Тот, кто полюбит все твои трещины

      — Сколько раз я тебе повторяла? А? Почему ты никогда не слушаешь меня?! — кричала на юношу безудержно мать, нанося хлесткие удары тяжёлым ремнём по бледным костям. — да кому ты нужен будешь такой?!

Да никому

Никому

Н‌И‌КОМУН‌ИК‌ОМУНИ‌ЌО‌М‌УНИ‌К‌О‌М‌Ӱ‌

ПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУПОЧЕМУ

      Мир вокруг Феликса сузился до размеров пульсирующей боли в сломанном ребре. Каждый удар ремня отдавался не только на коже, но и где-то глубоко внутри, разрывая его на части. Он не чувствовал холода пола, только жгучую боль и острую, колющую обиду, которая жгла его изнутри, точно кислота. Слова матери, словно ядовитые змеи, впивались в его сознание, отравляя каждую мысль. «Никому не нужен,» — эхом отдавалось в голове, превращаясь в назойливый, неотступный хор. Он пытался заглушить его, сжаться, исчезнуть, стать невидимым, но слова продолжали преследовать его, заставляя чувствовать себя ничтожеством.       Страх сковал его тело, парализовал дыхательные пути. Воздух застревал в горле, вызывая удушающую волну паники. Он пытался вдохнуть, но грудь словно сдавило железным обручем. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. В ушах стоял звон, смешиваясь с криками матери, которые постепенно превращались в неразборчивый гул.       Вместе со страхом и болью росло чувство безысходности, липкое и удушающее. Он не видел выхода, не знал, когда это закончится, и сможет ли он когда-нибудь снова почувствовать себя целым. В этот момент он был всего лишь сломанной куклой, выброшенной на мусорку, беззащитной перед яростью и презрением. Оставалось только ждать, терпеть и безуспешно пытаться заглушить разрывающую его изнутри боль.

***

      Его очередной кошмар заканчивается без пяти минут шестого. Веки с парой веснушек медленно открываются и пялят в темный потолок. Сердечко в разбитой грудной клетке отбивала чечётку, пока виски очерчивают прохладные дорожки слёз — те скатываются в светлые волосы и пропитывают собою корни.       Каждый день начинается всё раньше и раньше.       Каждый кошмар становился всё реалистичнее и реалистичнее.       Феликс порваляся бы так до самого гроба, если бы старшая омега их корпуса не начала обход, тем самым заставляя всех готовиться к предстоящим занятиям. Он делал все на автомате: чистил зубы, укладывал непослушные волосы, гладил форму академии, надевал перчатки и маску, и уже после выходил за пределы своей комнаты, предварительно погасив везде свет.       — Доброе утро, солнышко, — мягко говорит старушка, чем пугает все ещё немного сонного Феликса.       — Доброе, миссис Храу.       Женщина поначалу улыбается ему, после чего замечает на молодом лице очередную тонкую трещину под левым глазом, будто молния рассекла ночной небосвод с изобилием звёзд.       — Мальчик мой…       — Да, снова, — коротко бросает Ли, после чего мрачнеет пуще прежнего, как никогда осознавая своё положение в этом бренном мире. — я пойду, не хочу пропускать завтрак, — бросает взгляд на наручные часы.       — Конечно, беги скорее.       Феликс низко кланется и удаляется вслед за потоком других омег, что очень громко обсуждали очередного красивого альфу.

***

      Войдя в столовую, Феликс сразу почувствовал на себе тяжесть чужих взглядов. Они обжигали, словно прикосновения раскаленного железа, заставляя съежиться, стать меньше, незаметнее. Он знал, что они смотрят на него как на прокаженного, с брезгливостью и страхом. Это началось еще в подростковом возрасте, когда его кожа, словно старинный фарфор, покрылась сетью трещин. Каждый день приносил новую боль, острую, жгучую, но с годами он научился жить с ней, принял ее как неотъемлемую часть себя. Однако первые дни, наполненные ужасом и отчаянием, навсегда врезались в его память.       Врачи вынесли свой вердикт: «Болезнь разбитого тела». Редкий, малоизученный феномен, обычно проявляющийся в преклонном возрасте, словно предвестник скорой смерти. Изучить его до конца никто не успевал. Феликс стал одним из немногих, кого коснулась эта странная, пугающая аномалия. Судьба сыграла с ним злую шутку, выбрав его из миллионов.       Вместе с телом угасала и его внутренняя омега. Течки прекратились, а вместе с ними исчезло и желание любить, быть любимым. Эта часть его существа словно погрузилась в глубокий сон, оставив после себя лишь пустоту и щемящую тоску.       «О какой любви может идти речь», — с горечью думал Феликс, с трудом поднимаясь с кровати каждое утро, «когда ты всего лишь живой осколок, разбитая кукла в мире здоровых и счастливых людей?» Он чувствовал себя изгоем, запертым в собственной хрупкой оболочке, обреченным на одиночество и вечную боль.       С подносом, полным еды, Феликс направился к привычному месту — дальнему столику у стены, спиной ко всем. Так он чувствовал себя хоть немного защищенным от любопытных взглядов, от шепотков, от невысказанных вопросов. Маска и перчатки, словно вторая кожа, скрывали его тайну, но одновременно разжигали любопытство, провоцируя пересуды и издевательства. Он слышал их — колкие фразы, брошенные нарочито громко, словно специально для него: «Урод… стесняется своей внешности… зачем вообще выходит в люди?». Слова, как осколки стекла, впивались в сердце, оставляя кровоточащие раны. Но он терпел, молча, стиснув зубы, стараясь создать вокруг себя невидимую стену.       Но были и те, кто переходил от слов к действиям.       — Эй, масочник!       Феликс вздрогнул, нехотя поднял взгляд. В следующий миг ледяной чай, с терпким запахом трав, обрушился ему на голову. Безупречно белая рубашка с эмблемой академии мгновенно промокла, стала липкой и неприятной. Чай затек в глаза, вызывая резь и жжение. Он инстинктивно прикрыл лицо руками, пытаясь защититься. Но тут же почувствовал, как чьи-то грубые пальцы вцепились в края маски, пытаясь сорвать ее.       — Ну чего же ты спрятался? — прошелестел низкий голос совсем рядом, словно ядовитое дыхание змеи. — Мы всего-навсего хотим помочь тебе привести себя в порядок.       — Отпусти меня, — процедил Феликс сквозь стиснутые зубы, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри все кипело от унижения и страха. — По-хорошему.       — А то что, омега?       В этом вопросе, наполненном издевкой и угрозой, Феликс физически ощутил всю тяжесть своего положения, всю беззащитность перед чужой жестокостью. Внутри нарастала волна отчаяния, готовая вот-вот прорваться наружу.       Ярость вспыхнула внезапно, и тело Феликса, опережая сознание, рванулось вперед. Кулак, затянутый в латекс перчатки, глухо ударил по мягкой плоти обидчика. Отдача острой болью пронзила руку. На краткий миг Феликс замер, ошеломленный собственной дерзостью. Мир вокруг застыл, словно фотография: изумленный взгляд противника, застывшие лица свидетелей. Следующим мгновением его захлестнула обжигающая волна стыда и страха. Судорожно схватив сумку, он бросился бежать, продираясь сквозь толпу оцепеневших одноклассников. Их взгляды — любопытные, насмешливые — словно незримые иглы, пригвождали его к полу, делая бегство еще более постыдным.       Добежав до уборной, он с силой захлопнул дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце отбивало бешеную дробь. Дыхание сбилось, он судорожно глотал воздух, тщетно пытаясь унять дрожь. Пульсирующая боль в руке стала невыносимой. Резким движением он сорвал перчатку, обнажив кровоточащую рану. Алые капли брызнули на белизну раковины, на зеркало, запятнали школьную форму. Вид крови вызвал новый приступ паники. К горлу подкатил удушающий ком. Мир вокруг расплывался, теряя четкость, а в голове билась одна-единственная мысль: «Что я наделал?»       Мир вокруг Феликса померк, звуки стали приглушенными, словно доносились из-под толщи воды. Тело, лишенное сил, стало ватным, неуправляемым. Он начал падать, проваливаясь в темноту.       — Феликс? Феликс, слышишь меня? — раздался рядом низкий, чуть хрипловатый голос, пробиваясь сквозь туман, окутавший его сознание.       Он с трудом разлепил веки. Перед глазами расплывался силуэт высокого парня, черты лица которого казались размытыми, нечеткими. Хенджин. Его имя эхом отозвалось в голове, принеся с собой странное чувство.       — Хенджин… — прошептал Феликс, голос был слабым, едва слышным. В горле пересохло, он облизнул сухие губы.       Хенджин крепко держал его, не давая упасть. В его глазах, обычно искрящихся весельем, сейчас читалась тревога. Он осторожно усадил Феликса на подоконник, перед этим подстелив туда свой пиджак, не спуская с него обеспокоенного взгляда.       – Почему твоя рука в крови? — повторил Хенджин, его голос, несмотря на мягкость, звучал настойчиво. Тревога в его глазах усиливалась.       Феликс вздрогнул. Он совсем забыл про рану. Сквозь мокрую ткань маски он чувствовал, как кровь продолжает сочиться, смешиваясь со слезами и пролитым чаем. Эта липкая, теплая смесь вызывала тошноту. Он еще крепче прижал ладони к лицу, боясь, что Хенджин увидит не только кровь, но и то, что скрывается под маской и перчатками — его уродство, его проклятие. Каждое мгновение этого вынужденного контакта грозило новой трещиной на и без того хрупкой коже. Паника начинала захлестывать его с новой силой.       Хенджин мягко, но уверенно отнял его руки от лица. Его прикосновение было неожиданно бережным, почти невесомым. Феликс непроизвольно сжался, ожидая новой волны боли, но ее не последовало.       — Дай посмотреть, — сказал Хенджин, в его голосе не было ни капли брезгливости или осуждения, только забота и растущее беспокойство.       Феликс замер, разрываясь между желанием спрятаться и странным, незнакомым чувством доверия, которое исходило от Хенджина. Он не сопротивлялся, но тело его было напряжено, как натянутая струна.       Хенджин осторожно осмотрел рану. Его взгляд, скользнув по окровавленной руке, задержался на перчатке. На мгновение в его глазах промелькнуло непонимание, словно он пытался сложить пазл из разрозненных деталей: маска, перчатки, кровь, слезы…       — Глубокая, — пробормотал он, хмуря брови. — Нужно обработать.       Этот вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Феликс резко отдернул руку, пряча ее за спину. Страх ледяной волной прокатился по телу, вызывая мелкую дрожь. Он не мог показать Хенджину свою руку, не мог раскрыть свой секрет. Это было слишком… слишком страшно.       — Феликс, постой, — Хенджин крепче сжал его плечо, не давая ему уйти. — Дай мне помочь тебе.       В его голосе звучала такая искренняя забота, что сопротивляться стало невозможно. Феликс замер, чувствуя, как внутренняя борьба разрывает его на части. Страх быть раскрытым, показаться уродливым, боролся с отчаянной потребностью в помощи, в человеческом тепле.       — Я… — Феликс запнулся, с трудом подбирая слова. — Не надо…       — Феликс, — Хенджин мягко, но настойчиво развернул его к себе. — Что ты скрываешь?       Его взгляд был прямым, открытым, без тени осуждения. И в этот момент что-то внутри Феликса сломалось. Он опустил голову, пряча лицо в ладонях, и беззвучно заплакал. Плечи его сотрясались от рыданий.       Хенджин молча обнял его, прижимая к себе. Это объятие было таким неожиданным, таким необходимым… Феликс чувствовал, как тепло Хенджина проникает сквозь тонкую ткань одежды, согревая его продрогшее тело, успокаивая разбушевавшиеся эмоции.       — Тише, тише, — шептал Хенджин, поглаживая его по спине. — Все будет хорошо.       Он осторожно взял руку Феликса, не обращая внимания на кровь и промокшую перчатку. Именно в этот момент Феликс почувствовал резкую боль, словно осколок стекла вонзился в кожу. Он невольно вскрикнул, выдергивая руку. На месте прикосновения Хенджина появилась новая трещина, тонкая, как волосок, но от этого не менее болезненная.       Хенджин замер, его взгляд упал на руку Феликса. Он увидел не просто рану, а сеть тонких, словно паутина, трещин, покрывающих кожу под порванной перчаткой. Его глаза расширились от удивления. Он ничего не спросил, лишь бережно прикоснулся к руке Феликса, словно боясь сделать ему больно.       — Пойдем, — сказал он тихо. — В мою комнату. Там я смогу тебе помочь.       Хенджин поддержал его, помогая идти. Феликс позволил вести себя, чувствуя себя абсолютно беспомощным. В тот момент из его головы вылетело одно из главных правил их академии: «не ходить в корпуса для альф». Впервые за долгое время он не был один. Рядом был кто-то, кто не испугался его уродства, кто готов был помочь. И это осознание давало ему силы, о которых он даже не подозревал.

***

      В комнате Хенджина царил полумрак. Задернутые шторы не пропускали яркий дневной свет, создавая атмосферу спокойствия и уединения. Хенджин осторожно усадил Феликса на кровать, а сам достал аптечку. Он действовал молча, сосредоточенно, его движения были точными и уверенными. Смочил ватный диск антисептиком и бережно, стараясь не причинить лишней боли, начал обрабатывать рану на руке Феликса.       Феликс молчал, наблюдая за ним. Стыд и смущение все еще жгли его щеки, но теперь к ним примешивалось чувство благодарности и… доверия. Он впервые позволил кому-то увидеть его таким — слабым, уязвимым, уродливым.       Закончив с рукой, Хенджин осторожно снял с Феликса пропитанную кровью и чаем маску. Он не отводил взгляда от его лица, стараясь не выдать своего изумления. Кожа Феликса была покрыта сетью тонких трещин, некоторые из них были совсем свежими, другие — старыми, почти незаметными. Они словно тончайшие линии на старинном фарфоре, делали его лицо еще более хрупким и трогательным.       — Что это? — спросил Хенджин, его голос был тихим, почти шепотом. — Что с тобой?       Феликс отвел взгляд, не в силах выдержать его проницательного взгляда. Он сжал руки в кулаки, чувствуя, как новая трещина пробегает по коже.       — Это… болезнь, — прошептал он, голос дрожал. — Болезнь разбитого тела.       Хенджин нахмурился. Он впервые слышал о такой болезни.       — Расскажи мне, — попросил он, его голос звучал мягко, побуждая Феликса открыть свою тайну.       Феликс глубоко вздохнул. Он знал, что должен рассказать Хенджину все. Он больше не мог носить этот тяжелый груз один. И с каждым словом, с каждой новой деталью, которую он открывал Хенджину, ему становилось легче, словно он сбрасывал с себя оковы многолетнего молчания. Он рассказал о первых симптомах, о боли, о страхе, о том, как ему приходилось жить, скрывая свое уродство от всего мира.       Хенджин слушал внимательно, не перебивая. В его глазах читалось сочувствие и понимание. И в этот момент Феликс понял, что он не ошибся в Хенджине. Он нашел того, кто принял его таким, какой он есть — разбитым, но не сломленным.       Когда Феликс закончил свой рассказ, в комнате повисла тишина. Хенджин сидел рядом, молча, обдумывая услышанное. Он смотрел на Феликса, на его хрупкое тело, покрытое сетью трещин, и чувствовал, как в груди поднимается волна сочувствия и… восхищения. Восхищения его силой, его стойкостью, его умением жить, несмотря на боль и отчаяние.       — Я… не знал, — наконец произнес Хенджин, его голос был хриплым от переполнявших его эмоций. — … мне очень жаль.       Феликс горько усмехнулся.       — Не нужно жалеть меня, — сказал он тихо. — Я уже привык.       Хенджин взял его руку в свою. Кожа Феликса была прохладной, гладкой, несмотря на трещины. Он осторожно провел пальцем по одной из них, и Феликс невольно вздрогнул, ожидая боли. Но боли не было. Было только тепло прикосновения, которое разлилось по телу приятным теплом.       — Ты удивительный, — сказал Хенджин, глядя ему прямо в глаза.       Феликс опустил глаза, не в силах выдержать его взгляда. Впервые за долгое время кто-то сказал ему такие слова. И эти слова были важнее любых лекарств, важнее любых утешений.       — Ты… ты не боишься меня? А если это заразно? — спросил он тихо.       Хенджин улыбнулся. Его улыбка была теплой, искренней, и она словно осветила всю комнату.       — Нет, — ответил он твердо. — Я не боюсь. И не думаю что это заразно.       Он поднялся и подошел к окну, раздвинул шторы, впуская в комнату яркий солнечный свет. Лучи солнца упали на лицо Феликса, подчеркивая тонкие линии трещин, но теперь они не казались уродливыми, они казались частью его, частью его уникальной красоты.       — Пойдем, — сказал Хенджин, поворачиваясь к Феликсу. — Я хочу показать тебе кое-что.       Он протянул ему руку, и Феликс, не раздумывая, принял ее. В этот момент он понял, что его жизнь больше не будет прежней. Он больше не одинок. У него есть друг, который принимает его таким, какой он есть, со всеми его недостатками и особенностями. И это осознание наполнило его сердце теплом и надеждой.       Хенджин повел Феликса по коридору в неизвестном направлении, держа его за руку. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Феликс чувствовал исходящее от него тепло, словно струящийся от Хенджина живительный источник. Они шли молча, и эта тишина не была неловкой, она была наполнена пониманием и безмолвной поддержкой.       Хенджин остановился перед небольшой дверью, скрытой в тени густых ветвей плюща, оплетавших стену. Он открыл ее, пропуская Феликса вперед.       Воздух здесь был наполнен ароматами цветов и влажной земли. Солнечный свет, пробиваясь сквозь стеклянную крышу, играл на ярких лепестках орхидей, листьях папоротников и изящных стеблях лиан. Феликс замер на пороге, пораженный этой неожиданной красотой.       — Это… — прошептал он, не в силах отвести взгляда от буйства красок.       — Мое секретное место, — улыбнулся Хенджин. — Я прихожу сюда, когда мне нужно побыть одному, набраться сил.       Он подошел к небольшому фонтанчику, журчащему в углу оранжереи, и набрал в ладони прохладной воды.       — Подойди, — сказал он, поворачиваясь к Феликсу.       Феликс послушно подошел. Хенджин бережно омыл его лицо прохладной водой, смывая следы слез и крови. Его прикосновения были нежными, почти благоговейными. Феликс закрыл глаза, наслаждаясь этой необычной заботой. Он чувствовал, как напряжение, сковывавшее его все это время, постепенно отпускает, сменяясь чувством спокойствия и умиротворения.       Когда Хенджин закончил, он взял Феликса за руки и посмотрел ему в глаза.       — Феликс, — сказал он тихо, его голос был наполнен теплотой и искренностью. — Ты не один. Я рядом.       Феликс ответил ему долгим взглядом, в котором была благодарность, доверие и… зарождающееся чувство, которое он пока не мог назвать словами. Он знал лишь одно: в этой маленькой оранжерее, среди цветов и журчания воды, он впервые почувствовал себя в безопасности, впервые почувствовал, что его принимают таким, какой он есть. И это было самым ценным подарком, который он когда-либо получал.

***

      Весна разливалась по городу нежной зеленью и ароматом цветущих деревьев. Это пробуждение природы словно вторило переменам, происходившим в жизни Феликса. Под заботливым крылом Хенджина он словно расправлял крылья, прежде скованные страхом и стыдом. Хенджин стал для него не просто другом, а тем самым воздухом, которым он дышал, солнцем, что согревало его хрупкий мир.       Дни, прежде серые и однообразные, наполнились красками. Они вместе гуляли по паркам, Хенджин рассказывал Феликсу о созвездиях, а Феликс читал ему стихи своих любимых поэтов. Хенджин, словно одержимый, изучал все, что касалось болезни разбитого тела. Он находил статьи в медицинских журналах, консультировался со специалистами, искал лекарства, которые могли бы облегчить состояние Феликса. И хотя чудодейственного исцеления не происходило, сама забота Хенджина, его неустанное стремление помочь, были для Феликса лучшим исцелением.       Каждый вечер, когда сумерки окутывали город сиреневой дымкой, Хенджин появлялся под окном Феликса в корпусе для омег. Он стоял в тени деревьев, почти незаметный для посторонних глаз, и тянул Феликсу гвоздику карамельного цвета — такого же теплого и нежного, как его чувства. Феликс прижимал цветок к груди, чувствуя, как сердце наполняется сладостной болью. Хенджин смотрел на него с трепетной улыбкой, обещая прийти на следующий день. И в тот момент, когда из-за угла раздавался громогласный голос бабушки-смотрительницы, ругающей надоедливого альфу, Хенджин смеялся и в спешке убегал, оставляя после себя лишь аромат гвоздики и тепло своей любви.       Эти тайные встречи стали их маленьким ритуалом, символом зарождающейся любви, еще робкой и неуверенной, но оттого еще более трогательной и искренней. Они еще не произносили слов любви, но каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый подаренный цветок говорил больше любых слов. Они учились быть вместе, учились доверять друг другу, учились любить.

***

      Они сидели на скамейке в той самой оранжерее, которая стала их убежищем, их общим секретом. Закатное солнце окрашивало стеклянную крышу в теплые оранжевые тона, создавая волшебную атмосферу.       Феликс нервно перебирал пальцами край своей рубашки. Сегодня он решил сказать Хенджину то, что давно носил в своем сердце.       — Хенджин, — начал он тихо, голос слегка дрожал.       Хенджин повернулся к нему, в его глазах читалось беспокойство.       — Что-то случилось? — спросил он мягко.       Феликс глубоко вздохнул, собираясь с духом.       — Джин, я… я не знаю, с чего начать. Слова кажутся такими пустыми, такими неспособными выразить всю ту бурю чувств, что бушует внутри меня. Помнишь тот день в столовой? Ты увидел мою боль, мою уязвимость, то, что я так старательно прятал от всего мира. И ты не отвернулся. Ты протянул мне руку, предложил помощь, не испугавшись моих трещин. Ты принял меня таким, какой я есть, со всеми моими недостатками и несовершенствами… Каждый твой взгляд, каждое прикосновение, каждое слово — как бальзам на мою израненную душу. Ты научил меня снова дышать, снова жить, снова верить в себя. Ты показал мне, что красота может быть в несовершенстве, что сила может быть в хрупкости. Ты подарил мне надежду, когда я уже почти потерял ее. И теперь… теперь я понимаю, что мое сердце принадлежит тебе. Я люблю твою доброту, твою заботу, твою силу, твою нежность. Люблю все в тебе, без остатка. Но я боюсь… Боюсь, что мои чувства — это лишь бремя для тебя. Боюсь, что ты пожалеешь о своей доброте, что отвернешься от меня, как только поймешь, что я не тот омега. Поэтому я просто скажу это… и приму любой твой ответ.       Наступила тишина. Феликс не смел поднять глаз, боясь увидеть в глазах Хенджина жалость или отвращение. Но вместо этого он почувствовал, как теплая рука Хенджина накрыла его ладонь.       — Феликс, — сказал Хенджин, его голос был хриплым от волнения, — с того самого дня, как я увидел тебя в таком состоянии — с мокрой маской, скрывающей лицо, и окровавленной рукой, — ты поселился в моих мыслях. Твоя хрупкость, твоя уязвимость затронули во мне что-то глубоко внутри. Я хотел защитить тебя, укрыть от всего мира, стать твоей опорой. И я до сих пор не могу объяснить себе, что со мной происходило в тот момент… — взяв небольшую передышку тот продолжил — Помню, как осторожно касался твоей кожи, боясь причинить боль. Помню, как ты рассказывал о своей болезни, о боли, о страхе, и мое сердце сжималось от сочувствия. Но в то же время я восхищался твоей силой, твоим мужеством, твоим умением жить, несмотря ни на что. Ты показал мне, что настоящая красота — не во внешнем совершенстве, а во внутренней силе и доброте. И я буду рядом с тобой, что бы ни случилось. Ты не один. Ты — мое счастье, моя любовь, моя жизнь.– прошептал он, едва слышно.       Он поднял руку Феликса и осторожно, словно боясь причинить боль, поцеловал тонкие линии трещин на его коже.       — Ты — самое прекрасное, что случилось со мной в жизни, — прошептал он, глядя Феликсу в глаза. — Твоя хрупкость, твоя сила, твоя доброта… все в тебе заставляет мое сердце биться чаще.       Феликс поднял глаза и встретился с взглядом Хенджина. В его глазах он увидел любовь, нежность, обожание… и принятие. Принятие таким, какой он есть — разбитым, но не сломленным.       Слезы навернулись на его глаза, но это были слезы счастья. Он наклонился и осторожно, боясь разрушить эту хрупкую магию момента, коснулся губами губ Хенджина. И в этом поцелуе было все — любовь, благодарность, надежда на будущее, в котором они будут вместе, несмотря ни на что.