найдя таковых выключил бра и, завернувшись в простыню, мгновенно вырубился и проспал до полудня мертвым сном без единого сновидения.