Свет на пути | In umbra mea

      День пролетает слишком быстро.       Большую его часть я провёл, знакомясь с отделом: Уилсон водил меня от стола к столу, представлял коллегам — все они казались людьми вменяемыми, увлечёнными, даже приветливыми. Не то чтобы я ожидал враждебности, но в Министерстве доброжелательность — товар штучный, особенно когда в резюме значится «бывший Пожиратель смерти».       Поначалу чувствовал себя лишним, но к полудню стал ловить себя на том, что втягиваюсь. Уилсон оказался большим любителем артефактов. К обеду он уже затащил меня в лабораторию, где шла работа над нейтрализацией нескольких проклятых предметов, изъятых во время последнего аврорского рейда. Уилсон дал мне попробовать снять слой заклятия с одного медальона, и я справился. Старик довольно хмыкнул, потом бросил через плечо:       — А ты ничего, Малфой. С руками и мозгами.       Кажется, мне здесь может понравиться.       Я понимаю, что рабочий день закончился, только когда сотрудники начинают вставать, потягиваться, перекидываться короткими фразами и собираться. Кто-то машет мне рукой, кто-то просто кивает, и это немного неожиданно. Прощаюсь с Уилсоном и парой новых коллег, которые даже пригласили как-нибудь заглянуть с ними на огневиски, и выхожу в коридор.       Направляюсь в знакомом направлении, к кабинету Грейнджер.       Джанет уже ушла, в коридоре пусто. Я подхожу к двери кабинета и поднимаю руку, чтобы постучать... Но в этот момент слышу голоса. Один Грейнджер, второй — мужской, низкий, уверенный: «Ты приедешь?»       Я замер. Голос Грейнджер отвечает что-то глухо, неразборчиво. Снова он, выхватываю настойчивые обрывки «Шанс», «Скучаю», «Было хорошо, Миона».       Миона. Меня как током бьёт. Ну и мерзость.       Значит, всё же у нее кто-то есть. В груди поднимается странное чувство — неловкое, неприятное, словно я лишний. Но что-то во мне: упрямство или дурная привычка к конфликту, вдруг берёт верх.       И я делаю то, о чём потом буду долго размышлять — я открываю дверь. Без стука. И вхожу.       Грейнджер стоит, облокотившись о край стола. В свете вечерних ламп ее волосы кажутся почти медными, а плечи — напряжёнными. Рядом с ней мужчина. Выглядит старше меня, высокий, спортивный, с короткими вьющимися волосами. Он повернут ко мне вполоборота.       Грейнджер резко поднимает голову. Мы встречаемся глазами. Между нами секунда. Может, две. Тишина давит как вакуум. В её взгляде — удивление, тревога… и что-то ещё, что она пытается спрятать. Мужчина хмурится, бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд.       — Ты кто? — спрашивает спокойно, но с ноткой защиты.       Я не сразу отвечаю. Грейнджер будто просыпается. Выпрямляется, с усилием возвращает себе тот самый спокойный, отстранённый тон.       — Лоркан, это Драко Малфой. Мы работаем вместе. Малфой, это Лоркан Хэйворд… — Она на мгновение теряется. — Старший аврор.       — Малфой? Тот самый? — Он усмехается, и в его голосе слышится слишком много — ирония, настороженность, осуждение. — Не думал, что услышу эту фамилию снова где-то, кроме как не в списках узников Азкабана.       — Разочарую тебя. — Отвечаю сдержанно, почти нейтрально.       Он бросает взгляд на Гермиону, как будто ищет в её лице объяснение. Но она хмурится и молчит. Вижу, как это его немного раздражает. А мне очень хочется что-то добавить, продолжить этот бессмысленный, почти детский диалог. Но я знаю, что это было бы победой для него. А значит, лучше промолчать.       Он расправляет плечи и, направляясь к двери, бросает ей через плечо:       — Напиши мне, ладно?       Грейнджер едва заметно кивает, не глядя на него. Он задерживается на долю секунды, словно чего-то ждёт, потом проходит мимо меня, бросив скользящий, колючий взгляд. Сопернический?       Я делаю вид, что не замечаю.       Дверь захлопывается за ним, и в комнате становится тихо. Вижу, как она судорожно выдыхает и потирает переносицу — усталая, напряжённая. Словно у нее только что была магическая дуэль.       — Прости, — говорит она наконец, не поднимая глаз. — Это было… неловко.       Она всё ещё не смотрит на меня. Только сжимает пальцы на столешнице.       — Ты готова к практике? — спрашиваю мягко, чтобы не вспугнуть. — Самое время учиться расслабляться.       И она, наконец, поднимает взгляд. И улыбается. Вымученно, но улыбается.       — Готова.       Я запечатываю дверь запирающим заклинанием — никаких больше Хэйвордов, Уилсонов, Поттеров, Уизли… или кто там ещё мог бы ворваться без стука. Накидываю заглушающее, на всякий случай. Трансфигурирую в центре кабинета длинный мягкий коврик, чтобы ей было удобно. Окидываю взглядом стол, и, немного подумав беру ее магловскую ручку, и легко превращаю ее в метроном.       — Эй! — возмущённый голос заставляет меня обернуться. — Это моя любимая ручка, Малфой!       — Прости, — улыбаюсь виновато. — Обещаю, верну всё как было. Просто метроном поможет настроиться на дыхание.       Она хмурится. Что ж, ее броню сегодня будет непросто пробить.       Я снимаю пиджак и кидаю его на диван, разуваюсь. Коврик получился как надо — длинный, не слишком мягкий. Сажусь в позу полулотоса на краю. Чёрт, в этих классических брюках это куда менее удобно, чем в просторной одежде в храме на рассвете.       — Давай, Грейнджер, повторяй за мной, — говорю, стараясь звучать спокойно и непринуждённо, хотя внутри довольно волнительно.       Я никогда раньше не учил никого расслабляться. Уверен ли я в себе? Вполне. Уверен ли я в ней? В этом я не до конца разобрался.       Она колеблется, пристально меня разглядывает. И всё же сдаётся. Снимает свои оксфорды, остаётся босиком. Медленно садится напротив — неловко, с напряжением в плечах.       — Малфой, я никогда этого не делала. Даже не знаю, как правильно… сесть.       Меня это забавляет и даже умиляет.       — Грейнджер, ты можешь хоть на голове сидеть, — улыбаюсь, — главное, чтобы тебе было удобно.       Она хмыкает, но всё же пробует сесть, подражая моей позе. Колени у неё чуть приподняты, руки неуверенно лежат на бёдрах. Она вся какая-то собранная, зажатая. Как всегда, когда пытается держать контроль.       — Расслабь плечи, — говорю тихо. — И дыши. Просто дыши.       Она делает вдох — резкий, через нос. Она будто перед экзаменом. На выдохе — почти незаметный смех.       — Я чувствую себя полной идиоткой, — признаётся.       — Отлично. — Я улыбаюсь. — Это значит, мы все делаем правильно.       Она бросает в меня осторожный взгляд, но в нём уже нет той привычной колкости. Просто интерес и лёгкое недоверие.       — Закрой глаза, — прошу я.       — Малфой…       — Просто попробуй. Я буду тебя направлять.       Она делает вдох, полный сомнений, но всё же закрывает глаза. Я завожу метроном. Тихое, мерное тик… тик… тик начинает заполнять комнату. Оно отсекает всё лишнее — шум мыслей, остатки разговоров, этого Лоркана, драккл бы его побрал, и мои внутренние колебания. Всё уходит.       Я говорю спокойно, почти шёпотом:       — Медитация, Грейнджер, это не про концентрацию. Не про пустоту в голове и не про правильную позу. Это про присутствие. Про то, чтобы быть здесь, сейчас. Чтобы почувствовать, что ты — это не твои мысли. Не боль, не тревога. Ты — та, кто их замечает.       Она не отвечает, только чуть шевелит пальцами. Слушает.       — Мы будем дышать. Медленно. Вдох — чтобы напомнить себе, что ты жива. Выдох — чтобы отпустить всё, что не нужно нести.       Я вижу, как её плечи чуть опускаются. Губы перестают быть сжатыми.       — Слушай ритм. Вдох — на четыре. Раз… два… три… четыре. Задержка. Раз… два… Выдох. Медленно. Раз… два… три… четыре.       Метроном тикает. Она дышит. Я дышу с ней.       — Если в голове начнут мелькать мысли, не прогоняй их. Просто посмотри на них, как на облака. Пусть проходят. Это нормально. Всё, что ты сейчас чувствуешь — нормально.       Она чуть наклоняет голову, будто прислушивается к себе. На её лице — впервые за весь день покой. Я чувствую, что этот покой очень хрупкий. Я прикрываю глаза.       — А теперь просто позволь себе быть в этом моменте. Не нужно ничего делать. Сейчас не нужно быть сильной. Ты — есть и этого достаточно.       Её дыхание стало глубже. Она слушает. Я это чувствую.       — Почувствуй опору под собой. Ковёр, пол — они никуда не денутся. Ты в безопасности. Здесь никто не причинит тебе зла. Ни воспоминания. Ни мысли. Ни чужие слова.       Метроном тикает. Тик… тик… тик…       — Обрати внимание на своё тело. На кончики пальцев. Они могут быть тёплыми… или прохладными. Всё хорошо. Почувствуй свои ладони. Предплечья. Плечи. Позволь им стать тяжелее. Пусть всё напряжение уходит вниз. Ты не обязана нести всё это в себе.       Я открываю глаза — мне любопытно. Вижу, как Грейнджер почти незаметно сглатывает. Мне хочется верить, что её мир хоть немного стал тише.       Я смотрю на нее. Она расслаблена, но я все еще замечаю, как ее веки подрагивают. Я беру палочку, и приглушаю верхний свет. Остается только свет от настольных ламп — достаточно, чтобы полумрак накрыл нас обоих.       — Если появляется тревога… просто представь, что ты стоишь на берегу. А волна приходит и уходит. Тебе не нужно бороться с этой стихией. Она не враг. Ты — часть её.       Я смотрю на неё. Позволяю себе эту наглость — рассмотреть Грейнджер, пока она с закрытыми глазами. Пока она… настоящая.       Её дыхание ровное, глубокое. Грудная клетка плавно вздымается и опускается. Она дышит в ритме метронома, как будто всегда знала, как это делается.       Я ловлю себя на том, что смотрю слишком пристально. На её губы, на изгиб шеи, на то, как чуть дрогнули ресницы. Я сейчас могу подсчитать все веснушки на ее лице, и, черт возьми, я это делаю.       На её лице нет напряжения, только лёгкая сосредоточенность. Она доверяет моменту. Она доверяет мне.       И это… будто выбивает почву из-под ног. Делаю вдох — но не могу выдохнуть. Сглатываю. Чёрт. Кажется, она не замечает. Я наконец выдыхаю. Тихо.       Её волосы слегка растрепались, прядь упала на щеку, и мне вдруг хочется убрать её. Кончиками пальцев. Осторожно, чтобы не спугнуть. Она делает выдох, и мне кажется, я чувствую его на своей коже. Между нами — коврик, пара шагов. Нет, между нами вечность.       Она делает ещё один вдох — глубокий, медленный, и вдруг её веки дрогнули. Грейнджер открывает глаза. Несколько секунд она просто смотрит на меня, будто только что проснулась.       — Это… странно, — говорит она чуть хрипло. — Но… будто стало немного легче.       Я киваю.       — Это нормально. Ты просто позволила себе отпустить всё. Хоть и на несколько минут.       Её взгляд всё ещё цепляется за мой. Она не отводит глаз. Я чувствую, как моё сердце начинает стучать быстрее. Я очень надеюсь, что она это не слышит.       — Спасибо, Малфой, — тихо.       — Всегда пожалуйста, Грейнджер.

***

      Прошло несколько дней. Гермиона ежедневно просматривала улики, снова и снова, в тщетной попытке зацепиться хоть за что-то, что ускользнуло раньше. Каждая папка, каждая заметка, каждый протокол опроса. Можно было подумать, что если перечитать всё ещё раз, правда вынырнет на поверхность сама.       Семья Джонсонов потеряла сына. Это определённо трагедия — глубокая, необратимая. Но они скрывали её? Не показывали своей боли? Гермиона знала, каким страшным может быть молчание. Внутренняя боль, не найдя выхода, становится чернильным пятном, растекающимся по душе. То, что творили Пожиратели смерти в те годы… Это было действительно преступлением против человечества.       Эмма Уэстбрук. Такая молодая. Боль от неразделённой любви, крах надежд, медленно угасающая вера в себя. Её жизнь, казалось, не складывалась — ни карьера, ни личное. Но она не говорила об этом. Ни друзьям, ни коллегам. Даже Рейчел, её самая близкая подруга, призналась: Эмма никогда не упоминала, что страдает, что тяжело переживает расставание с Льюисом. Льюис… Малфой рассказал, что разговаривал с ним. И этот ублюдок — иначе Гермиона не могла его назвать — даже не понял, зачем к нему пришли. Сказал, что Эмма сама виновата, «закатывала сцены», «выносила мозг». Как будто любовь — это повод для обвинения. Малфой признался, что едва сдержался, чтобы не врезать ему. Гермионе, как она услышала эту историю, и самой захотелось пойти, найти этого Льюиса и наложить на него сильнейшее жалящее. Как он мог? Как можно было быть таким равнодушным? Ведь Эмма… она любила его.       И, наконец, — Нарцисса Малфой. Тут всё было куда сложнее. По словам самого Малфоя, размышляла Гермиона, его мать долгие годы оставалась в поместье одна. Внешне — социально активная, безупречная дама. Приёмы, благотворительные вечера, регулярные пожертвования на инициативы Министерства. Но ее прошлое… Дом, в котором она жила, знал слишком много страдания. Его стены помнили крики. Подвалы… Уж Гермиона это знала. А Нарцисса была там. Она видела всё. Была свидетельницей, соучастницей по принуждению или по своему молчаливому согласию. Этот ужас не исчезает, он наслаивается годами. Конечно, всё это не могло не оставить следа на ее душевном равновесии. Что-то внутри неё, возможно, сломалось уже давно.       — И это всё? — спрашивает Министр магии, выслушав рассказ Гермионы. — Этого недостаточно. Нам нужен мотив. Мы должны понять, с чем имеем дело.       Бруствер сидел напротив, вполоборота, глядя на Гермиону с неподдельным беспокойством.       — Понимаю, — кивнула Гермиона, стараясь удержать раздражение. — Но на данный момент это всё, что у нас есть. Факты. Я просмотрела архивы, — её голос стал чуть жёстче, — пыталась найти похожие дела с признаками… скажем так, глубокого нервного истощения, которое сопровождалось магическими аномалиями. Но ничего. Ни одного совпадения.       Кингсли тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла.       — Главное, чтобы «Пророк» не узнал об этом раньше времени и не раскрутил это как «серию». — Его голос был напряжённым. — Есть какие-то идеи, с чем мы вообще имеем дело? Похоже на проклятие.       — Я тоже думала об этом, — кивнула Гермиона. — Но тогда это нечто совершенно новое. Никаких следов, никаких известных симптомов. И главный вопрос — кто его наложил? Между жертвами нет ничего общего. Ни рода занятий, ни круга общения, да и по крови они… все разные.       — Что говорит Малфой?       — Он занялся библиотекой в Мэноре. Хочет проверить старинные гримуары, дневники, возможно, что-то уцелело с более тёмных времен. И, Кингсли… — она слегка смутилась, но всё же продолжила, — хотела сообщить: Малфоя временно забрал к себе Уилсон. Неофициально, но он стал серьёзной поддержкой в работе с артефактами и тёмной магией. Тобиас Кларк уезжает во Францию, и, надо признать, Малфой уже успел зарекомендовать себя.       Гермиона коротко пересказала недавний инцидент с зачарованной шкатулкой в лаборатории. Когда закончила, Кингсли встал и медленно прошёлся по кабинету, сцепив руки за спиной.       — Рад это слышать, — произнёс он, не оборачиваясь. — Я ведь говорил — он толковый парень.       Он остановился у книжного шкафа, задумчиво постучал пальцем по корешку одного из томов. Потом обернулся.       — Гермиона, у меня будет к тебе просьба. В начале июня, как обычно, пресс-конференция по итогам полугодия. Но мне нужно будет быть в Нью-Йорке. Международная конфедерация магов собирает внеочередной совет — будем обсуждать стандартизацию протоколов по защите трансграничных магических территорий. Ты не могла бы выступить вместо меня?       — О… — Гермиона растерянно моргнула и едва заметно покраснела.       Подобное предложение звучало как признание её компетентности и доверия.       — Конечно, Кингсли. Мне нужно будет подготовить речь?       — Мой заместитель сейчас сводит общий отчёт по работе всех департаментов. Он передаст его тебе, и ты сможешь подготовить своё выступление в удобной форме. В целом, думаю, проблем не возникнет — полугодие выдалось относительно спокойным. Без громких происшествий.       — Буду только рада. — Гермиона впервые за этот день улыбнулась искренне. В голосе звучала сдержанная, но настоящая гордость.       Она хорошо понимала: если рассчитывает однажды занять кресло Министра, ей необходимо быть на виду. Не только упорно работать, но и представлять себя. У неё уже был немалый опыт — в первые годы службы она часто выступала на благотворительных вечерах, профильных конференциях, общественных обсуждениях, особенно когда работала в Отделе по регулированию магических популяций. Она справится. Безусловно.       А в словах Кингсли, пусть и завуалированных, звучал намёк. Он видел в ней преемницу. Возможно, даже надеялся, что именно она однажды займёт его место.

***

      После нескольких вечерних медитаций с Малфоем ей действительно стало легче. Это был факт. Уже несколько дней она не прикасалась к умиротворяющему бальзаму — только сон без сновидений на ночь. Она пыталась заниматься дома, в одиночестве, даже забрала с собой метроном, который создал Малфой. Но ничего не выходило: мысли метались, тело оставалось напряжённым. Ей всё время чудилось, будто за ней кто-то наблюдает, и это ощущение сводило с ума.       Почему-то рядом с Малфоем она чувствовала себя в безопасности. Он помогал ей настроиться, мягко вёл за собой в первой практике, и именно тогда она поняла, что так ей спокойнее. В итоге она сдалась и предложила сделку: ежедневные сеансы — в обмен на утренний кофе венской обжарки.       К её удивлению, Малфой согласился сразу. «В нём умирает слизеринец», — подумала тогда Гермиона. Серьёзно, кофе в обмен на помощь гриффиндорке?       Гермиона не могла не признать: Малфой действительно изменился. Она всегда любила узнавать новое — но, как правило, делала это через книги. Теперь же всё было иначе. Малфой часто рассказывал ей о своей жизни в Азии, и, к её удивлению, она узнала немало интересного. Термины, о которых вряд ли бы прочла в библиотеке Хогвартса. И уж точно никогда не задержала бы взгляд на разделе «Эзотерика» в магловском книжном.       Надо отдать ему должное — рассказывал он увлекательно. Разумеется, она воспринимала всё услышанное сквозь призму скепсиса. Взять хотя бы его размышления о карме.       — Ты хочешь сказать, я когда-то заслужила всё это? — как-то резко спросила она, и в ее голосе прозвучало больше горечи, чем ей хотелось бы.       Это был один из вечеров, когда они после практики, расслабившись на коврике, пили чай с рассветником, который заварил Малфой.       — Нет, — тихо сказал он. — Карма — это не про наказание. Не про «заслужила» или «получила по заслугам». Это же не твои ежемесячные финансовые отчеты, где все должно четко сходиться до кната.       Она нахмурилась.       — А про что тогда?       Он уселся поудобнее, скрестил ноги и заглянул в чашку с чаем, будто там был ответ.       — Про причины и последствия. Всё, что ты делаешь, думаешь, чувствуешь — это как ветер, который поднимается от взмаха крыльев. Ты можешь не видеть, куда он дует, не знать, что он заденет по пути. Но он уже есть. И, возможно, где-то далеко он превратится в шторм. Или, наоборот, принесёт кому-то долгожданную прохладу.       — Звучит как что-то из теории по трансфигурации, — усмехнулась Гермиона. — Только с примесью восточной мистики.       Малфой кивнул, не обидевшись.       — Может быть. Только трансфигурация работает с физической формой. А карма — с намерением. Это тоньше. Иногда ты помогаешь кому-то неосознанно, просто потому что оказался в нужном месте в нужное время. Иногда причиняешь боль, даже если хотел сделать лучше. А последствия живут дальше, уже независимо от твоего желания.       Она молча анализировала услышанное.       — Значит, — наконец сказала она, медленно, — если я страдаю, это не обязательно потому, что я виновата?       — Именно. Страдание — не всегда расплата. Иногда — эхо твоих действий. Иногда — отзвук чужого выбора. Иногда — просто часть пути, который ты выбрала, сама того не зная. Или который выбрал тебя.       Гермиона вновь погрузилась в размышления. Слова Малфоя все же оставили след.       — А ты? — тихо спросила она, не поднимая глаз. — Ты готов расплатиться в следующей жизни… за всё, что сделал в этой?       Малфой не сразу ответил. Его пальцы медленно вращали чашку, с уже остывшим чаем. Казалось, он взвешивал каждый возможный ответ.       — Я долгое время считал, что уже отстрадал, — сказал он наконец.       Голос был спокоен, но за этим спокойствием чувствовалась глубина, будто он говорил не только с ней, но и со своими внутренними демонами.       — Я потерял имя. О, Грейнджер не смотри так. Серьезно, я несколько лет носил другое имя.       Он на мгновение задумался.       — Я потерял дом. Мать. Себя. Спал в храме, ел совершенно простую еду, без изысков, молчал почти полгода. Думал, что если достаточно страдать, можно всё искупить.       Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.       — Но однажды монах сказал мне: «Ты слишком занят своей виной, чтобы заметить, что боль, которую ты тащишь за собой, уже не твоя».       Гермиона посмотрела на него. Его лицо было сосредоточенным, открытым, без привычной маски иронии. Только честность.       — Так что теперь я не думаю, что нужно страдать, чтобы всё исправить, — добавил он. — Я думаю, нужно учиться жить иначе. Чтобы в следующей жизни не пришлось начинать с нуля.       Он взглянул на неё.       — А ты? Ты бы хотела всё забыть или вспомнить? Там, в будущей жизни.       Гермиона выдержала паузу, затем медленно вытянула ноги вперёд, положив руки на колени. Вздохнула — чуть драматично, но с намёком на улыбку.       — Определенно забыть. Подожди, то есть… — протянула она, — ты хочешь сказать, что мы в следующей жизни встретимся снова?       Он приподнял бровь, чуть склонив голову.       — Возможно. Всё зависит от того, как мы себя поведём в этой.       — Надеюсь, ты не окажешься моим котом, — сказала Гермиона, криво улыбнувшись. — Я не уверена, что справлюсь со столь высокомерным питомцем.       Он бросил на неё взгляд из-под ресниц — тот самый, изучающий, как будто пытался понять: шутит ли она, или прячет под шуткой что-то большее.       — Это не так работает, Грейнджер, — сказал он спокойно. — Люди могут переродиться только в людей.       — Значит, есть шанс, что невыносимый Малфой снова окажется в моей жизни, — пробормотала она, почти себе под нос.       Он чуть повернул голову и улыбаясь добавил:       — Или невыносимая Грейнджер — в моей.

***

      Было редкостью куда-то выбираться вместе с Джинни, но Гермиона почти никогда не могла отказать подруге. Особенно когда та звала ее с неожиданным: «Хватит сидеть в бумагах, пошли в люди».       Так и сегодня, тёплым майским вечером, они сидели в уютном магловском кафе на углу маленькой улочки недалеко от Сохо. За окнами мягко мерцали гирлянды, у входа цвели подвесные корзины с петуниями, а внутри пахло мятным лимонадом, корицей и шоколадом. Маленькие столики, разноцветные стулья, винтажные плакаты на стенах — всё казалось слегка хаотичным, но по-своему чарующим. На фоне негромко играла джазовая композиция, и время будто немного замедлялось.       Джинни, в лёгком льняном платье, с удовольствием потягивала из высокого бокала свой мохито, в котором плавали кусочки лайма и мяты. Гермиона же выбрала классический джин с тоником, с долькой лимона и пока просто кивала в ответ на нескончаемый поток сплетен и новостей.       — Гермиона, — хитро щурится Джинни, — ты расскажешь мне о самой главной сплетне за последнее время?       — Не понимаю, о чём ты, — искренне удивляется Гермиона.       — Гарри мне всё рассказал, — Джинни делает глоток и наклоняется вперёд. — Что ты работаешь с Малфоем.       — А, это. Ну да, Малфой вернулся, и Кингсли определил его в мой отдел.       — Не-а. — Джинни шумно втягивает через трубочку последние капли коктейля, и пластик издаёт характерное булькающее хлюпанье.       Гермиона поднимает бровь, вопросительно глядя на подругу.       — Это не тот ответ, который я хотела услышать, — с лукавой ухмылкой заявляет Джинни. — Гарри сказал, что Малфой работал в России. А ещё, что у него плечи теперь в два раза шире.       — Не понимаю, к чему ты ведёшь, — сухо ответила Гермиона, сделав глоток своего джин-тоника.       — Грейнджер, ты такая скучная! — Джинни наигранно закатила глаза.       — Ничего я не скучная! — возмутилась Гермиона. — Малфой — мой подчинённый. Или ты думаешь, я целыми днями сижу и разглядываю его широкие плечи и… мышцы?       — Значит, разглядываешь! — Джинни заливисто рассмеялась, хлопнув ладонью по столу.       — Глупости. И вообще, его Уилсон переманивает к себе в отдел. Я только рада. Я в страшном сне не могла представить, что Малфой будет работать со мной напрямую.       Ложь. Гермиона уже видела такие сны. Тягучие, липкие, тревожные. В одном из них Малфой с равнодушным лицом, с привычной холодной отрешённостью приводил в её кабинет Пожирателей смерти. Потом он убивал её. Проснувшись, она подолгу лежала, не в силах отделить реальность от сна. Даже сейчас, при одной мысли, по спине пробежал холодок, и она чуть заметно вздрогнула.       — Я бы посмотрела на хорька. — мечтательно протянула подруга, опустив подбородок на ладони. — А он женат?       — Кажется, нет, — рассеянно ответила Гермиона, отпивая напиток.       Она действительно не видела кольца у него на руке. И не слышала, чтобы кто-то обсуждал его личную жизнь. Возможно, у него кто-то есть. В любом случае это не её дело.       — Знаешь, — протянула Джинни, как бы между прочим, — если Малфой ничего такой, то нет ничего плохого в небольшой служебной интрижке.       Она будто бы заинтересованно изучала салфетницу на столе, избегая прямого взгляда.       — Джинни! Ну что ты несешь?       Гермиона резко выпрямилась. Её голос прозвучал резче, чем она хотела. В груди закипало раздражение. Отношения с коллегами для неё — табу. Чёткое, неприкосновенное правило, за которым стояли годы самодисциплины и внутреннего контроля.       Но… Внутри что-то дрогнуло. Мысль о Лоркане вспыхнула мгновенно. Она скрывает их отношения от всех. Даже от лучшей подруги. Хотя, если подумать, сложно названия отношениями то, что вы периодически встречаетесь друг с другом чтобы забыться и получить банальную разрядку. Чтобы хотя бы на несколько часов заткнуть внутреннюю боль. Так думала Гермиона. Но, как оказалось — только она.       Она вспомнила их последнюю встречу. Всё случилось внезапно. Лоркан появился прямо у неё в кабинете — неожиданно, без предупреждения. Признаться, в тот момент она ждала Малфоя: они договорились впервые попробовать технику совместной медитации. Гермионе не терпелось начать. Но вместо него в дверях оказался Лоркан. С легкой улыбкой на губах, уверенный, спокойный, он сел на край её стола и как бы невзначай спросил, не хочет ли она, чтобы всё стало иначе. Чтобы больше не нужно было прятаться. Чтобы они могли быть вместе. По-настоящему.       Гермиона растерялась. Внутри всё сжалось. Она испугалась. И не потому, что не хотела. А потому что не могла, не сейчас.       В её жизни были мужчины, но ни с кем так и не получилось построить по-настоящему серьёзных отношений. Все казалось мимолетным, временным. Рон… Он был её первой школьной влюблённостью. Неловкой, яркой, почти детской. Но они не справились. Восьмой курс она закончила одна — Рон не вернулся в Хогвартс, остался с семьёй, поглощённый утратой. Первый год после войны он был как в тумане, отгороженный от мира скорбью по Фреду. А она… она едва держалась на ногах, каждую ночь просыпаясь от кошмаров, в которых снова и снова теряла друзей.       Вскоре после того, как Гермиона устроилась в Министерство, до неё дошли слухи — Рон встречается со Сьюзен Боунс. Она не почувствовала ревности. Наоборот, в душе было странное, тёплое облегчение. Гермиона была искренне рада за них. Они действительно подходили друг другу. Сьюзен к тому времени расцвела в настоящую красавицу — уверенную, обаятельную, с характером. Глядя, как та искусно обвивает Рона вниманием и капризами, Гермиона с усмешкой думала, что распределяющая шляпа, должно быть, сомневалась, когда отправляла её на Пуффендуй. В Сьюзен определённо было что-то от слизеринки. Так или иначе, Гермиона была счастлива признать: её друг нашёл своё счастье.       Первым мужчиной в жизни Гермионы оказался, как ни странно, магл — дантист. С детства она привыкла раз в полгода наведываться на осмотр к родителям, но потом — после войны и их отъезда в Австралию, случайно попала на прием к Роберту. Он был лет тридцати, невероятно обаятелен и красив, и, к её удивлению, с профессиональным воодушевлением заговорил о её ровных зубах. Они разговорились, и, как ни странно, у них оказалось много общих интересов. Роберт ухаживал красиво, уверенно. И Гермиона — измотанная, выжженная изнутри войной, слишком уставшая, чтобы держать оборону — позволила себе поверить в эти ухаживания. В его объятиях она чувствовала себя почти нормальной.       Но вскоре правда догнала её. Роберт, как оказалось, относился к молодым пациенткам с особым энтузиазмом, но вовсе не потому, что искренне влюблялся в каждую из них. Для него это была игра. Или хобби. Гермиона узнала об этом случайно, услышав его разговор с одной такой пациенткой в коридоре клиники. Несколько секунд — и всё, что она чувствовала, обрушилось. В первый раз с тех пор, как закончилась война, ей захотелось выхватить палочку и наложить проклятие. Она сдержалась, но надолго усвоила, что больше не будет поддаваться чарам и первому впечатлению. Слишком высока цена.       Потом был Крам. Внезапно и совершенно не по сценарию. Они случайно столкнулись в пабе — Виктор приезжал в Лондон на первый после войны Чемпионат по квиддичу. Болгария тогда проиграла Египту, и он был удручающе подавлен. Настолько, что прямо в ту же ночь объявил об уходе из спорта.       Они разговорились — сначала неловко, вспоминая Святочный Бал и Хогвартс, потом чуть более откровенно. И сами не заметили, как оказались в одной постели. Почти год они ездили друг к другу. Были страсть, уважение, даже нежность. Но со временем Гермиона поняла: такие отношения не для неё. Разрозненные встречи и редкие письма не создают близости. Она привыкла к контролю, к порядку. А у Виктора — вечные перелёты, тоска по игре, своя, закрытая жизнь. Они расстались спокойно, без драмы.       А потом наступила пауза. Долгая, протяжная, как холодный лондонский дождь. Война всё ещё билась под рёбрами ночными кошмарами. Работа, особенно в первые годы, поглощала её без остатка. И Гермиона почти забыла, как это — хотеть прикосновений, нуждаться в ком-то.       Пока на одном из выездов на место обнаружения тёмной магии она не познакомилась с Лорканом. Он появился как-то легко, с добрым юмором и внимательным взглядом. И что-то в нём напомнило ей, что она живая. Женщина. Не просто боевой специалист Министерства. Их отношения были неровными, скрытными, но в них было что-то… настоящее. Она подозревала, что Лоркан испытывает к ней нечто большее, чем просто влечение. Но старая тревога жила в ней уже слишком давно. Она боялась подпускать кого-то ближе, чем нужно. Боялась потерять контроль. Он был удобным для прагматичной Гермионы. Как бы цинично это ни звучало, но она признавала это.       И вот теперь она сидела в кафе с рыжей подругой, слушала, как шумит вечерняя улица и впервые за долгое время честно спрашивала себя: а знает ли она, чего на самом деле хочет от своей личной жизни?       — В конце июня у Джеймса день рождения, я бы хотела устроить большой праздник, поможешь мне? — До неё доносится голос Джинни, и Гермиона выныривает из своих мыслей.       — Да… да, конечно! — быстро кивает она.       — Отлично. Позову Невилла и Ханну, и их сына Элджи. Будут ещё Полумна с Рольфом и их Лисандер, Финниганы с дочкой, Томасы тоже с дочкой.       — Ого, сколько детей, — с удивлением улыбается Гермиона.       — О, Гермиона, я бы могла сейчас сказать, что дети — это счастье, — Джинни театрально закатывает глаза, — но положа руку на сердце… если бы мы тогда с Гарри в порыве страсти не забыли про противозачаточное заклинание, я могу с уверенностью сказать, что точно повременила бы с рождением первенца.       — Эй! Я люблю Джеймса. Он мой самый любимый крестник! — Гермиона смеётся, и Джинни тоже хихикает, отпивая из своего уже нового бокала мохито.       И в этот короткий миг, среди звона бокалов, запаха лайма, людской суеты улицы за стеклом, Гермиона на несколько часов забывает обо всём. О тревоге, которая обычно стелется за ней шлейфом. О страхах. О снах. И просто смеётся, как в те годы, когда всё ещё казалось простым.

***

      Я, наконец, выбираюсь навестить Ноттов.       Пэнси Нотт. До сих пор звучит для меня как ошибка в реальности. Признаться, я всегда считал, что она выйдет за какого-нибудь чистокровного аристократа с громкой фамилией и по расчету. Но вышло куда интереснее: она выбрала Тео. Или он её. Тут, скорее всего, был обоюдный сговор.       Стоит мне перешагнуть порог камина, как в меня летит что-то округлое и с грохотом разбивается о каминную полку за моей спиной. Я едва успеваю отклониться, и краем глаза замечаю Пэнси с выражением такой ярости, будто я прервал её свадьбу в момент клятвы. В её руках стопка блюдец.       — Драко! — Выкрикивает она и кидает в меня одно. Пролетает мимо.       — Люциус! — Следующее бьётся о стену.       — Малфой! — Последнее разбивается где-то у меня над ухом, как неудачное проклятие.       — Как ты, чёрт возьми, с таким глазомером шьёшь платья? — ухмыляюсь я, и Пэнси, кипящая от эмоций, бросается ко мне в объятия.       — Ты невыносимый самодовольный павлин! — шипит она, сжимая меня крепко. — Мы похоронили тебя. Мы думали, ты мёртв. Никто не знал, где ты. Никто!       — Значит, я всё сделал правильно, — тихо отвечаю.       И только сейчас замечаю, как у неё дрожат руки от волнения. Она поднимает голову. Всё та же Пэнси. Чёрные, как уголь, волосы — теперь ровным каре. Зелёные глаза сверкают знакомым упрямством. Такая Пэнси могла бы осудить тебя за выбор вина, и в следующую секунду пойти с тобой на опасную миссию, если ты ей важен. А я, видимо, всё ещё важен.       — Малфой, перестань лапать мою жену. Я ревную, — раздаётся за спиной ленивый голос Тео.       Он подходит и тоже заключает меня в объятия. Его привычный запах — табак и книги, будто забытые на солнце.       — Проходи, ужин ждёт. Пэнси сама готовила! А это значит, что ты не умрёшь, но будет остро. — Он ухмыляется. — И ты расскажешь нам всё.       Мы прекрасно проводим время. Настолько прекрасно, что в какой-то момент я перестаю чувствовать привычное напряжение в плечах. Я рассказываю им всё. Как жил в крошечной деревне в Шотландии, где дни тянулись вязко и одинаково. Как сгорал под солнцем в Таиланде. Как провёл время в молчании в буддийском храме — и как, впервые за долгие годы, смог услышать себя. Как сражался с тьмой в России — той, внешней и той, что внутри. Даже показываю им свои татуировки. Тео уже частично слышал мой рассказ, его почти не удивить, а вот выражение лица Пэнси…       Я даже рассказываю про Катю. Пэнси округляет глаза.       — Магл? И старше тебя? — Она откидывается на спинку кресла и красноречиво рассматривает свои идеально наманикюренные ногти. — Твои вкусы, Малфой, изменились. Причём, скажем так… кардинально.       — А меня больше интересует волшебная травка, — тянет Тео, играя пробкой от вина. — И та странная смесь, которую тебе дал американец.       Я ухожу от ответа переводя все в шутку. Им не обязательно знать, в какие глубины я погружался, пытаясь нащупать себя заново.       Мы напиваемся. Сильно, как в юности, в гостиной Слизерина, когда Блейз приносил алкоголь, и мы устраивали импровизированные вечеринки среди зелёно-серебристых гобеленов. Всё казалось вечным и невозможным одновременно.       Тео включает виниловый проигрыватель, а я мысленно удивляюсь откуда у него это новое пристрастие. На пластинке — «You Make My Dreams» группы Hall & Oates.       С первых аккордов Пэнси выхватывает его за руку, закручивает, и они начинают танцевать.       — Мой любимый момент! — Визжит она.       Я смотрю на них и чувствую, как поднимается что-то тёплое внутри. Пэнси и Тео — как две половинки одного огня. Танцуют, смеются, бестолково размахивают руками, цепляются друг за друга, как будто ничего вокруг не существует. Они действительно любят друг друга. Настоящей, взрослой любовью, в которой есть и страсть, и терпение, и знание, что второй человек — не дополнение, а целая вселенная.       Пэнси когда-то была влюблена в меня. Тогда, в школе. Я был глуп и самодоволен. Мне казалось круто, что за мной вьётся девочка с известной фамилией, а я просто использовал её, чтобы чувствовать себя кем-то. Теперь мне стыдно за того мальчишку. Но сейчас Пэнси счастлива. А я счастлив за неё.       Позже она хвастается каталогами своей новой коллекции. Глаза горят и в какой-то момент она уже спорит сама с собой о длине юбок и типе застёжки. Я горжусь ей. Она стала тем, кем хотела.       Тео берёт меня под руку и уводит в свою «лабораторию» — отдельную комнату, заставленную инструментами, какими-то магико-механическими штуками. Мы разбираем его новый механизм, почти час спорим о силе упругости и магических катализаторах.       Когда возвращаемся в гостиную, Пэнси уже спит, свернувшись калачиком на диване, прикрыв глаза журналом о тканях. Тео протягивает мне сигарету. Я колеблюсь — дурная привычка, и я давно с ней борюсь. Но в России я часто курил самокрутки Аркадия, и, признаться, в этот момент мне как будто нужно это. Как ритуал. Как мостик между собой прошлым и собой настоящим.       Я беру сигарету, Тео молча поджигает ее кончиком палочки. Мы выходим на балкон и в полумраке ночи курим, не говоря ни слова. Как же мне не хватало этой тишины с ним.