Свет на пути | In umbra mea

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

Евангелие от Иоанна 1:5

      Гермиона просыпается от собственного крика и её сердце глухо бьется о рёбра. В комнате темно, но даже плотный мрак не может скрыть того, как её руки дрожат, сжимая простыни. Пот катится по её вискам, а грудь тяжело поднимается и опускается, будто воздух внезапно стал густым, как сироп. Она закрывает глаза, но образы из сна тут же накрывают её волной ужаса. Она снова видит мертвые тела, слышит крики и чувствует запах крови.       Она снова там, в поместье Малфоев, где всё начиналось. Она видит себя со стороны — сломанная, кричащая, сжимающая кулаки, чтобы хоть как-то справиться с болью от Круцио. Беллатриса Лестрейндж смеётся, её глаза горят безумием, а в руках блестит нож, словно это не орудие пытки, а игрушка.       — Грязнокровка! — Кричит Беллатриса, и её голос режет слух, как нож режет кожу Гермионы.       Она видит, как на её руке появляются первые буквы, вырезанные с ужасной точностью. Боль врезается в её память, как раскалённое железо, и даже сейчас, во сне, она будто чувствует её. Она пытается закричать, остановить это, но слова застревают в горле.       Она всего лишь наблюдатель без голоса, беспомощный свидетель собственного страдания.       Очередная яркая вспышка и она больше не в поместье. Она стоит на поле битвы за Хогвартс. Всё вокруг охвачено хаосом: заклинания сверкают в воздухе, как молнии, крики раненых и звуки рушащихся стен сливаются в один гул. Затем все прекращается, и она видит Хагрида. Его огромная фигура кажется нереальной в этом море боли и страха. Но то, что он несёт в руках, заставляет её сердце остановиться. Гарри. Его тело безжизненно свисает в руках великана, и Гермиона чувствует, как земля уходит из-под ног.       — Нет… Нет, это неправда… — шепчет она, но её голос теряется в шуме толпы.       Змееподобное лицо Волдеморта искажено триумфом. Гнусная улыбка разрезает его бледное лицо.       — Гарри Поттер мёртв, — объявляет он, и его голос разносится по полю, как раскат грома. Гермиона хочет бежать, хочет кричать, но ноги не слушаются. Она будто прикована к месту, как в кошмаре, где ты не можешь двинуться, даже когда знаешь, что опасность близко.       Волдеморт замечает её. Его красные глаза вспыхивают, и он медленно направляется к ней.       — Ты следующая, грязнокровка, — говорит он, и его голос пропитан ядом.       Она пытается вытащить палочку, но её рука пуста. Она безоружна. Она беззащитна.       — Я убью всех, кто тебе дорог. А затем я убью тебя. Я сделаю мир чище! — продолжает он.       Гермиона видит, как он поднимает палочку. Время замедляется, и она успевает заметить каждую деталь: тонкие разлагающиеся пальцы Волдеморта, безумный блеск его красных глаз, яркий зелёный свет, вырывающийся из кончика палочки.       — Авада Кедавра!       Зелёный луч света устремляется к ней, в груди жжение от боли, всё становится белым, а затем — пустота.       — Это всего лишь сон. — В попытке успокоить дыхание руки судорожно цепляются за грудь.       Глаза широко раскрыты, и она смотрит в темноту комнаты. Быстро нащупав палочку под подушкой, Гермиона постепенно успокаивается.       Она знает — это не просто сон. Это не только воспоминания, это её самый глубокий страх, который возвращается к ней снова и снова. Гермиона касается своего предплечья. В темноте не видно, но она чувствует под подушечками пальцев шрамы от слова, вырезанного Беллатрисой. «Грязнокровка».       Её губы дрожат. Она закрывает лицо руками, но слёзы уже текут по щекам, горячие и солёные, как её боль. Война закончилась десять лет назад, а внутри Гермионы она продолжается. День за днём. Ночь за ночью. Война оставила шрамы не только на теле, но и в душе. И эти шрамы, кажется, уже никогда не заживут.       Гермиона медленно подняла взгляд на часы, стоящие на прикроватной тумбочке. Стрелки показывали 4:53 утра. Почти пять. Ещё один ночной кошмар, ещё одна ночь, когда сон был просто недостижимой роскошью. Она тяжело вздохнула, ощущая, как усталость впивается в каждую клетку её тела.       Комната окутана тишиной, которая кажется почти болезненной. Ни звука шагов, ни треска камина, ни дружелюбного голоса, который мог бы заполнить пустоту и уберечь от ночных кошмаров. Только слабый свет луны, пробивающийся сквозь занавески, освещает углы комнаты, где пыль собирается в тех местах, куда Гермиона давно не заглядывала.       Она встает с кровати, её босые ноги касаются холодного деревянного пола. Ещё одна ночь, когда она чувствует себя чужой в собственном доме.       На кухне она машинально начинает готовить чай, её руки двигаются автоматически, привычно выполняя каждое действие. Взять чайник. Налить воду. Поставить его на плиту. Найти чашку. Всё это часть её утреннего ритуала, который она повторяет каждый день, словно это может вернуть ей хоть каплю нормальности.       Она открывает шкафчик и достает единственную чистую чашку. На дне раковины уже лежит другая — вчерашняя, забытая, с остатками чая, который она так и не допила. Её взгляд задерживается на ней, и эта деталь, такая маленькая и незначительная, вдруг стала символом её одиночества.       Гермиона поворачивается к окну, чувствуя, как чайник закипает за её спиной. Лондон ещё спит. Предрассветный город окутан серым светом, который не приносит ей ни тепла, ни надежды. Слабый шум машин на далёких улицах кажется ей почти чужим, как будто она наблюдает за этим миром из-за стеклянной стены, отделяющей её от реальности.       На столе рядом с окном лежит стопка писем. Гермиона знает, что они там уже несколько дней. Одно из них было от Рона, другое от Гарри и Джинни. Были ещё письма от знакомых, которые пытались поддерживать связь, но она так и не открыла ни одно из них. Они лежат там, как немые обвинения, напоминая ей о том, что она сама выбрала это одиночество.       Она проводит пальцем по краю стола, ощущая шероховатую поверхность дерева. Её взгляд скользит по комнате — слишком тихой, слишком пустой. Квартира, которую она когда-то считала своим убежищем, теперь кажется ей клеткой. Её книги стоят на полках, но она давно не брала их в руки. Камин холодный, и даже фотографии на стенах, которые раньше приносили ей радость счастливых воспоминаний, теперь не вызывают ничего, кроме боли.       Чайник закипел, его свист прорезал тишину, но Гермиона не торопится. Она стоит у окна, держа в руках пустую чашку, и смотрит, как город за окном медленно просыпается.

***

      Гермиона шла по каменному полу атриума Министерства Магии. Конечно, здесь сейчас никого — она приходит одной из первых, за полтора часа до начала рабочего дня. Её шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Она нажала кнопку лифта, и тот, с лязгом проглотив её, мягко унес вниз — на минус второй этаж Отдела Магического правопорядка.       Её второй дом. Когда-то, давным-давно, у Гермионы были амбиции. Яркие, почти слепящие мечты: изменить мир, реформировать магическое общество, бороться с несправедливостью. Она была той, кто никогда не сдаётся. Та, кто всегда знает правильный ответ. Та, кто идёт вперёд, даже если весь мир разваливается вокруг.       Теперь же — нет.       Пару лет назад она поняла: в ней больше нет сил бороться. Не осталось ни ярости, ни священной убеждённости, ни даже желания быть услышанной. Что-то выгорело — не в один день, конечно. Кошмары не оставляют сил, они забирают с собой частичку каждую ночь. И так год за годом, а потом — тишина внутри. Пустота, в которой даже боль больше не отзывалась.       «Как помогать другим, если ты не можешь помочь себе?» — подумала она однажды и не смогла найти ответа. Теперь она работает в офисе. Чисто, методично, скрупулёзно. Изредка выезжает на места преступлений, больше по привычке, чем по долгу. Её работа безупречна — отчёты точны до запятой, выводы логичны, каждая статья безупречно оформлена. Министр Магии не раз хвалил ее прилюдно. Но в этом нет радости. Нет ощущения, что её ценят — только вежливая необходимость: «Грейнджер справится».       И она справляется. Всегда. Именно поэтому никто не спрашивает, как она на самом деле.       Она знает, что её больше не называют «умнейшей ведьмой своего поколения». Эта фраза — как старая газетная вырезка, пожелтевшая и потерявшая актуальность. Те, кто моложе, едва вспоминают её заслуги. Те, кто был рядом — отдалились. Даже Гарри и Рон: они теперь все живут иначе. Свои семьи, свои страхи, своё утешение.       А у неё — работа. И тревога. Тревога без причины. Бессонные ночи, в которых мозг отказывается выключаться, возвращая её к тем же мыслям, тем же образам. Война, мрак, сгоревшие книги, крики, которых не должно было быть, мертвые друзья, которые должны были жить. Иногда она ловит себя на том, что подолгу смотрит в зеркало, не узнавая собственное отражение.       Каждое утро она надевает костюм. Не мантии — они ей кажутся излишне театральными. Тёмные брюки, простая блуза, волосы собраны в узел. И маска. Маска трудоголика. Маска «всё под контролем». Ведь если она не справится — кто тогда?       И вот она шла по коридору, проходя мимо череды кабинетов. Никому и не пришло бы в голову, что Гермиона Грейнджер — уже не та, кто побеждала проклятия. Не та, кто знала, как вытащить друзей из беды. Не та, кто когда-то была героиней. Теперь она часть механизма. Надёжная. Холодная. Молчащая.

***

      Кабинет Гермионы был безупречен. Порядок здесь не был прихотью — он был её последним способом чувствовать контроль. На столе — классическая зеленая лампа, аккуратные стопки бумаг, отсортированные по тематике: отчёты, свидетельства, свитки с выцветшими рунами. В воздухе пахло пергаментом и чернилами.       Она сидела за письменным столом, выпрямив спину, слегка наклонив голову. Ручка (магловская привычка) в её руке двигалась с машинальной точностью, оставляя тонкие, ровные строчки. Движения точны, выверены, почти красивы в своей сдержанной ритуальности. Но если бы кто-то задержался чуть дольше — увидел бы тонкую дрожь в пальцах, морщинку между бровей, тень застывшей бессонницы в её взгляде.       Она в третий раз перечитывала один и тот же абзац отчёта, не вникая. Мысли скользили мимо. Она потерла виски. Боль кольнула в затылке — это стало нормой. Она глубоко вдохнула и снова склонилась к тексту.       Дверь кабинета не закрыта — так создается иллюзия причастности к общему делу. Мелькают знакомые силуэты. Проходя мимо, коллеги коротко кивали, кто-то бросал стандартное:       — Доброе утро, Грейнджер.       Она каждый раз отвечала с той же интонацией — ровной, нейтральной, как будто кто-то нажимает кнопку «воспроизвести».       — Доброе.       Вот мимо прошёл Терри — молодой, амбициозный сотрудник ее отдела, всегда в спешке, в идеально выглаженной мантии. Появилась Джанет с кружкой кофе — тяжёлая, ироничная, которая вечно о чём-то сплетничала. Заглянул Тибальт, её бывший напарник по делам неправомерного использования магии, кивнул и тут же исчез.       Никто не задерживался. Никто не спрашивал: «Как ты?» Потому что все знали — Гермиона справляется. Всегда.       Она снова вернулась к отчету, когда громкое:       — Мисс Грейнджер!       Запыхавшийся, с растрёпанными волосами и пылающим лицом, в кабинет влетел молодой человек в мятой мантии. На вид — не старше двадцати двух. В руках он сжимал скомканный лист пергамента, который, по всей видимости, только что выдернул из папки на бегу. Это был один из младших авроров Финн Эдельман. Худощавый, слегка рассеянный, но довольно умный бывший Когтевранец.       — Простите! — выдохнул он, ставя ладони на колени. — Я… эм… мисс Грейнджер, вас вызывает мистер Поттер. Срочно. Очень срочно.       Гермиона подняла на него взгляд. Спокойный, слегка настороженный.       — Куда?       — В Грейхолл. Это… на окраине магического Лондона, к югу от Саут-Бэнка. Вот точный адрес. — Финн протянул клочок бумаги. — Похоже, у нас очередной… ну, это лучше вам увидеть самой. Он просил, чтобы вы прибыли немедленно.       Гермиона кивнула, уже вставая. Движения — быстрые, точные. Она не суетилась: аккуратно отложила ручку, накинула защитные чары на письменный стол. В её глазах, на мгновение, промелькнуло нечто, что давно исчезло. Проблеск интереса, просто лёгкий внутренний толчок, который нарушил стерильную монотонность бесконечных будней. Что бы это ни было — это значило, что она, Гермиона Грейнджер всё ещё здесь. И аппарировала.

***

      Гермиона приземлилась на границе защитного барьера с глухим хлопком. Воздух ударил в лицо майским ветром — влажным, с насыщенным запахом мокрой земли. Где-то неподалеку цвела сирень.       Дом выглядел обычным. Красный кирпич, облупленная лестница, чердак с закрытыми ставнями. Но в этой обыденности было что-то неправильное. Тишина вокруг была глухой, как после очень громкого звука, застывшая. Ни шороха, ни щебета птиц — будто природа затаила дыхание. Даже магическое поле дома казалось мутным, разреженным — как будто защитные заклинания просто погасли.       Гарри ждал у входа в дом, под потрёпанным козырьком. Его мантия была влажной по краям, волосы спутаны от ветра. Лицо напряжённое, но не испуганное, скорее уставшее. Слишком знакомо уставшее.       Во дворе дома своей команды ждали криминалисты.       Когда Гарри увидел её, в его взгляде мелькнуло облегчение. Он сделал шаг навстречу.       — Привет, — мягко сказал он, и на секунду в его голосе пробилось что-то почти домашнее.       — Привет, Гарри, — ответила она.       — Спасибо, что так быстро.       Она слегка наклонила голову, улыбаясь. Гермиона все же рада его видеть, пусть и в такой обстановке.       — Никогда такого не видел, — кивнул он на дверь. — Сразу понял, что ты нужна здесь.       Гермиона кивнула — коротко, почти машинально. И шагнула за порог.       Гостиную заполнил холод. Не тот, что приходит с непогодой, а другой — словно стены впитали ужас. Воздух стоял вязкий, застойный, лампы под потолком тускло горели. На полу лежали два тела — мужчина и женщина, в обычной домашней одежде. Их позы были неестественны, скрючены, словно они боролись с невидимой силой в свои последние секунды жизни. Мужчина будто пытался закрыть лицо, но так и замер с руками, поднятыми в бесполезном жесте защиты. Женщина, наоборот, будто из последних сил тянется к кому-то или чему-то.              Но самое жуткое в этой картине их лица. Они были искажены не просто страхом. Это был первобытный ужас, написанный в мельчайших деталях: широко открытые глаза, с застывшим стеклянным блеском, зрачки до предела расширены. Рты застыли в беззвучном крике — не крике боли, а отчаяния, такого, что от одного только взгляда хотелось отвести глаза. Кожа их выглядела неестественно бледной, с серо-синеватым оттенком, как у утопленников, долго пролежавших в ледяной воде. Но при этом сухая, потрескавшаяся у губ, на веках. Будто изнутри выкачали всё: тепло, воду, магию, саму жизненную суть.       Гарри молча подошёл ближе и встал чуть в стороне, как бы давая Гермионе пространство. Она присела рядом с женщиной. Руки слегка дрожали, но она не позволила себе растеряться. Не дрожи. Не здесь. Не сейчас. Это просто работа.       Холодный внутренний голос ползет по коже, не отпускает: это похоже на то, что ты видела в снах. Помнишь? Стеклянные глаза. Без звука, без смысла.       Гермиона сглотнула. Выдохнула. Проглотила этот голос — как горсть горячего песка.       — Что это, Гарри? Что здесь произошло? — Прошептала она.       Впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно.       — Я пытался проверить на след тёмной магии, но… — Он не договорил. В его голосе звучала неуверенность, которой Гермиона не слышала с их юных лет. — Никаких следов магии вообще нет. Она будто исчезла вместе с ними.       Гермиона медленно поднялась, рассматривая окружение. Она обошла комнату, внимательно оглядывая все детали вокруг. Все вещи, казалось, на своих местах.       — Здесь нет следов борьбы. — Отметила Гермиона.       Она обратила внимание на настенное зеркало. На стекле — узорчатый иней. Как будто по поверхности пробежал ледяной ветер. В комнате было прохладно, да. Но иней? В мае?       Гермиона коснулась пальцами стекла. Оно обжигало. Ей показалось, что ее отражение запоздало — всего на долю мгновения. Настолько быстро, что мозг тут же списал это на усталость. На стене, над камином висели старинные магические часы. Только вот стрелки замерли между цифрами, дрожали, как будто не могли решиться куда идти. Гермиона подошла ближе. На циферблате — тонкая трещина.       — Все… будто застывшее, — сказала она уже вслух. — Время, отражение, воздух.              — Я тоже почувствовал это, — отозвался Гарри.       Гермиона стояла у часов, опустив руки и все еще оглядывая комнату.       — Это не похоже на проклятие. Не ритуал. Ни одна темная формула не оставляет за собой такой тишины.       Такого «ничего», хотелось добавить ей.       — Это не смерть как действие. — Продолжила Гермиона. — Это будто… вытеснение? Будто кто-то забрал их из реальности и оставил только тела, как оболочку.       Гарри сжал челюсть.       — Думаешь это какая-то новая магия? Что-то вне классификации?       — Или очень старая… — Задумчиво ответила Гермиона.       Они какое-то время молчали, обдумывая ситуацию.       — Слушай, — осторожно начал Гарри, глядя в сторону. — Это ещё не всё.       Гермиона медленно повернула к нему голову.       — В соседней комнате… — он сделал паузу, — там мальчик. Подросток. Соседка, что обнаружила тела, сказала что это сын этой пары.       В комнате стало как будто ещё тише.       — Он был в своей спальне. Дверь оказалась закрыта, и, возможно, только это его и спасло. Но… — Гарри провёл рукой по лицу. — Мы подозреваем, что он видел, что произошло. Или почувствовал.       — Что с ним сейчас? — Тихо спросила Гермиона.       — Он все там же, в спальне. С ним колдомедики из Святого Мунго. Он в шоке. У него… истерика. Речевой блок, и он дезориентирован. Они пытаются стабилизировать его состояние.       — Он совсем ребёнок… — Прошептала она.       Гарри кивнул. Он выглядел так, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал. Гермиона не стала ждать разрешения — она уже шла по коридору.       Она заглянула в спальню и поняла, что до этого не слышала криков ребенка из-за заглушающих чар, наложенных на комнату. На постели, поджав ноги, сидел мальчик. Лет четырнадцати. Он раскачивался из стороны в сторону и периодически срывался на крик. Русые волосы спутались, глаза были пустыми и влажными от слез. Его руки дрожали. Один из колдомедиков держал его за запястье, проверяя пульс и просматривая диаграммы медицинских заклинаний. Мальчик будто ничего не слышал. Он смотрел в одну точку — куда-то сквозь стены. Сквозь всех них.       Гермиона остановилась в нескольких шагах. Не решалась подойти ближе. Он вдруг посмотрел прямо на неё. И в его взгляде было что-то такое, что заставило её дыхание оборваться. Там не было надежды. Только пустота. И молчаливое: «Почему?»       В груди остро и болезненно защемило. Как когда-то в прошлом, когда смерть не оставляет тебе выбора, кроме как смотреть ей в лицо. Гермиона отвернулась. Плечи дрогнули. Она вышла из комнаты и в пару шагов оказалась на улице. Ей сейчас хотелось только одного — закричать. Она прислонилась к стене крыльца, закрыла глаза. «Как же много боли в этом мире…» Дети. Взрослые. Кто-то теряет всё, даже не успев понять, что у него было. Слёзы выступили на глазах. Не от бессилия или страха. А от усталости быть живой среди боли этого мира.       За её спиной послышались шаги. Гарри подошёл и остановился рядом. Некоторое время они молчали. Затем он, чуть помедлив, обнял её, как когда-то в юности, когда слова были лишними, а прикосновение — единственный способ сказать: «Я рядом». Гермиона закрыла глаза и позволила себе сделать вдох — глубже, чем за весь день.       — Мы не можем всё это исправить, — тихо сказал Гарри, всё ещё держа руку у неё на плече. — Но это наша работа.       — Я знаю, — так же тихо ответила она. — Я просто…       — Устала, — закончил он за неё. — Я тоже.       Он отстранился чуть-чуть, заглянул ей в глаза, и уголки его губ чуть приподнялись.       — Гермиона, ты нужна мне. Ты профессионал. Черт, да я без тебя тут вообще бессилен. — Гарри умоляюще посмотрел на нее.       Она почти улыбнулась. Почти.       — Надо подробнее изучить тела. Пусть криминалисты все обследуют и составят отчет. Я также хочу увидеть результаты вскрытия и заключение о смерти. — Ее голос зазвучал увереннее, когда она услышала похвалу в свой адрес.       — Мы разберёмся, Гермиона. Во что бы то ни стало. — Голос стал серьёзнее. — А пока…       Она подняла на него бровь. Гарри растерянно взъерошил волосы, как будто подбирал слова.       — Ты сегодня свободна вечером? Джинни сказала, чтобы я обязательно тебя пригласил. Мы готовим ужин. Она — лазанью, я… ну, я налью вино. — Гарри выдал нервный смешок.       Гермиона моргнула. Её плечи чуть расслабились.       — Это… неожиданно.       — Рон со Сьюзен тоже будут, — добавил Гарри, — так что будь готова к сплетням от Сьюзен и к тому, что Рон наверняка прольёт что-нибудь на скатерть.       Гермиона хмыкнула — устало, но по-настоящему живо.       — Кстати, а почему Рон не с тобой?       — На дежурстве в Косом переулке. Там сегодня открывается новый книжный, и несколько авроров следят, чтобы… — Он вдруг замер. Взгляд его стал удивлённым. — Подожди. Ты… не знала? Не могу поверить, что ты пропустила такое событие!       Гермиона на миг растерялась. Конечно, она слышала об открытии. Но вдруг поняла, что даже не подумала вписать это в свой график. Не запланировала ни времени, ни своего интереса. Просто… пропустила. Может быть потом. Когда-нибудь. Когда будет тише внутри.       — Забудь, — бросила она, махнув рукой. — Я приду к вам. Конечно.       — Сегодня ты не останешься одна. Ясно? — Гарри ещё раз тепло обнял её, коротко коснулся подбородком её плеча и спустился по ступенькам. — Вечером ждём.       Он аппарировал с сухим хлопком.

***

      И все же после рабочего дня Гермиона решила забежать в новый книжный «Чёрный Грифон». Перед входом толпилась горстка волшебников — кто-то восторженно обсуждал последние новинки, кто-то держал в руках купленные тома. Под вывеской приветливо развевалась надпись: «Эти страницы ждут вас!». Гермиона невольно усмехнулась.       Она вошла внутрь. Мягкий свет, запах свежего пергамента и чернил — всё это обрушилось на неё обволакивая приятной атмосферой. Внутри было удивительно уютно: узкие проходы между высокими полками, лестницы, ведущие к верхним ярусам, и шелест страниц — бесконечно родной. Гермиона медленно шла между стеллажами, иногда касаясь корешков пальцами. Ассортимент был довольно разнообразен: древние трактаты, новейшие монографии, редкие сборники. Сюда действительно вложили душу. Гермиона выбрала себе пару книг: тонкий томик с эссе о природе памяти, каталог с новинками рецептов зелий и детскую книжку с иллюстрациями. «Сказки лесной долины». Джеймсу должно понравиться. Она уже собиралась направиться к кассе, когда вдруг… ощутила чужой взгляд. Как будто что-то коснулось затылка.       Она резко обернулась. Но никто не смотрел. Все были заняты своими делами: подросток выбирал учебники, старая ведьма сверяла список покупок, юная девушка листала журнал. Гермиона глубоко вдохнула, убрала книги под мышку и расплатилась на кассе. Волшебница с широкой улыбкой пожелала ей хорошего вечера. Гермиона кивнула, вышла из магазина и направилась к ближайшему общественному камину, встроенному в арку между зданиями. Она сжала пакет с книгами и чётко произнесла:       — Площадь Гриммо, двенадцать.

***

      — Гарри, проследи, чтобы Джеймс убрал игрушки! Рон, ну подожди немного, всё почти готово! Лучше… налей всем вина, — раздался голос Джинни из кухни, звонкий, полный энергии, как всегда. В ее интонации сквозило то особое терпение, которым обладают только матери и бывшие спортсменки. Гермиона едва успела ступить за порог, как на неё налетел маленький вихрь.       — Тётя Гелмиона! — Звонкий голос, топот по полу, и вот уже цепкие ручки вцепились в её колени.       Гермиона рассмеялась и опустилась на корточки, чтобы оказаться с крестником лицом к лицу.              — Привет, малыш.       — Я не малыш! — возмутился Джеймс, выпятив нижнюю губу. — Мне почти вот столько!       Он показал ладошку, гордо расправив все пальцы.       — Целых пять? — С деланным изумлением уточнила она.       — Почти пять! — Поправил он. — А это… мне? Сказки? А ты почитаешь мне, тётя Гелмиона?       — Если мама позволит, — ответила она, протягивая ему тонкую книжку с иллюстрациями.       — Джеймс, мама сказала — игрушки убрать, — вмешался Гарри, появляясь в дверях. Он легко подхватил сына на руки, и тот захохотал, запрокидывая голову назад. — Мы же договорились, что слушаемся маму.       — Ну лааадно, — протянул Джеймс, всё ещё держась за книгу.       — Проходи, Гермиона, — кивнул Гарри с лёгкой улыбкой. — Рад, что ты всё-таки зашла.       Она задержалась на секунду в проходе, наблюдая, как Гарри и Джеймс исчезают вверх по лестнице. Внутри что-то тепло дрогнуло.       На кухне её уже ждали.       — Наконец-то! — Джинни широко улыбнулась и заключила Гермиону в крепкие объятия. — Вы просто обязаны все съесть, я готовлю с полудня.       — Пахнет очень вкусно. — Гермиона втянула воздух, и почувствовала, что давно проголодалась.       — А я, между прочим, помогал! Я резал грибы. Под заклинанием, но всё же. — вмешался Рон, подходя с двумя бокалами. Он крепко обнял Гермиону одной рукой и протянул ей вино другой. — Привет, мы скучали.       — Привет, Рон. — Гермиона обняла его и приняла вино. — О, это событие, полагаю, нужно отметить!       Она притворно подняла бокал, переглянувшись с женщиной у окна. Сьюзен Боунс — вишнёвая мантия, яркий макияж, бокал в руке и взгляд, из тех, что может обезоружить мужчину и рассмешить подругу одним движением брови.       — Привет, дорогая. — Сказала она, сделав глоток, и подошла, чтобы обнять Гермиону. — Я уже почти добралась до стадии, когда начинаю критиковать Министерство. То есть, я в норме.       Гермиона рассмеялась — искренне. Она действительно любила Сьюзен. За дерзость. За прямоту. За то, как она влюблённо смотрела на Рона даже спустя долгие годы их отношений.       Они расселись за столом, и ужин начался. Это было по-домашнему и тёпло: аромат лазаньи с корочкой запечённого сыра, салат с лимонной заправкой, вино с лёгким медовым послевкусием. Разговоры текли свободно — о магловских изобретениях, о новой реформе Гарри в Аврорате, о детских проделках Джеймса.       Спустя какое-то время Гарри встал из-за стола, уводя Джеймса спать, и все переместились в гостиную перед камином. Рон расположился на диване с Джинни, Сьюзен сидела в кресле, покачивая бокал в пальцах, а Гермиона устроилась напротив, укутанная в плед, наблюдая за тем, как мерцает пламя.       Гарри вернулся с бутылкой в руках, разлил по бокалам остатки вина и, уселся рядом с Джинни. Рон откашлялся, по привычке почесал шею, и негромко сказал:       — Знаете… на этой неделе было десять лет с момента Битвы за Хогвартс.       Молчание. Никто не стал комментировать, не было нужды, но каждый почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее. Все подняли бокалы почти одновременно — не глядя друг на друга, но в идеальном синхроне.       — За тех, кто не с нами, — произнёс Гарри.       — За тех, кто остался, — добавила Сьюзен, и отпила не дрогнув.       — И за тех, кто всё ещё сражается, — тихо сказала Джинни.       Неловкая пауза затянулась. Слишком много чувств было в этих словах. Слишком живыми были воспоминания. Рон, чувствуя напряжение, попытался разрядить атмосферу:       — Знаете я все еще не понимаю, как Невилл в условиях оккупации Хогвартса Пожирателями Смерти, умудрился вырастить в теплицах мандрагору.       — О, ты еще не знаешь, что выращивали в теплицах студенты Пуффендуя. — Усмехнулась Сьюзен.       Они рассмеялись. Смеялись недолго, но достаточно, чтобы дыхание вернулось. Гермиона слушала, как переговариваются её друзья. Они научились это делать — жить. Джинни и Рон потеряли брата, но сумели выстроить новую реальность. Гарри — потерял много близких, свою юность, часть самого себя. Но он каждый день встаёт, работает, обнимает сына. Даже Сьюзен, потерявшая семью в первые месяцы войны, умудрилась найти силы для жизни.       А она?.. Она потеряла родителей. Их память уже не восстановить после заклинания Гермионы. Да, они живы. Где-то в Австралии и даже не подозревают, что у них когда-то была дочь. И это было решением Гермионы.              Это был твой выбор. Это твоя вина.       Слёзы подступили внезапно, не просясь. Она опустила взгляд, крепче вцепилась в бокал. Вдох. Один. Второй.       Из ее друзей она одна застряла. Как будто все остальные шагнули дальше, а она осталась в чём-то вязком, холодном, бесконечно повторяющемся.       — Гермиона? — тихий голос рядом. Джинни. Её ладонь легла поверх её руки. — Ты в порядке?       Она кивнула слишком резко. Преждевременно. И сразу пожалела об этом.       — Да… прости. Просто немного устала. Сложная неделя.       Сьюзен мягко кивнула с места:       — Ты всегда была той, кто держит фронт, Грейнджер. Иногда фронт — это просто позволить себе расслабиться. И выпить лишний бокал вина.       — Или два, — добавил Гарри, подмигнув.       Гермиона слабо улыбнулась, но не ответила. Её голос застрял где-то внутри. Ещё немного она сидела с ними. Слушала фрагменты чужих жизней. Вдыхала тёплый воздух, пропитанный камином и вином.       А потом поднялась.       — Спасибо вам. За всё. Я… Я, пожалуй, пойду.       — Хочешь, мы тебя проводим? — спросил Рон.       — Нет. Я хочу немного пройтись. Освежиться. Я доберусь сама.       Они не стали настаивать. Только обняли. Один за другим. Мягко. Без слов.       На улице пахло дождём и чем-то цветущим. Она шагнула в ночь и почувствовала: тревога возвращается.

***

      Гермиона стояла под струями тёплой воды, позволив каплям стекать по коже, как будто они могли смыть этот день: образы застывших лиц, скрюченные руки, неестественную тишину в том доме. Она держала глаза закрытыми, дольше обычного желая отсрочить возвращение в реальность. Она выключила воду, обернулась полотенцем. Пар ложился на кожу липкой вуалью. Зеркало мутное. Гермиона вытерла его — машинально.       И остановилась.       Что-то не так. Что-то не то.       Слишком устала. Просто мозг играет.       Нет. Посмотри внимательнее. Это не ты. Не ты.       Отражение было… неправильным. Глаза — темнее, глубже, чем должны быть. Черты лица — как будто сдвинуты на миллиметр, неестественны. Угол губ чуть искривлён. Взгляд — не её. Холодный, пустой. Она отшатнулась, резким движением отпрянув назад.              Сердце ударилось о грудную клетку, в ушах заколотилось пульсирующее «тук-тук-тук».       Она моргнула, посмотрела снова — и всё было как прежде. Только она. Да, все еще уставшая, но она. С влажными волосами, кругами под глазами и дрожащими руками.       Ты с ума сходишь.       Она быстро переоделась в пижаму и вышла из ванной. В квартире было тихо. Мурашки прокатились по коже. В затылке знакомое ощущение: кто-то смотрит. Она резко обернулась. Никого. Гермиона шагнула в гостиную. Окна закрыты. Шторы — плотно затянуты. Она на автомате взмахнула палочкой, проверяя защитные чары — стандартные, усиленные, дополнительные. Ни малейших признаков вмешательства. Всё — как и должно быть. И всё же… что-то не так. Она на цыпочках прошла к входной двери, наложила дублирующие сигнализирующие чары.       Лишь спустя полчаса она, наконец, оказалась в постели. Но сон не приходил. Она лежала в темноте, глядя в потолок, прислушиваясь к каждому звуку: тиканью часов, дыханию дома, собственному учащённому сердцебиению. Перед глазами снова вставали те тела. Тени на их лицах. Пустота в их взгляде. И — зеркало. Это был не кошмар. Не мираж. Она видела что-то. А может — кого-то. И этот кто-то смотрел на неё в ответ.