Свет на пути | In umbra mea

Самой холодной зимой я узнал, что внутри меня – непобедимое лето.

А. Камю

      ♫ Doctor Flake — Park       Когда я захожу в кабинет на следующий день, то первым делом замечаю знакомый стаканчик с кофе на краю стола. Это почти убивает меня. Не сам кофе, конечно, а жест. Она держит дистанцию, сторонится, уходит в дела и отговорки, но всё ещё приносит мне этот проклятый кофе.       Как будто говорит: я не рядом, но я помню, что ты здесь. И от этого мне невыносимо.       Грейнджер в этот момент не одна — в кабинете Джанет, они обсуждают предстоящую вечеринку по случаю ухода Тобиаса. Голоса лёгкие, в них нет напряжения. Смех Джанет раскатистый, как всегда. С уходом Тобиаса мои карьерные перспективы начинают обретать вполне чёткие очертания. Кто бы мог подумать. Я — в Министерстве. Слово «перспектива» даже больше не вызывает аллергии.       Сегодня Грейнджер выглядит иначе. В её лице появляется что-то живое. Лёгкий румянец. Глаза блестят. Выспалась? Отдохнула? Я замечаю эти перемены и чувствую внутреннее негодование. Потому что эти детали — не должны быть для меня важны.       А они важны.       Слушая их разговор, я ненавязчиво вклиниваюсь:       — Если хотите, могу помочь с организацией. Например… элитный огневиски. Из фамильных запасов. Думаю, Тобиас заслужил.       Джанет смеётся и подмигивает мне — очаровательная женщина. А Грейнджер смотрит на меня так, будто не знает, то ли посмеяться, то ли уволить в эту самую минуту.       Когда Джанет уходит, Грейнджер проходится по кабинету, и я чувствую на себе ее буравящий взгляд. Она шагает, как будто расхаживает по полю для дуэли. Я чувствую, как в её кудрявой голове крутятся шестерёнки.       Делаю вид, что занят — открываю папку от Уилсона, отпиваю кофе. Но она останавливается и смотрит.       Я не выдерживаю.       — Грейнджер, говори уже. — В голосе раздражение, но это больше защита.       Она делает невинное лицо, но я вижу, как за ним щёлкает её внутренняя язвительность.       — Мне вот интересно, — начинает она медленно, будто смакуя. — Ты заявляешься в мой отдел, весь такой из себя приветливый, готовый всем помочь… — Она останавливается. — Огневиски из фамильных запасов, Малфой? Серьёзно?       Я чуть усмехаюсь, опуская взгляд в бумаги, хотя на самом деле сейчас читаю только её. Вот она — Грейнджер. Сильная, цепкая, проницательная. И снова настоящая.       — Тебе стоит быть благодарной. Другие бы такими реликвиями не делились, — парирую я, стараясь звучать беззаботно.       На самом деле я растерян. Не от её слов, а от того, как легко она сейчас ведет себя рядом со мной. Как будто стены́ длиной в несколько дней между нами не существовало вовсе.       — Кто ты такой, и что сделал с Драко Малфоем? — прищурившись, спрашивает она, но я вижу, как ей сложно сдержать улыбку.       — Грейнджер, я всего лишь стараюсь… более-менее соответствовать коллективу. Твоему коллективу, между прочим.       Она резко разворачивается и с театральным пафосом выхватывает свою палочку. В следующую секунду её пустой стаканчик из под кофе взлетает в воздух и рассыпается в стайку бумажных самолётиков.       — Оппуньо! — Командует она, и миниатюрный флот летит в мою сторону с поразительной синхронностью.       О, великий Салазар, объясни мне, почему в последнее время женщины вокруг постоянно в меня чем-то кидаются?       Я инстинктивно отмахиваюсь, балансируя при этом между самоуважением и тем, чтобы не рассмеяться в голос. Один самолётик, особенно нахальный, застревает в волосах.       Она хохочет — открыто и звонко.       — Что ты делаешь, Грейнджер? — спрашиваю я с наигранной строгостью, смахивая последний самолётик с плеча.       Пытаюсь хмуро на неё посмотреть, но не могу. Потому что вижу её. Раскрасневшуюся от смеха. С блестящими глазами. С кудряшками, взметнувшимися у лица. Она словно рассыпается на миллиарды осколков света.       — Верни мне гадкого Малфоя! — восклицает она, отступая назад.       А я стою, как вкопанный. Потому что в этот миг внутри меня что-то перестраивается. Как будто кто-то сорвал старое проклятие — невидимое, но липкое, которое я годами носил на душе. Как будто через трещину в эту самую душу начинает сочиться что-то живое, опасное и прекрасное одновременно.       И эта химия проникает под мою кожу, в суставы, в вены, в кровь, в дыхание, в самое сердце. Оно еще есть у меня?       Я забываю, как дышать.       Она смеётся, снова что-то говорит — но звук отдаляется, как будто я слышу его через толстое закаленное стекло.       Внутри меня всё вибрирует. Я не знаю, что это. Но уже не могу от этого привычно отмахнуться.

***

      Вечеринка в Министерстве выдалась предсказуемо оживлённой: кто-то уже смеётся громче, чем следует, кто-то подливает себе вино, будто в последний раз. Тобиас сияет, словно сам не верит, что сбежал из этого места живым. Джанет блистает в тёмно-синей мантии, и, кажется, у неё план — напоить всех.       Я стою в стороне, с бокалом фамильного огневиски. Почти никто не распознал сорт, кроме Уилсона. Джанет смеется, что он подмешал всем в напитки веритасерум. Я не верю, но на всякий случай наливаю себе сам.       Грейнджер держится чуть поодаль. Не у стены — нет, она не из тех, кто прячется. Просто… рядом, но в стороне. Как будто сама для себя очертила этот круг. В руке у неё тыквенный сок. Она стоит прямо, плечи расправлены, взгляд — внимательный, но чуть ускользающий.       Я подхожу к ней неспешно, стараясь не выглядеть так, будто делаю это нарочно. Хотя, конечно же, это нарочно.       — Ты удивительно избирательна, Грейнджер. — Я слегка приподнимаю бокал. — Даже огневиски проигнорировала. Обидно.       Она бросает на меня короткий взгляд, в котором сначала скользит ирония, а потом — лёгкое тепло.       — Не хочу, чтобы мои подчинённые видели меня пьяной, — спокойно отвечает она. — Это испортит мой тщательно выстроенный имидж строгой начальницы.       — А мне казалось, ты уже его разрушила, когда устроила на меня налёт бумажными самолётиками, — говорю, чуть ближе наклоняясь. — Не волнуйся, Грейнджер, я никому об этом не расскажу.       В её глазах вспыхивает тень улыбки.       — Это была профилактическая атака, — поправляет она, отхлёбывая свой сок.       Мы замолкаем на миг. Вокруг нас голоса, смех и музыка. Но я почему-то слышу тишину между нами, и она звучит громче, чем весь этот шум. Я смотрю на неё чуть дольше, чем нужно. Ее глаза в полумраке почти черные, и я отмечаю, что в этот момент она выглядит по истине могущественной ведьмой. Но она отводит взгляд — слишком быстро.       — Как тебе работать с Уилсоном? — внезапно спрашивает она. Голос ровный, почти деловой, но в нём чувствуется лёгкая неловкость.       Я колеблюсь. Я бы мог сказать, что мне действительно интересно с ним работать, и это правда. Но и с ней… мне по-своему комфортно.       — Он забавный. Иногда даже смешной, когда не пытается быть остроумным. — Я делаю паузу, затем мягко добавляю: — И сотрудники у него неплохие. Думаю, это твоя заслуга, Грейнджер.       Она краснеет. Даже в тени я это вижу — лёгкий румянец под кожей. Отмечаю про себя, что это уже не первый раз когда она растекается от похвалы.       — О. Спасибо, — отвечает она. — Я действительно очень много вложила в свой отдел.       Она оглядывает веселящуюся толпу — с мягкой, сдержанной гордостью. Так смотрит человек, который знает, чего стоили ему эти люди.       Я делаю глоток виски — с паузой, как будто это ритуал.       — Жаль, что ты не чувствуешь это, Грейнджер, — говорю я, закрыв на секунду глаза. — Сначала — терпкий запах дерева… Это определенно старый дуб. Потом — перец, прямо на языке. И в конце — сладость. Да, это ваниль.       Она закатывает глаза. Это невозможно не заметить.       — Мерлин, Малфой, ты правда невыносим! Я не буду пить при коллегах, как бы я не уважала Тобиаса.       — Мы можем напиться там, где нет коллег.       Слова вырываются раньше мысли. Моментально. Слишком легко.       Что, чёрт возьми, я несу? Уилсон правда подлил веритасерум? Сердце срывается с ритма. Я идиот. Я абсолютный, законченный идиот.       Грейнджер смотрит на меня удивлённо. Но не с осуждением. В её глазах вспыхивают крошечные искорки. Любопытство. Или… нет. Лучше не думать. Лучше не надеяться.       — То есть ты предлагаешь мне… — начинает она, медленно, с приподнятой бровью.       — Уйти и напиться, — перебиваю я, слишком поспешно. Не давая ей возможности закончить.       Я не хочу услышать слова, о которых она потом может пожалеть. Лучше пусть это будет моя ошибка. Пусть жалеть буду я.       Она молчит секунду. Две. Время кажется вечностью. А потом — бросает на меня прищуренный, почти испытующий взгляд. Я замираю. Хочу исчезнуть. Испариться. Раствориться в воздухе. Никогда не быть рожденным.       — Я знаю хороший бар в магловском Лондоне, — говорит она наконец чертовски спокойным голосом.       Она не сводит с меня глаз. И в этот момент, клянусь Мерлином, я снова хочу жить.       — Звучит как план, Грейнджер, — едва слышно усмехаюсь.

***

      Удивительно, но нам удается уйти из Министерства незамеченными. По крайней мере мне хочется так думать.       Мы аппарировали вместе, и бар, в который меня ведет Грейнджер оказывается довольно непримечательным. Узкая дверь, почти незаметная с улицы. Снаружи — Лондон в привычном шуме и спешке. Внутри — тёплый полумрак, запах дерева, смешанного парфюма и алкоголя. Легкая джазовая музыка и свет от настенных светильников. Я мысленно благодарю себя из прошлого, что разменял деньги — планировал наведаться в магловский книжный, пополнить свою библиотеку.       Она идёт первой, довольно уверенно. Подходит к барной стойке, и слегка оборачивается на меня, выжидающе. Кидает свой пиджак на спинку барного стула.       — Я редко хожу в бары, — вдруг признаётся она, когда к нам подходит официант. — Тем более с бывшими… кем мы вообще были, Малфой?       Сказать что я теряюсь от этого вопроса, ничего не сказать. Что-то в ней изменилось? Еще пару недель назад она в слезах убежала после моих извинений, а теперь в лоб спрашивает, кем мы были друг другу. На ее лице ни капли смущения.       — Скажи уже это, Грейнджер, — улыбаюсь я. — Да, мы были «врагами».       Она качает головой, но в глазах — тень смеха.       — Два виски, — говорит она официанту. — Один обычный. Один крепкий. — Поворачивается ко мне. — А ты реши, кто из нас храбрее.       — Я и не сомневался, что ты попытаешься сделать из этого соревнование, — фыркаю.       Напитки приносят. Мы чокаемся — молча. Будто что-то признаём этим жестом. На мгновение мне кажется, что сейчас в этом баре мы точно не коллеги. Мы будто бы очень, очень давние знакомые, со своей историей.       — Знаешь, Малфой, — начинает она. — Я хочу быть откровенной с тобой…       Надеюсь она не заметила как в это мгновение на долю секунды остановилось мое сердце.       — Интересно, — продолжает она наконец, — ты не кажешься чужим. Хотя признаюсь, я мечтала, чтобы тебя никогда не существовало.       Её слова вонзаются под рёбра, как лезвие. Но не для того, чтобы убить, а чтобы вытащить наружу яд, давно застоявшийся внутри. Я чувствую этот разрез почти с облегчением.       Грейнджер откровенна до боли. И именно за это — за её бесстрашную прямоту — я в эту секунду не могу не восхищаться ею.       — Вечер признаний, Грейнджер? — усмехаюсь, отпивая чуть больше, чем собирался. — Что ж, тогда лови моё.       Она поворачивается ко мне вполоборота, с интересом.       — Я завидовал тебе все детство.       Её лицо притворно вытягивается, рот приоткрывается в удивлении.       — Нет, ты шутишь, Малфой! Чему мог завидовать аристократ… маглорожденной ведьме?       — Я понял это только спустя годы после войны, — говорю я спокойно. — У тебя были настоящие друзья. Святой Поттер и этот твой непереносимый Уизли. Как бы я их ни ненавидел, я знал: они бы умерли за тебя. А это… это многое значит, Грейнджер. Эта ваша гриффиндорская храбрость.       — А как у слизеринцев? — Спрашивает она тихо.       Я смотрю на неё поверх края стакана, чуть сощурившись. В её голосе нет укора — только искренний интерес. Она действительно хочет знать.       — У нас по-другому, — отвечаю после короткой паузы. — У нас — стратегия. Союзы, сделки, компромиссы. Мы не умираем друг за друга. Мы защищаем тех, кто может быть полезен.       Слова звучат жёстко, но я не жалею. Это правда.       — И тех, кого подпускаем к себе особенно близко. — Я отвожу взгляд. Вспоминаю лица Тео и Пэнси. Блейза. — Но это скорее исключение из правил. Мы не учились доверять. Нас учили выживать.       Она всё ещё смотрит, не перебивает.       — Мне никогда не завидовали, Грейнджер, — продолжаю, чуть горько усмехаясь. — Завидовали моему имени, моим фамильным хранилищам, связям. Но не мне. Не тому, кто я есть, какую бы херню я не творил тогда. И уж точно никто не стал бы умирать за Малфоя.       Молчание. Только приглушённый гул бара, да еле заметное постукивание её пальцев по бокалу. Она обдумывает услышанное. Потом мягко говорит:       — Я тоже думаю, что завидовали не мне — знаниям, оценкам, вниманию учителей. А внутри я всё равно чувствовала себя… одинокой.       Эти слова ударяют мягко, но метко. Я даже не знаю, кто из нас сейчас признался сильнее.       — Забавно, — говорю тихо. — Мы ненавидели друг друга, а чувствовали одно и то же.       Мы заказываем еще виски, Грейнджер снова интересуется моим прошлым — выведывает. Проверяет, можно ли мне доверять. Я это чувствую. Но именно этого я и хочу, правда? Я же хотел попробовать.       Поэтому я рассказываю. Всё.       Я рассказываю и о том, как годами пытался избавиться от чувства вины — выжечь его, забыть, подменить чем-то философским, каким-нибудь «пережитым опытом». Но в итоге понял: это бесполезно. Мне не избавиться. Это моя ноша.       Возможно, общество и примет меня обратно. Может быть, кто-то даже поверит в моё исправление. Но я… я себя не прощу. Никогда.       Я не кидал убивающих. Не пытал, не был палачом. Но я был свидетелем. Слишком часто — молчаливым. И это… хуже. Быть рядом, слышать крики, чувствовать запах крови, знать, что можешь вмешаться — пусть и погибнуть, но так и не сделать этого. Потому что страшно. За семью, за себя. Потому что тебя учили слушаться, а не думать. Потому что ты — Малфой, а Малфои не ломают систему, они её украшают. Это моё клеймо, и я научился с ним жить, потому что по-другому не умею.       Эта исповедь кажется для меня освобождающей. Мне и веритасерум не нужен был в этот момент.       Она молчит. Но не отворачивается. Просто слушает, временами кивает — чуть заметно, почти сочувствующе. Но я чувствую как стена возвращается, будто знание обо мне — слишком личное, и теперь ей от этого неловко.       Чуть позже она берёт свой пиджак, достаёт деньги и кладёт их на стойку. Потом поворачивается ко мне и, чуть прищурившись, говорит с той самой колкой, уверенной улыбкой, которую я помню ещё со школьных времён:       — Никому не говори, что я пью с коллегами, Малфой. — И уходит.       А я сжимаю бокал так, что, кажется, он вот-вот треснет у меня в руке. Мы коллеги. Мы бывшие враги, которые стали коллегами. Не более.

***

      Гермиона вернулась домой и закрыла за собой дверь. В полутьме коридора она оперлась о стену плечом, не раздеваясь, и медленно выдохнула, словно пытаясь выпустить из себя всё, что накопилось за вечер.       Слова Малфоя эхом отдавались в голове. Его голос был спокойным, почти будничным, его рассуждения о его роли в прошлом были слишком личными.       Она прикрыла глаза. Конечно, тогда, десять лет назад она выступила в его защиту. Стояла перед судом, уверенная в своей правоте, в том, что даже он, Малфой, заслуживает второй шанс. Но глубоко внутри неё было другое. Призрачное, постыдное удовольствие. Она признала тогда, что чувствовала желание унизить его своим свидетельством. Чтобы он, сидя за решеткой в зале суда Визенгамота, ничтожный аристократишка, Пожиратель смерти, понял, что именно она, маглорожденная та, против которых они боролись, пришла и спасла его задницу. Не ради него — ради справедливости. Ради себя.       Потом все изменилось. Не сразу, а постепенно, когда до нее стали долетать обрывки сплетен в Министерстве:       — Пропал куда-то, никто не знает, где он. Может, и сдох уже.       — Почему репарации для всех одинаковые? Пусть бы отдали всё до последнего.       — Нарцисса умерла, слышали? Говорят, даже хоронить некому.       Сначала эти слова вызывали раздражение — не из-за Малфоя, а из-за злобы в голосах сплетников. Но потом она начала задумываться. Где он теперь? Почему молчит?       Вот тогда Гермиона стала вспоминать о нём по-другому. Не Малфоя из зала суда, а до войны, в Хогвартсе. Выращенный в высокомерии упрямый ребенок, вобравший в себя чистокровные предрассудки с молоком матери. И вспоминала уже по-человечески, без злобы.       А потом и вовсе забыла, пока он не явился к ней в кабинет.       Малфой, который исчез много лет назад, появился перед ней живой, готовый работать в Министерстве, и это вряд ли из-за того, что ему нужны деньги. А для того, чтобы попытаться жить дальше. Теперь она это узнала.       И это новое знание никак не хотело приживаться в ее голове. Устоявшийся шаблон рвался плохо, с сопротивлением. Её разум всё ещё ставил барьеры. Напоминал, сколько боли было причинено. Сколько страхов она перенесла, сколько бессонных ночей провела, задыхаясь от паники. И даже если он изменился — может ли она позволить себе поверить в это? Интуиция подсказывала: этот человек перед ней — не угроза. Он другой. Сломанный, но не опасный. Но рассудок не позволял сердцу выдохнуть. Она не столько боялась Малфоя, сколько себя рядом с ним. Боялась, что тепло, которое он излучал, проникнет под кожу, заставит поверить ему. А если она поверит — как жить с этим доверием если он снова исчезнет?       Именно поэтому видение, пришедшее во время последней их медитации, заставило её умирать от ужаса. Слишком ярким был образ Малфоя, который хотел её убить.       Не смотря на его «Я не причиню тебе вреда», Гермиона не верила. Не потому что он лжёт. А потому что слишком много лет её тело на уровне инстинктов отвечало напряжением на одно только воспоминание о его молчаливом присутствии, когда она корчилась на полу от боли в его доме.       Неловко, но она сторонилась его всю неделю. И всё бы сошло за усталость, за рабочую загруженность, за что угодно… если бы не эта странная заноза внутри. Как будто что-то было не так, как будто что-то начинало сдвигаться — и она не могла это остановить. Гермиона снова принимала умиротворяющие зелья.       Когда она услышала от него в очередной раз что-то настолько обывательское, почти домашнее: «Я принесу фамильный алкоголь», это сбило ее с ног. Она смеялась, и просила вернуть гадкого Малфоя, а сама отметила про себя, что этот Малфой ей нравится больше.       И правда в том, что она действительно не пила с коллегами. Но ей сложно назвать коллегой человека, с которым они были…       «Да, мы были врагами.»       Поэтому она к своему удивлению согласилась с ним выпить. И уж точно, Гермиона абсолютно уверена, в этом не было ни капли намерения сближаться.       Ничего такого, думала она, всего два небольших бокала виски — он выбрал покрепче. И вину, которую он готов нести всю свою жизнь.

***

      Гермиону начинало по-настоящему раздражать то, как дело топчется на месте. Ни одной стоящей зацепки, ни одного внятного следа. Лишь мутная тревога и тонны её бумажной рутины. Она перечитывала записи в дневнике снова и снова — будто пропущенные между строк буквы могли вдруг сложиться в разгадку. Нет, не сложились. Только одна новая мысль: стоит выяснить, к какому специалисту обращалась Эмма. Возможно, он расскажет больше, чем эти пожелтевшие страницы.       Малфой почти всё время пропадал у Уилсона, а сама она готовила речь для пресс-конференции.       В день выступления Гермиона, конечно, особенно постаралась. Позволила себе чуть больше, чем обычно. Даже позвала Джинни — той хватило пяти минут, чтобы ворваться в её квартиру с парфюмерным набором, средствами для укладки и боевым настроением.       — Гермиона, ты выглядишь как Министр Магии! — восхищённо воскликнула Джинни, кружа вокруг неё.       — Как думаешь, волосы убрать или распустить? — спросила Гермиона, вглядываясь в отражение. Там была женщина, которую она знала — с целеустремленным взглядом и прямой спиной.       — Конечно распустить! Я сейчас сделаю тебе шикарные локоны. Они там все с ума сойдут. Даже забудут, зачем пришли, вот увидишь!       Она позволила себе немного гламурных чар — буквально штрих: выразительнее ресницы и лёгкий блеск на губах. Вишнёвое приталенное платье-футляр без рукавов сидело безупречно, а жакет, небрежно накинутый на плечи, добавлял строгости, но не лишал женственности.       Не забыв скрыть чарами шрам на руке, к назначенному часу Гермиона прибыла в Атриум Министерства.       Пространство было уже оформлено: знамя Министерства, эмблемы департаментов, выстроенные ряды кресел, репортеры, вспышки. Всё по протоколу.       Она взошла на невысокий постамент. Прямая спина. Лёгкий кивок. Взгляд на толпу.       На мгновение дыхание сбилось. Привычная реакция — адреналин. Сердце чуть быстрее, ладони будто вспотели, хотя на них нет ни капли влаги. Гермиона автоматически выровняла плечи и подумала с усмешкой:       Это всего лишь мой древний мозг реагирует на толпу как на угрозу. Паниковать бессмысленно. Я уже делала это десятки раз.       — Добрый день. Я благодарю вас за то, что пришли. Сегодня мы поговорим о том, что касается каждого…       И её голос раздался в тишине, чисто, без дрожи. Уверенная, решительная, она — Гермиона Грейнджер. Она не боялась. Она управляла.       После того как речь была произнесена, Гермиона на секунду замерла, позволила себе вдохнуть, чтобы голос не дрогнул, когда начнётся неизбежное.       Посыпались вопросы от прессы — организованно, но беспощадно.       — Госпожа Грейнджер, вы упомянули реформу системы реагирования на магические инциденты в маггловских районах. Можете уточнить, когда планируется её внедрение?       — В первом квартале следующего года. Пилотный запуск начнётся в приграничных к магловским территориям регионах. Параллельно с этим будет вестись обучение нового состава авроров, — ответ прозвучал чётко, по памяти, с отточенной риторикой.       — Было объявлено о сокращении количества дел, переданных в Визенгамот. С чем связано снижение нагрузки?       — С улучшением предварительной работы на уровне следственных отделов, — ровно, спокойно, как репетировала. — Мы усилили аналитический отдел и утвердили новые критерии допуска дел для передачи в суд. Это позволило исключить случаи, не требующие вмешательства высшей инстанции.       — Поступают жалобы на перегрузку сотрудников в региональных отделениях. Планируется ли расширение штата?       — Да. Мы уже согласовали повышение финансирования в рамках следующей бюджетной сессии. Реструктуризация займёт около трёх месяцев, и к осени нагрузка должна перераспределиться.       Она отвечала, не теряя дыхания. Вопрос. Ответ. Вопрос. Ответ. Осанка была безупречна, она не допустит провокаций. И вдруг — небрежный голос с левого края зала:       — Мисс Грейнджер, как вы прокомментируете тот факт, что бывший Пожиратель смерти теперь работает в Министерстве?       Воцарилась тишина, будто кто-то накинул мощное заглушающее.       Улыбка Гермионы не дрогнула. Но пальцы едва заметно сжались на кафедре. Конечно, рано или поздно этот вопрос должен был прозвучать.       — Министерство Магии придерживается принципов восстановления справедливости. Каждое трудоустройство проходит проверку, и каждый кандидат оценивается по своим компетенциям и профессиональной пригодности, — ответила она спокойно. — Его кандидатура была одобрена внутренним конкурсом.       — Вы хотите сказать, что мистер Малфой прошёл конкурс на общих основаниях? — не отставал корреспондент.       — Именно это я и сказала.       Формулировка была безупречной. Сухая, как аврорский отчёт. Ещё несколько секунд — и можно было бы переходить к следующему вопросу.       Но что-то изменилось.       В глубине зала, за рядами лиц и левитирующих перьев самописцев, она увидела глаза. Она знала их. Серые, чуть прищуренные. Он стоял в стороне, не стараясь привлечь внимание, но и не скрываясь.       И вдруг всё, что он говорил когда-либо, его слова о том, что он не ждёт прощения, а просто хочет жить дальше — вспыхнули в её памяти.       Он стал другим. Таким, каким она его ни в Хогвартсе, ни даже на скамье подсудимых не знала. И он никогда не просил её заступиться.       Она сделала короткий вдох. Пауза.       — Мы часто говорим о втором шансе, как о чем-то простом. Но это не жест милосердия. Это собственный выбор человека. И тот, кто его делает — идёт по этому пути вслепую. И в таком случае мы обязаны хотя бы попытаться увидеть в человеке не только тень прошлого, но возможность будущего.       На несколько секунд в зале повисла тишина. Перья замерли, вспышки колдокамер не щёлкали.       А потом кто-то кашлянул, и всё снова пошло своим чередом: вопрос, ответ, вопрос, ответ.

***

      После конференции Гермиона позволила себе редкую роскошь — исчезнуть. Она не вернулась в свой кабинет, не проверила почту. Пусть система поживёт без неё хотя бы день. Сотрудники справятся и без нее, а ей самой нужно было направиться в магловский район, чтобы выбрать подарок для коллеги, у которого завтра был день рождения.       Она вернулась поздно. На пороге квартиры её встретила тишина, как и всегда. И только когда она сняла жакет и скинула туфли, мысль — жгучая и неожиданная, вспыхнула внутри:       Что это вообще было сегодня? Была ли это защита Малфоя? Или защита самой себя — своей веры в перемены?       А если друзья все не так поймут?       Гермиона провела рукой по лицу. Слишком поздно что-то менять.       Измученная долгим днем, она заснула, не приняв зелье сна без сновидений. И потому ночь принесла с собой не отдых, а очередной кошмар.       Гермиона как обычно вошла в Министерство магии через камин. Люди проходили мимо, галдели, перекликались. Всё как всегда, только вот она чувствовала что-то неуловимо неправильное. Она прошла мимо стойки приёма, но дежурный аврор не поднял взгляда.       — Доброе утро, — она остановилась на мгновение.       Мужчина посмотрел поверх её головы и стал говорить с кем-то, кто стоял позади. Гермиона обернулась — там была молодая ведьма, незнакомка в строгой мантии. Та улыбнулась, сказала пару слов, и дежурный сразу же проводил её жестом.       Гермиона стояла в ступоре еще несколько минут, затем она подошла к ближайшему лифту, и опустилась на свой этаж.       Это сон. Я просто сплю.       Но сон не рассеивался, а стал гуще, липче.       Она двинулась по знакомым коридорам. Все точь-в-точь как в реальности. Стены. Портреты. Кабинеты. Только её кабинета не было. На его месте гладкая дверь без таблички. Она толкнула её — заперто.       Соседняя дверь распахнулась, и вышла незнакомая женщина. Взгляд чужой, оценивающий.       Где Джанет?       — Простите, что происходит? Почему мой кабинет закрыт?       Женщина замерла, нахмурилась.       — Вы кто?       — Я Гермиона Грейнджер. А вот вы кто?       — Я секретарь Отдела магического правопорядка. Я не припоминаю здесь никакую Гермиону Грейнджер.       Гермиона попыталась объяснить: это же она! Та, кто сражалась в войне, разработала кучу министерских реформ, работала советником в отделе регулирования магических популяций…       Но слова словно вязли во рту, превращаясь в кашу. Она чувствовала, как лицо её искажается от страха и стыда. Она слышала свой голос — тонкий, чужой.       Вдруг свет мигнул. Коридор стал длиннее, чем был.       Она пошла быстрее. Потом побежала.       На стенах рамки с колдографиями сотрудников: улыбающиеся лица, имена, даты. Она остановилась перед одной из стен и начала искать себя.       Нет. Нет. Нет.       Сначала не было её портрета. Потом — не было ни одной колдо, где она знала хотя бы кого-то.       Нет, вот же, Гарри и Рон. Гермиона облегченно выдохнула. Но она помнит этот момент. Они были там втроем. И словно в подтверждение ее мыслей, она увидела надпись под рамкой «Ветераны войны — Гарри Поттер и Рон Уизли, внесшие огромный вклад в борьбу с самым темным волшебником».       Я же была с ними! Я работала здесь… Я же…       — Извините, — раздался за спиной голос, ровный и вежливый.       Она обернулась. Мужчина в аврорской форме.       — Вы, кажется, заблудились. Здесь только сотрудники Министерства.       — Я и есть сотрудник! — выкрикнула она. — Я Гермиона Грейнджер! Я — глава отдела магического правопорядка!       Мужчина смотрел на неё, не мигая.       — У нас нет такого сотрудника. Пожалуйста, покиньте здание.       И тогда стены начали смыкаться. Медленно, не торопясь. Свет тускнел. Пространство сужалось. Она пятилась назад, цепляясь за стены, пытаясь кричать, но голос терялся в гуле шагов и чужих голосов. Она понимает, что не чувствует свою магию. Она ищет палочку, но её нет.       Протягивает руку, в попытке ухватиться хоть за что-то и видит, как пальцы распадаются в дым.       Она исчезает.       А потом — тишина. Полная, всепоглощающая тишина.       Гермиона проснулась, рывком сев в кровати. Горло пересохло, кожа на висках влажная, как будто её вытащили из ледяной воды. Сердце стучало так, будто она бежала.       Она коснулась своей руки, лица, плеч — ощутить, что она есть, она существует.       В комнате было темно и тихо. Только вот тишина уже другая — реальная. Но Гермиона чувствует привкус сна.       И своего страха — стать забытой. Стать никем.