Свет на пути | In umbra mea

      После сна без сновидений Гермиона чувствует себя лучше. Конечно чувствует. Её пальцы спокойно скользят по стеклу флакона, и утренняя дозировка укрепляющего зелья исчезает за два привычных глотка. В груди разливается тепло, почти эйфория. Сердце бьётся чётко и размеренно, разум ясный. Вспышкой в сознании проносится вчерашняя сцена: измождённое тело жертвы, застывший в ужасе взгляд. Но Гермиона не чувствует тревоги. Только решительность, только желание распутать этот клубок и докопаться до правды.       Она аппарирует в узкий, едва заметный для маглов переулок Лондона. Прохладный майский воздух, блики солнца на поверхностях. Несколько шагов и перед ней уютная кофейня, где знают её вкус. Кофе здесь обжаривают по венскому методу: чуть темнее среднего, с лёгкими нотками шоколада и дыма.       — Двойной американо, как всегда? — спрашивает бариста, и Гермиона кивает.       Через мгновение, словно вспомнив что-то, поднимает взгляд:       — Давайте два.       С двумя бумажными стаканчиками в руках она направляется к знакомой красной телефонной будке. Внутри пахнет старым металлом и вибрирует магия. Набирает номер и вот она уже в атриуме Министерства. Гермиона уверенно идёт по коридорам, слегка кивая знакомым лицам, бросая приветливое:       — Доброе утро.       Люди улыбаются ей в ответ. Её вид внушает спокойствие, даже если внутри каждого из них прячется усталость. Заходит в свой кабинет и не удивляется тому, что Малфой уже там.       Он стоит у полок с книгами, спиной к ней, руки в карманах. Гермиона молча ставит один из стаканов на его стол и проходит к себе, чувствуя себя частью четко выстроенной ею самой системы: контроль и порядок. И под всем этим — крошечная трещина, невидимая невооружённым глазом.       — Ты принесла мне кофе? — голос Малфоя прозвучал с лёгким удивлением. Он обернулся, взгляд скользнул по стакану. — Что это, новый этап дипломатии в наших взаимоотношениях?       — Просто подумала, что тебе тоже не помешает немного бодрости. — Гермиона сняла пиджак и повесила его на спинку стула. — И да, ты всё ещё раздражаешь меня, Малфой, не переживай.       Они обязательно поговорят о том, что случилось в пятницу. Но не сегодня.       — Уф. А я уж начал волноваться. — Он сел за стол, откинулся в кресле и сделал первый глоток. — Хороший вкус, Грейнджер. Венская обжарка?       Она кивнула, не поднимая глаз. Разложила на столе фотографии и бумаги: бледное, искажённое лицо Эммы, пустая спальня, иссохшее тело, лежащее как кукла.       — Давай по делу, — бросила она. — Всё то же, что и в предыдущих случаях. Почти мумифицированное тело, застывший в ужасе взгляд, и… этот разлом. Но он был слабее.       — Или просто он начал закрываться. Посмотри заключение колдомедиков — смерть наступила примерно в 5 утра субботы.       Гермиона развернула пергамент: «Остановка сердца произошла в промежуток между 4:40 и 4:55»…       Она достала дневник — плотный блокнот в кожаном переплёте, на уголках которого ещё виднелись следы заклинаний для защиты от влаги и пыли.       — Тут копия её дневника. — Тихо проговорила она. — Надо понять, что с ней происходило.       Малфой молча кивнул, и Гермиона начала читать вслух отрывки:       [июль, 2003]       «Ну вот и всё. Хогвартс позади. Я всё ещё чувствую запах общей гостиной Пуффендуя на своей мантии, хотя она уже висит в шкафу. Никогда не забуду, как Профессор Спраут сказала: «Ты тихая, Эмма, но способная, у тебя все получится». Завтра первый день стажировки в архиве Министерства. Я волнуюсь ужасно, но Рейчел тоже сказала, что у меня всё получится. Она всегда в меня верит.»       [май, 2004]       «Прошёл почти год. Меня всё ещё держат на обработке неактуальных дел и даже не пускают к новым записям. Я понимаю, я не гений, но ведь я стараюсь. Я прихожу раньше всех, ухожу позже, а меня никто не замечает. Никто, кроме Мистера Бэккера — и то, он только замечает, что я хорошо подаю чай. Иногда я думаю… может, я зря не уехала во Францию?»       [август, 2004]       «Отпуск во Франции был волшебным. Рейчел уговорила меня поехать, и это было лучшее решение за последние месяцы. Мы плыли по Сене, ели миндальные круассаны, и одна старушка подарила мне засушенный цветок в лавке артефактов. Она сказала, что он приносит тем, кто тоскует, «тихую радость». Я храню его между страниц.»       [сентябрь, 2004]       «Сегодня познакомилась с Льюисом. Он только-только стал аврором, говорит быстро, и смеётся так, что хочется смеяться с ним. Мы столкнулись в столовой — я пролила на себя тыквенный сок, а он предложил вытереть его салфеткой с гербом Аврората. Он сказал: «Теперь ты официально под защитой». Глупо, но я засмеялась. Я не думала, что кто-то вроде него вообще может меня заметить.»       [март, 2005]       «Мы с Льюисом вместе уже третий месяц. Он немного резкий, конечно. Иногда смеётся надо мной — говорит, я «тормоз» и «вечно витаю в облаках». Но потом обнимает, целует в лоб и говорит, что я его единственная. Мне никто раньше не говорил таких слов. Никогда.»       [декабрь, 2005]       «Я ухожу из архива. Зарплата — копейки, а перспектив никаких. Мама говорит, что зря трачу время. Завтра иду на собеседование в издательский дом «Обскурус» — они ищут стажёра в отдел текстов по истории магии. Не знаю, получится ли, но хочу попробовать. Хочу, чтобы кто-то сказал: «Ты справилась».»       [август, 2006]       «Два года. Мы с Льюисом вместе почти два года. Он всё еще откладывает разговор о будущем, говорит, «не время», «аврорат — это не стабильность». Но я жду. Я люблю его. Он просто боится ответственности, как и все мужчины. Главное — он рядом.»       [сентябрь, 2006]       «На работе всё так же. Я помогаю верстать сборники, проверяю опечатки, собираю старые тексты, но продвижения нет. Руководительница говорит, что у меня «недостаточно амбиций». Я устала быть незаметной. Я стараюсь. Почему никто этого не видит?»       [ноябрь, 2006]       «Он ударил меня. Мы поссорились из-за того, что я просто спросила, где он был. Он сказал, что я превращаюсь в истеричку. Потом замолчал, сел рядом и держал меня за руку. Я плакала, он молчал. Утром сказал, что это «нервы». У него сейчас тяжёлое дело в работе. Я верю. Он не хотел.»       [апрель, 2007]       «Сегодня я увидела Льюиса в «Фортескью». С ним была девушка — симпатичная, блондинка. Они держались за руки. Он не видел меня. Я стояла и смотрела, а внутри будто что-то оборвалось. Я пришла домой и не смогла даже заплакать сразу. Только сидела на полу и смотрела в стену.»       [май, 2007]       «Я поговорила с ним. Я сказала, что всё — хватит. Он смеялся. Сказал, что я драматизирую. Потом ушёл, громко хлопнув дверью. Я больше не хочу быть той, кто ждёт. Я больше не хочу этого.»       [июль, 2007]       «Я начала забывать вещи. Сначала — где оставила свою сумку. Потом подумала, что сходила за продуктами, а оказалось нет, не ходила. А сегодня зашла в гостиную и не могла вспомнить, зачем. Это пустяки, конечно. Просто усталость. Всё нормально.»       [сентябрь, 2007]       «Снова забыла почистить котел. А потом — куда положила палочку. Такого со мной раньше не случалось. Всё чаще ловлю себя на том, что не помню, о чём говорили на работе или зачем зашла в комнату. Но я молчу. Зачем кого-то пугать?»       [октябрь, 2007]       «Я ушла из «Обскуруса». Писать заявление было странно — словно я отрезаю часть себя. Но я не могла больше. Родители сказали, что поддержат, что я смогу найти что-то лучше. Я их люблю. Иногда мне страшно, но рядом с ними легче.»       [декабрь, 2007]       «Я пошла к специалисту. Он сказал, что мои провалы в памяти — это защитный механизм. После нескольких приёмов мне стало легче. Будто внутри стало тише. Я даже начала снова читать перед сном.»       [апрель, 2008]       «Сегодня был мой первый день в «Чёрном Грифоне». Маленький, уютный магазин, полки до потолка и запах старых книг. Магазин еще не открыт, мы еще только активно готовим его к открытию. Хозяйка, Мари, очень добрая. Сказала, что у меня «взгляд, который любит читать». Я впервые за долгое время почувствовала, что на своём месте.»       [апрель, 2008]       «Я увидела Льюиса сегодня. Он был в ювелирном магазине с той самой блондинкой. Она смеялась, держала его за руку. А он… Он кажется влюблен. Я не выдержала — убежала в переулок и расплакалась. Мне казалось, я уже отпустила. Видимо, не до конца.»       [не датировано, страница оборвана, неровный почерк]       «Иногда мне кажется, что я что-то забыла… не мелочь, а что-то большее. Целые дни как будто исчезают. Я слышу, как в комнате кто-то дышит, но никого нет. Книги в магазине стали странно пахнуть, как горький дым. Я стараюсь улыбаться посетителям, но мне страшно. А вчера… Я не помню вчера. Только лицо в зеркале, не моё. Оно смотрело на меня и улыбалось.»       «Я уверена, что кто-то приходит ко мне по ночам. Или… я к нему?»       «Если это кто-то прочитает, пожалуйста, скажи, я была настоящей?       Скажи, я была?»       ♫ Ólafur Arnalds — Only the Winds       Гермиона вытерла тыльной стороной ладони слёзы, тихо скатившиеся по щекам. Когда последняя страница дневника легла на стол, тишина кабинета вдруг стала звенящей, почти невыносимой.       — Она страдала… — прошептала она, едва слышно. — Что-то вытягивало из неё жизнь.       Гермиона подняла глаза.       — Малфой, что это может быть?       Он молчал, потирая лоб и уставившись в одну точку, будто пытался сложить картину в голове.       — Получается, у Джонсонов тоже было что-то подобное? — продолжила Гермиона, будто сама себе. — Но по словам соседей, они были совершенно обычной семьёй.       — Иногда человек правда выглядит обычным, — медленно проговорил он. — Улыбается, здоровается, ходит на работу. Но внутри — бездна.       Гермиона вздрогнула. Не от слов, а от того, как он их сказал. И от того, как он на неё смотрел. Её глаза расширились, встретившись с его взглядом — внимательным, слишком внимательным.       Он знает. Чёрт. Он догадывается.       — Мне кажется, мы что-то упускаем, — быстро сказала она, отворачиваясь. — Нужно еще раз поговорить с близкими. Соседями, друзьями…       — Некоторые люди боятся признать, что им тяжело, — тихо перебил он. — Боятся сказать об этом вслух. Даже себе.       Она сглотнула. Пальцы задрожали. Пузырёк с зельем был в сумке. Один глоток — и дрожь уйдёт. Но Малфой смотрел на неё слишком пристально. Он почувствует.       — Я… мне нужно отлучиться, — произнесла она, поднимаясь со стула, и хватая сумку.       — Грейнджер, постой. — Он резко вышел из-за стола.       Её затрясло. Слова застряли в горле. Кулаки сжались, ногти впились в ладони. Гермиона чувствовала, как паника поднимается все выше.       Она замерла, всё ещё стоя спиной к нему. Он медленно, почти бесшумно сократил расстояние между ними. Гермиона не обернулась. Он встал сбоку, чуть позади. Настолько близко, что она чувствовала его тепло. Но он не коснулся её, не нарушил границу. Только стоял и молчал. Она стиснула зубы. Пульс стучал в висках.       Гермиона не понимала, что он хочет сделать, ей совершенно не хотелось сейчас быть здесь. Она думала только об одном — пузырек с зельем, её долгожданное спокойствие. Малфой ее подчиненный и он её бывший враг. Он не должен увидеть ее в таком состоянии. Она не может позволить себе обнажить перед ним свою правду.       — Всё в порядке, — выдохнула она, не узнавая свой голос. — Мне просто нужно…       — Грейнджер, — перебил он тихо, но уверенно. — Мне очень хорошо знакомо это состояние. Когда всё внутри становится похоже на раскалённое железо. Когда ты будто тонешь в собственном теле. Когда кажется, что следующего вдоха просто не будет.       Плечи её дрогнули, будто сдерживаемая волна ударилась изнутри. Стержень ломался. Сумка выпала из рук. Гермиона с шумным выдохом опустила голову и приложила холодные ладони к глазам.       — Я тоже проходил через это, — продолжил он. — И поверь, я знаю, как унизительно чувствовать себя слабым.       Хотелось проклясть его, за то, что он произнес. Хотелось вернуть себе образ сильной и уверенной Грейнджер, который неизменно был с ней всегда. Хотелось разозлиться, извергнуть всю злость на него, на себя, на мир. Хотелось вернуть себе контроль, маску, ледяной щит.       Но всё это рухнуло за одну секунду. И от этого хотелось выть. Мерлин, за что? Почему он? Почему сейчас?       — Дыши, Грейнджер. Не убегай. — Едва уловимый шепот.       Взрыв.       Она резко закинула голову, как будто это могло загнать слёзы обратно. Губы задрожали, лицо исказилось. Пальцы судорожно вцепились в собственные плечи, словно в спасательный круг — слабая, бесполезная попытка закрыться. От него. От мира. От самой себя.       Плечи сотрясались от беззвучного плача, слезы лились по щекам, разбиваясь о подбородок. Она почти не слышала звуков вокруг, как будто находилась под водой, где всё глухо и искажено.       Это случилось. Маски полетели прочь, ледяной щит рассыпался вдребезги. Она позволила кому-то стать свидетелем ее настоящего состояния.       И хуже всего — это был он.       Тот, кто когда-то отравлял её жизнь каждый день. Кто стал символом боли, ненависти и презрения. И вот он здесь — не с ядовитой насмешкой, а с чем-то невозможным. С пониманием. И она не знала, чего хотела больше: ударить его или рухнуть в его объятия.       В этот момент его руки — крепкие и уверенные обвили её плечи. Осторожно, как будто он боялся, что она сейчас тоже разобьется как та фарфоровая чашка.       — Это не делает тебя слабой. — Прошептал он. Голос его был низким, почти неуловимым, и тем не менее каждое слово впивалось под кожу, точно игла.       От его слов больно, потому что она сейчас чувствует невероятную жалость к себе. К чертям все, она подумает позже что делать с Малфоем. Сейчас ей хочется одного — выпустить наружу все свои эмоции, которые годами консервировались у нее в душе. Все, что не давало ей спать по ночам и улыбаться друзьям.       — Потому что ты невероятно сильная ведьма, Грейнджер. — он продолжает, а она мысленно молит всех богов в мире, чтобы он замолчал. — И ты останешься сильной, даже если позволишь себе эти эмоции.       И Гермиона дает волю этим эмоциям, захлебываясь в слезах. Невозможно остановиться, когда внутри уже сорвало плотину.       — Слушай мой голос, дыши со мной.       Малфой медленно вдохнул, глубоко, и выдохнул — мягко, ровно. Она слышала это. И это было чем-то настоящим. Простым и безопасным. Она попыталась повторить за ним. Один вдох — дрожащий, неровный. Второй — уже чуть глубже. На третьем она разрыдалась снова, но уже иначе, чище. Как будто впервые за долгие годы по-настоящему вдыхала жизнь.       — Вот так, дыши, Грейнджер, ты справишься.       Гермиона дышала. Через слёзы, через боль. Он молчал, просто был рядом. Его пальцы всё ещё касались её плеч — сдержанно, но достаточно, чтобы она чувствовала: она не одна.       И она едва ли сейчас могла осознать, что именно происходит, но впервые за долгие годы внутри становилось чуть легче. Будто тяжелый камень, который она так долго носила в своей душе, начал рассыпаться на мелкие кусочки. Она всегда думала, что эмоции делают её уязвимой, но сейчас, в этот момент, она поняла, что позволить себе чувствовать — это тоже сила. Малфой был прав, как бы ни хотелось ей это отрицать. Она была сильной, но её сила была не в том, чтобы всё держать внутри.       Прошло несколько минут. Или вечность. Гермиона чуть дрогнула, и он отступил на полшага. Словно почувствовал, что сейчас ей нужно пространство. Она вытерла лицо рукавом своей блузки.       — С… спасибо. — прошептала она. Голос охрип, но был честным. — За то, что не отвернулся.       Она посмотрела на него через плечо. В его взгляде больше не было язвительности, только тёплая, упрямая прямота.       — Я уже однажды сделал эту ошибку, Грейнджер. Больше не хочу.       Между ними воцарилось молчание. Но оно было уже другим — не таким тяжёлым и натянутым, а спокойным. Как передышка после шторма.       Гермиона молча подняла сумку, и вышла из кабинета. Ей нужно было умыться и привести себя в порядок. Она дошла до туалета на этаже. Подошла к зеркалу — глаза красные, веснушки стали будто еще ярче. Холодная вода обожгла щеки, стекала по шее. Она смыла остатки слез, сжала пальцы на раковине, успокаивая дыхание. Поправила прическу, пригладила волосы, огладила блузку. Все должно быть под контролем. Как всегда.       Открыла сумку, чтобы достать палочку и высушить пятна от воды на блузке. Пузырёк с зельем умиротворения сверкнул из глубины — зелёное стекло, обещающее покой. Гермиона взяла его в руку, покрутила, разглядывая вязь на этикетке.       Но пальцы не дрожали. Удивительно.       Она вспомнила тепло рук Малфоя на своих плечах. Как он держал её, будто она могла разбиться от одного движения.       «Это не делает тебя слабой.»       Слова, от которых хотелось сжаться и разрыдаться ещё сильнее. Потому что в них — правда.       Пусть. Она позволила себе слабость, которая дала ей облегчение, дала больше сил.       Гермиона аккуратно убрала пузырёк обратно в сумку. И тут взгляд зацепился за книгу. Тот самый томик с эссе о природе памяти, который она купила в «Черном Грифоне». В памяти вспыхнула улыбка девушки на кассе. Каштановые волосы, глаза, полные вежливого тепла.       Эмма. Это была она.       Гермиона вылетела из туалета и почти бегом бросилась обратно в кабинет.       — Малфой, я видела ее! — выдохнула она.       Он замер, но глаза его моментально ожили и в них вспыхнула тревога.       — Что? Кого? — Он озадаченно спросил.       — Эмму!       — Где? Тут, в министерстве?       — Да нет же! В день, когда мы обнаружили первых жертв, я зашла в «Черный Грифон», новый книжный в Косом переулке. В своем дневнике она писала, что работала там, помнишь? Вчера я даже не узнала ее — лицо было сильно искажено. Но я вспомнила сейчас, она была там, на кассе. Она не выглядела… — Гермиона запнулась, осознавая что хочет сейчас сказать. — Она не выглядела как та, кому нужна помощь… Она улыбалась…       Малфой лишь глубоко вздохнул.       — Я составил список тех, кого стоит допросить. Льюис — её бывший, подруга Рэйчел, и, возможно, стоит еще раз поговорить с соседями Джонсонов. Уверен, Эдельман что-то пропустил. Кто вообще додумался послать младшего аврора на такой допрос?       — Гарри, — неуверенно ответила Гермиона.       Малфой скривился.       — Я так и думал. Поттер хоть иногда включает голову?       — Если ты не забыл, Гарри — глава Аврората, — спокойно, но твёрдо заметила она.       — И вот это, Грейнджер, меня по-настоящему удивляет, — процедил Малфой с легкой усмешкой. — Он всё ещё действует, как будто ему пятнадцать и он надеется спасти мир при помощи удачи и Экспеллиармуса.       Гермиона закатила глаза, но в глубине души это напоминание о былом почти вызвало улыбку.       — Я пойду, начну с соседей. Увидимся, Грейнджер. — Он на мгновение задержался у двери. — Если понадобится помощь… дай мне знать.       И вышел. А Гермиона опустилась на стул, чувствуя как тело проваливается в усталость. Её эмоциональный взрыв отнял слишком много сил. Она прикрыла глаза, дав себе несколько секунд пустоты. А когда открыла их, заметила на своем столе книгу. Старая тканевая обложка темно-синего цвета, с вытисненным золотом заголовком «Тишина между мыслями». Края страниц слегка потёрты, как у книги, которую часто держали в руках.       Гермиона открыла книгу, и прочитала аннотацию.       «Иногда самые простые вещи требуют наибольшей смелости. Например — остановиться и услышать себя. В «Тишине между мыслями» Августус Рейвенвуд предлагает читателю погрузиться в уникальное исследование природы сознания и внутренней устойчивости. Автор, вдохновлённый трудами Юнга, Гурджиева и восточной философией, простыми словами объясняет, как разум уводит нас от настоящего момента — и как к нему вернуться. Книга сочетает размышления о природе страха, памяти и боли с практическими техниками дыхания, внимательного наблюдения и саморефлексии. Это не руководство по «успеху» — это тихий разговор с теми, кто давно устал быть сильным и ищет путь к себе.»       Гермиона нахмурилась, сдвинув брови. Это магловская книга, и судя по всему, её оставил Малфой. Только зачем? Имя автора было ей не знакомо. Про Юнга она как-то читала в справочнике по психологии, несколько лет назад. Кто такой Гурджиев, и при чем тут восточная философия? Чем больше она пыталась уложить это в своей голове, тем меньше это все походило на Драко, черт возьми, Малфоя. И всё же, несмотря на растущую усталость, несмотря на смятение, что-то в книге удерживало ее взгляд. Любопытство победило и она погрузилась в чтение.       «О природе душевной боли.       Невыносимая психическая или душевная боль, ведущая к страданию, возникает при столкновении с ситуациями изоляции, одиночества, свободы или умирания и является выражением утраты смысла жизни. Душевная боль, в отличие от физической, не просто показывает, что есть какая-то внутренняя проблема, но также может быть поводом для изменений в человеке. Можно сказать, что боль — это механизм развития человека. Если что-то причиняет страдание, это еще не значит, что оно разрушено, а значит лишь то, что оно еще не полностью осознано. В духовном смысле, страдание говорит о конфликте между нашим «Я» и глубинным знанием о себе. Вместо того чтобы просто пытаться избавиться от боли, полезно осознать ее и попытаться понять её значение.»       — Хм. — Гермиона откинулась на спинку стула.       «О необходимости отпустить контроль.       Парадокс жизни в том, что за стремлением к контролю часто скрывается страх. Однако для духовного развития важно уметь быть в потоке событий, не пытаться их подавлять, а просто наблюдать за ними с внутренним спокойствием. Ум, который может принять и осознать неконтролируемые ситуации, начинает создавать доверие к жизни. Духовная работа состоит в том, чтобы принимать неожиданные моменты как самые сильные, прекрасные и совершенные части жизни.»       — Интересно. — Гермиона подперла рукой голову, и расслабилась, продолжая читать.       «О прошлых травмах.       Психика — не линейная система. То, что было «в прошлом», может незаметно управлять вашим настоящим. Травматические воспоминания не исчезают. Они просто становятся фоном: телесными реакциями, вспышками тревоги, внезапными мыслями «из ниоткуда». Медитативная практика учит вас наблюдать не за тем, что вы думаете, а за тем, кто думает. Спрашивать: эта мысль — она сейчас действительно моя?»       «Практика: 3 минуты осознанности       Упражнение       1. Найдите место, где вас никто не потревожит.       2. Сядьте удобно. Закройте глаза.       3. Начните отслеживать свое дыхание. Один вдох. Один выдох. Заметьте паузы между ними.       4. Возможно, в этот момент в уме начнут мелькать разные мысли и эмоции. Это нормально. Просто примите их, но не заходите в них глубже.       5. Вернитесь к дыханию.       6. Через три минуты остановитесь. Спросите себя: что я чувствую? Не отвечайте сразу. Дайте вашему телу заговорить первым.       Эта практика поможет вам укрепить связь с самим собой, стать более осознанным и присутствующим в настоящем.»       Стук в дверь прервал чтение. Гермиона вздрогнула, быстро захлопнула книгу и сунула её в ящик стола. На пороге стояла Джанет с очередной стопкой пергаментов.       — Гермиона, у меня печальные новости.       Гермиона насторожилась.       — Мистер Уилсон попросил меня собрать рекомендации для Тобиаса Кларка. Он увольняется.       — Что? Как так? Он же отличный специалист!       — Его жене предложили работу во Франции, и они решили переехать, — вздохнула Джанет и достала носовой платочек, смахивая слезу. — Он ведь душа сектора заклинаний!       — Да… действительно печально. — Гермиона на секунду задумалась. — Может, устроим ему прощальную вечеринку?       — Гермиона, почему ты всегда читаешь мои мысли? Я запрещаю тебе пользоваться легилименцией! — Шутливо всплеснула руками Джанет, а затем скрестила большой и указательный пальцы и потерла их, намекая на то, что ей нужны деньги. — Вот поэтому я и пришла.       — Ах да. — Гермиона достала из сумки несколько галлеонов и протянула ей. — Я напишу рекомендацию и передам до конца дня.       — Я уже говорила тебе сегодня, как приятно с тобой работать, босс? — Джанет подмигнула, радостно махнула рукой и вышла из кабинета.       Гермиона вздохнула, встала, подошла к пробковой доске, прикрепила новые колдографии и заметки и погрузилась в анализ.

***

      Я поговорил с соседкой, той самой, что обнаружила тела Джонсонов. Поттеру бы точно не помешала методичка по проведению допросов. Надо заняться этим вопросом.       Женщина оказалась разговорчивой. Рассказала, что Джонсоны были вполне обычной семьёй. Небольшая лавка зелий — скорее хобби, чем бизнес. Сын учится в Хогвартсе. Вот только, как выяснилось, он был не единственным сыном. Соседка поначалу колебалась, но всё же решилась. Утирая слёзы и нервно оглядываясь, она выдала историю, которую, по её словам, в округе помнят неохотно.       В девяносто седьмом на Дебору Джонсон, маглорождённую, вышел Корбан Яксли. По его наводке в дом ворвались Пожиратели. Новички, судя по описанию. Нервы, ошибки, поспешность. Кристофера в тот день дома не было. Дебора осталась одна с детьми: младшим, трёхлетним, и старшим — Айден, ему было девятнадцать. Старший пытался защитить мать и брата. Встал между ними и Авадой. Один миг и его не стало.       Пожиратели позорно, впопыхах сбежали. А Дебора осталась — с ребёнком и без сына. Соседка сказала, они долго не могли оправиться. На время войны куда-то уезжали, прятались. Затем вернулись, со временем боль отступила. Или притворилась, что отступила?       Похоже, пока единственное, что объединяет жертв, это внутренняя трещина. Что-то, что не даёт жить. Что гложет изнутри.       Мама… прости. Прости, что не был рядом.       Возвращаюсь в Мэнор и сразу иду к ней. На кладбище тихо, сыро. Привычное ощущение, будто весь воздух отсюда давно выкачали. Сажусь у надгробия. Долго сижу, пока совсем не стемнеет, и кромешная тьма не накрывает поместье. Пока не становится совсем тихо.       Я бы многое отдал, чтобы повернуть время назад. Просто побыть рядом. Она не заслуживала умереть в одиночестве.       Возвращаюсь в дом. Автоматически разбираю факты. Если это проклятие, должен быть источник. Тот, кто его создал, или что? Но если смотреть иначе: Нарцисса Малфой, Дебора Джонсон, девчонка которую никто не замечал — что у них общего?       Одиночество.       Направляюсь в кабинет отца. Там, насколько я помню, всегда был запас огневиски. Наливаю. Сажусь в кресло у камина. Всё ещё пахнет кожей, пылью и старыми секретами. Отвык от этой роскоши. Забавно. Когда-то она была мне домом.       Мысленно прокручиваю весь день в голове.       Грейнджер. Внутри всё сжимается, стоит только вспомнить её плечи в моих руках. Хрупкая. И сильная — до абсурда. Было странно быть рядом, когда она ломалась. Неловко. Почти интимно.       Надеюсь, она всё-таки прочтёт книгу.       В Грейнджер действительно много боли. Такая же тягучая, застарелая, как у всех наших жертв.       Замираю. А если… она следующая?       Не хочу, чтобы с ней что-то случилось. Она из тех, кто заслуживает выжить. Не просто жить, а быть счастливой. Построить тот идеальный мир, за который сражалась. Защищать всех нуждающихся.       Вспоминаю ее борьбу за права домовиков, и почему-то смеюсь. Искренне, так, что смех отскакивает от стен.       Мы были детьми. Наивными, раздражающими. И очень живыми. А потом узнали, что такое война. Ни один ребёнок не должен проходить через это. Ни один.       Магловский мир научил меня, что война — не наша привилегия. Она везде. Эгрегор войны… слишком силён. Михаил был прав — мне стоило вернуться. Здесь творится что-то страшное. И я пока не понимаю, что. Может, связаться с ним? Я уверен, он поможет.       Мысли снова возвращаются к Грейнджер. В голове слова Тео, о том, что с ней было в школе на последнем курсе. Но она ведь смогла, сдала все свои идеальные экзамены, добилась успеха в Министерстве. Каково ей было — держать в себе всё это, годами? Где были её друзья? Эти герои, эти «вечно рядом». Почему никто не заметил, что с ней происходит? Интересно, у нее есть кто-то? Отмахиваюсь от этой мысли — меня это не касается.       Допиваю виски, гасну и иду в свою спальню. Проваливаюсь в сон.

***

      Утром в Министерстве рассказываю ей обо всём, что узнал вчера. Она сидит за своим столом — спина прямая, снова держится, снова нацепила эту свою броню. Волосы собраны в небрежный пучок, но даже так пряди выскальзывают и обрамляют ее лицо. Помню как в школе она ходила с этим невозможно раздражающим гнездом на голове. Интересно, ее волосы все такие же непослушные? Под глазами лёгкая тень — плохо спала. Щёки чуть впалые, губы упрямо сжаты, и взгляд твёрже, чем у большинства российских дозорников.       Вчера я видел её настоящую, видел её боль.       Делюсь своими догадками. Она теряется. Я вижу в её глазах панику. Всего на мгновение, но она это поняла. Поняла, что тоже попадает под описание будущей жертвы. Спрашивает меня про книгу — уходит от темы.       — До России я был в Азии, — решаюсь рассказать всё. — Много времени провёл, изучая себя и мир маглов.       — Ты должно быть шутишь, Малфой. — Она напряжённо наблюдает за мной.       — Сначала… это была просто попытка сбежать. Я провёл пару месяцев на побережье, с туристами, ночами пил, днём пытался забыться. Но деньги быстро закончились.       Грейнджер смотрит, не перебивает. Я чувствую её взгляд — пристальный, оценивающий, с оттенком скепсиса. Она мне не верит. Кто бы поверил? Бывший Пожиратель смерти, сбежавший в мир маглов. Звучит как очень дешевая аллегория искупления.       — Потом я оказался в маленьком буддийском храме, — продолжаю, не сводя с неё глаз.       И вдруг она смеётся. Хохочет, запрокинув голову назад. Кудряшки у лица дрожат, будто ожившие, и в этом действительно есть что-то до боли живое. Я застываю. Первый раз вижу её такой — в этих стенах, в этом чёртовом Министерстве, пропитанном рутиной и усталостью. Она смеётся. Из-за меня.       Я, Драко Малфой, причина её смеха. Не боли, не раздражения, не презрения. Смеха.       И я не выдерживаю — улыбаюсь в ответ.       — Малфой, — выдыхает она сквозь смех, согнувшись пополам. — Это… это самое смешное, что я слышала в жизни!       Я закатываю глаза, но в голосе нет раздражения.       — Грейнджер, если не прекратишь, я больше ничего не расскажу!       Она делает над собой усилие, выпрямляется, прикрывает рот ладонью, будто пытается удержать последние волны смеха. Щёки розовые, глаза блестят, и я ловлю себя на том, что хочу видеть это чаще.       — Всё, всё, — говорит она наконец, чуть хрипло, стирая остатки смеха с губ. — Давай дальше.       — Монах принял меня, а потом дал тряпку и велел мыть пол. — Я едва успеваю договорить, как снова закатываю глаза. — Грейнджер, прекрати.       — Подожди, — она поднимает руку, будто просит паузы. — Дай мне насладиться этим образом. Аристократ Малфой, моющий полы… — Она прикрывает глаза, на губах играет мечтательная улыбка. — Сцена, достойная «Пророка».       Чёртова ведьма. Но я не сержусь. Пусть смеётся — я это заслужил.       — В храме я впервые научился не убегать от себя, — говорю, уже тише. — Мы вставали в четыре утра, медитировали, шли по деревне босиком, собирая подношения.       Улыбка постепенно сходит с её лица. Грейнджер становится серьёзной. Глаза чуть прищурены, внимательные.       — Потом мы возвращались и работали. Знаешь, Грейнджер, теперь я уважаю труд домовиков, — ухмыляюсь. — А ещё мы медитировали. По многу часов в день. Кажется, что это просто — сидеть и дышать. Но, поверь, это ад, если долгие годы ты был занят лишь тем, что ненавидел себя.       Грейнджер чуть наклоняется вперёд, брови сведены. Кажется она заинтересована. Неужели дочитала до раздела с медитациями?       — Был один монах, — продолжаю. — Он говорил, что боль — это не враг, а учитель. Что страдание рождается не из самой боли, а из сопротивления ей. Я тогда не понял. Но где-то через месяц… я наконец перестал хотеть умереть.       Пауза. Она погружена в мой рассказ так, что ее рот чуть приоткрывается.       — Однажды на рассвете, в полной тишине, я почувствовал: я есть. Я дышу. Я это не мое прошлое, хоть я и буду нести его всю жизнь с собой. И, знаешь, этого оказалось достаточно, чтобы начать сначала.       Её губы дрожат, но она не отводит взгляд.       — Тот парень, как его… Миллер, — говорю, отрывисто. — Он спросил, почему я вернулся.       Грейнджер хмурится, чуть склоняет голову.       — Я вернулся, потому что понял: прятаться больше невыносимо. Всё, что мы прячем, рано или поздно приходит за нами. Нужно жить дальше, Грейнджер.       — Это… — она на мгновение теряется, будто выбирает выражение. — Это интересно, Малфой.       Я не отвечаю, и мы погружаемся в тишину, каждый в свои мысли.       — Я прочитала твою книгу, — говорит она наконец, чуть прочищая горло. — Это необычно, но… в этом что-то есть. Ты действительно во всём этом разбираешься?       Я поворачиваюсь к ней и усмехаюсь.       — Как же приятно знать хоть что-то, чего не знает сама Грейнджер. — Не могу удержаться от колкости.       Она закатывает глаза, но я вижу — уголки ее губ дрогнули в улыбке. И вдруг:       — Ты… — она запинается, будто сама пугается собственной инициативы. — Ты можешь мне показать, как это делать? Ну… медитировать?       Вот это было неожиданно. Не потому, что она спросила. А потому, как она спросила. Не своим командным тоном, а по-настоящему и честно.       И мне приятно. Это значит, ещё не всё потеряно. Значит, в ней осталось желание жить дальше, а этого уже достаточно, чтобы сделать первый шаг.       — Конечно, — отвечаю, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно. Без радости, которая уже сдавливает грудь.       Она вдруг встает, будто резко куда-то собралась.       — Так, и что нужно делать? — Ее глаза горят, будто она прямо сейчас готова пойти на битву с каким-нибудь очередным Темным лордом. Это не может не веселить.       — Грейнджер, погоди, — я смеюсь. — Ты собралась медитировать прямо сейчас, посреди рабочего дня? У тебя, случайно, нет пары сверхважных совещаний по спасению мира?       Она смотрит на меня своими большими карими глазами, и смущается так, будто она сказала самую нелепую вещь на свете. Щеки ее в миг покрываются румянцем. И мне почему-то тоже становится неловко.       — А… да. Ты прав. — Она выпрямляется и в одну секунду маска возвращается — строгая, деловая, безупречная.       Но я уже видел, какая Грейнджер без маски. Видел, что под ней.       Она бросает взгляд на часы на стене, задумчиво прикусывает губу.       — Тогда сегодня. После работы, — говорит вдруг. И снова этот её свет в глазах, как вызов. — Я хочу, чтобы ты показал мне.       Стук в дверь не даёт мне ответить. В кабинет вваливается Джордж Уилсон. Он чем-то расстроен, судя по тому, как он разглаживает свою седую бороду.       — Гермиона, — начинает он, чуть сбив дыхание. — Здравствуй. О! Драко! Как хорошо, что ты здесь!       Он буквально сияет, потирает ладони с таким энтузиазмом, будто только что придумал, как создать философский камень.       — Привет, Джордж, — отвечает она спокойно, удивительно легко и по-дружески. А я удивляюсь, с какой теплотой она общается с подчинёнными, даже если им в два раза больше лет, чем ей. — Я слышала про Тобиаса. Мне очень жаль. Он хороший сотрудник. Нам всем будет его не хватать.       Кто-то умер? Что за Тобиас? Я бросаю на неё вопросительный взгляд, но она ничего не объясняет.       — Да, да, именно поэтому я здесь. — Уилсон сник, но на мгновение. — Ты сказала, что Драко пока не загружен. Я бы хотел взять его к себе в отдел. Раз Тобиас уходит, нам срочно нужны толковые головы.       Грейнджер смотрит на меня. Поджимает губы. От её ответа, по сути, зависит мой статус. Она решает, но всё же…       — Малфой, что скажешь? — Спрашивает она.       Она спрашивает моего мнения. Я на секунду замираю. Мог бы просто кивнуть. Мог бы уйти с Уилсоном и заниматься бумажной рутиной и расшифровкой темных заклинаний. Но знаю: расследование, над которым мы с ней работаем, куда важнее. И времени у нас всё меньше.       — Да, я могу присоединиться к вам, — говорю наконец. — Но мы с Грейнджер ведём общее дело, поэтому не обещаю, что смогу отдать вам всё своё время.       — Ох, Драко, я буду счастлив видеть тебя в своей команде, — радостно отзывается Уилсон и машет рукой, призывая следовать за ним.       Я задерживаюсь на секунду, взглядом ищу её. Она одобрительно кивает и почти незаметно улыбается.       — Увидимся, Грейнджер, — говорю тихо, и выхожу вслед за Джорджем.