Свет на пути | In umbra mea

      ♫ Clint Mansell & Kronos Quartet – Death is the Road to Awe       Я аппарировал к своему дому, задержавшись на пороге и вдыхая влажный вечерний воздух. День выдался тяжёлым. Сразу два трупа. Первая жертва — министерский аврор Лоркан Хейворд был найден у себя дома. Его собака — овчарка, выбежала к соседям и привела помощь. Но было уже поздно. Мужчина выглядел так, будто из него высосали всю жизненную силу, оставив лишь иссушенную оболочку.       Поттер пояснил, что Хейворд был довольно замкнутым — никто толком не знал, чем он жил. Кажется, я сталкивался с ним в коридорах Министерства, но совершенно не помню при каких обстоятельствах. Странно, обычно у меня хорошая память на имена и обстоятельства.              Вторую жертву — пожилую женщину из дома напротив — обнаружили случайно, когда проводили опрос соседей. Из-за близости мест преступления подумали, что Хейворд использовал какой-то неизвестный артефакт. Собственно, поэтому меня и вызвали.       Но на местах преступления было чисто. Только странное ощущение, будто грань реальности треснула, и нечто, выбравшись наружу, поглотило жертв, иссушив их души до последней капли.       Поттер поглядывал на меня с недоверием — я это видел. Конечно. Я вернулся спустя столько лет и стал работать на Уилсона в отделе магического правопорядка. Довольно успешно, надо сказать. Но прошлое не отпускает так просто.       Я всё ещё не извинился перед ним. И перед Грейнджер тоже. Странно, что о ней ничего не слышно. Я был уверен, что она работает в Министерстве.       Зайдя в дом, я скинул мантию в прихожей, сделал пару шагов в гостиную и замер.       Какого чёрта?              Что делает эта самая Грейнджер в моей гостиной? На моём диване? Она что, спит?       — Блинки!       Домовой эльф мгновенно появился рядом.       — Да, мистер Драко.       — Что это? — я кивнул в сторону неподвижной фигуры.       — Мисс Гермиона… Кажется, она спит. Разбудить её, мистер Драко?       — Что она делает в моём доме, Блинки? Ты ведь сам настраивал защитные чары. Почему она здесь?       Эльф замер. Его уши в панике прижались к голове.       — Мисс Гермиона тут живёт. Мистер Драко сам помогал ей перевезти вещи… Блинки сделал что-то не так?       Что? Помогал перевезти вещи? Это бред — такого не было!       Я подошёл ближе. Она действительно спала? Осторожно коснулся её плеча. Никакой реакции. Проверил пульс — едва ощутимый, слабый.       — Блинки, как давно она спит?       — Блинки не знает, мистер Драко. Блинки отлучался в фамильное поместье, чтобы поработать в саду, — эльф был напуган. Как и я.       Тут я заметил на столике свой амулет. Провёл рукой по груди, где он должен был висеть. Пусто. Это действительно он — фамильная реликвия, которую я никогда не снимал. Рядом лежало письмо.       Развернув пергамент, я увидел незнакомый почерк:       «Драко.       …Не пытайся найти меня…       …Я умру за тебя… Я люблю тебя… Когда всё закончится, живи… Спасибо тебе за то, что ты показал мне любовь…       Твоя Гермиона.»       Я перечитывал письмо снова и снова, переводя взгляд на лежащую рядом Грейнджер. Внутри всё то холодело, то вспыхивало жаром.       Любит? Меня?       Руки задрожали. Я должен был что-то сделать, но не понимал что. Кто такая, чёрт возьми, Мара? И почему у меня ощущение, что я должен это знать?       — Блинки, срочно свяжись с семейным целителем Молифаксом. Пусть немедленно прибудет сюда.       Я опустился на пол рядом с диваном. У неё было такое спокойное лицо, как если бы она действительно мирно спала. Взяв снова её руку в свою, я почувствовал, как по мне будто пробежал электрический разряд.       Я не знал, почему она здесь, но внутри что-то болело. Острой, пронзительной болью — как заноза в сердце, не дающая покоя. Будто я потерял что-то очень важное, но не мог вспомнить что именно.       И тут в сознании вспыхнули обрывки — острые, как осколки разбитого зеркала, которое никак не давало полную картину.       Вспышка. Она стоит в лаборатории Уилсона, глаза горят гневом: «Ты с ума сошёл! Не смей!» Её голос дрожит от злости и… страха? За меня?       Вот мы вместе сидим на коврике в кабинете Министерства, и она ровно дышит, слушая ритм метронома.       Другая вспышка. Приглушённый свет бара, она пьёт виски, даже не морщится от крепости, и я почему-то улыбаюсь, глядя на неё.       Ещё одна. Она смеётся — звонко, искренне, запрокинув голову, и что-то внутри меня наполняется светом, тёплым и радостным.       Я задыхался от этих обрывков. Не помнил её, но помнил… помнил янтарные искорки в её глазах, когда она была довольна. Россыпь веснушек на носу. И этот её смех — он был моим счастьем, я знал это без всякой логики.       — Грейнджер, — прошептал я, тряся её за плечи. — Грейнджер, проснись!       Она была такой неподвижной, такой холодной. Когда я наклонился ближе, меня накрыло волной знакомого запаха — ежевика и что-то ещё, что-то родное. Запах, от которого хотелось дышать глубже, который ассоциировался с… домом?       Ужас пронзил меня. Я не понимал откуда, не понимал почему, но знал с абсолютной уверенностью — я должен её спасти. Должен. Что-то страшное происходило с ней, и я не мог этого допустить.       — Грейнджер! — я тряс её сильнее, но она не реагировала. — Чёрт возьми, очнись!       В этот момент в камине вспыхнул зелёный огонь, и из него вышел пожилой волшебник, наш семейный целитель.       — Молифакс, — выдохнул я с облегчением. — Быстрее, с ней что-то не так.       Целитель быстро подошёл к дивану, достав палочку. Несколько диагностических заклинаний окутали Грейнджер мягким свечением.       — Сколько она в таком состоянии? — спросил он, не отрывая взгляда от её неподвижного тела.       — Не знаю… может, несколько часов? — голос дрожал, и я с удивлением понял, что практически задыхаюсь от волнения.       Молифакс нахмурился, повторяя заклинания. Светящиеся символы танцевали в воздухе, меняя цвета с золотого на тревожно-красный.       — Это… необычно, — пробормотал он. — Физически она здорова. Сердце бьётся, органы функционируют. Но её сознание… её сознание где-то очень далеко. Это похоже на кому, но не обычную — её душа покинула тело.       Мир вокруг меня качнулся. Ладони вспотели, в горле пересохло, а сердце было готово выскочить из груди.       — Что… что это значит? — я еле выдавил из себя слова.       — Её нужно немедленно в больницу Святого Мунго. У них есть специалисты по подобным случаям, — Молифакс убрал палочку. — Аппарация в таком состоянии крайне не рекомендуется. Лучше через камин.       Я не думая подхватил Грейнджер на руки. Она была такой лёгкой, такой хрупкой — как птица с переломанными крыльями. Её голова безвольно откинулась назад, кудри рассыпались.       — Настрой камин на больницу, — приказал я Блинки, и сам удивился резкости в своём голосе.       Руки тряслись. Дыхание сбилось. Внутри всё сжалось в один болезненный комок страха. Я не понимал, почему меня так пугает мысль о том, что могу её потерять. Но каждая клетка моего тела кричала об опасности, о том, что происходит что-то непоправимое.       — Осторожно, — предупредил Молифакс. — Держи её крепче.       Я прижал её к себе сильнее, чувствуя, как её слабое дыхание едва касается моей шеи. Зелёные языки пламени окутали нас, и мы растворились в камине.

***

      Тьма была абсолютной.       Гермиона очнулась в пустоте, которая давила на неё со всех сторон, подобно вязкой жидкости. Здесь не было ни верха, ни низа, ни направления — только бесконечная чернота, поглощающая каждую мысль, каждое воспоминание.       Она сделала шаг вперёд — или назад? И под ногами что-то хрустнуло. Осколки. Осколки её собственной жизни, разбросанные по полу сознания.       Тьма начала сгущаться, обретая формы.       Вот коридор дома, где она выросла. Обои с выцветшими розочками, скрип половиц под ногами. Но лица родителей размыты, стёрты, будто кто-то прошёлся по портретам ластиком. Она протянула руку к маминому силуэту, но тот рассыпался пеплом.       — Мама! — крикнула она в пустоту, но эхо вернулось искажённым, чужим.       Коридор растворился, сменившись библиотекой Хогвартса. Но полки были пусты, книги обратились в прах. За столами сидели знакомые фигуры — Гарри, Рон, Невилл, Луна. Но когда она подошла ближе, их лица оказались пустыми провалами, а глаза — чёрными дырами.       — Гарри? — она коснулась его плеча, и он рассыпался, как песчаная статуя.       Пространство вокруг неё пульсировало, изменялось, превращаясь в лабиринт из её собственных воспоминаний. Палатка времён охоты за крестражами, но внутри царила мертвая тишина — никого из друзей рядом не было. Коридоры Министерства, где она работала, но теперь стены были покрыты трещинами, а потолок рушился, погребая под собой все её достижения.       Каждый поворот в лабиринте приводил её к новому забытому лицу, к новому осколку жизни. Профессор МакГонагалл, но её строгая улыбка была стёрта. Хагрид без его доброго смеха. Все люди, которых она любила, превратились в безликие силуэты.       Гермиона брела по этому кошмарному музею своего прошлого, чувствуя, как отчаяние и тревога сжимают горло. Воздух был густым, удушающим, пропитанным страхом. Каждый вдох давался с трудом.       Но она не останавливалась. Не сдавалась.       Она пришла сюда, чтобы покончить с этим раз и навсегда.       — Мара! — её голос разорвал тишину лабиринта. — Я знаю, что ты здесь! Покажись!       Тьма вокруг неё заколебалась, словно отвечая на вызов.       — Ты боишься меня! — продолжала кричать Гермиона, и в её голосе звучала ярость. — Ты прячешься в моих воспоминаниях, как червь в гнилом яблоке! Но я не дам тебе больше питаться моей болью!       Лабиринт содрогнулся. Стены начали трескаться, и сквозь щели просачивался странный красноватый свет.       — Мара! — Гермиона шагнула вперёд, сжав кулаки. — Я пришла за тобой. Мы закончим это здесь и сейчас. Только ты и я. Как и должно было быть с самого начала.       Её голос эхом разносился по коридорам сознания, полный решимости и гнева. Она больше не была той напуганной девочкой, которая пряталась от кошмаров. Она была воином, пришедшим на свою последнюю битву.       И ей было совершенно всё равно, что света в конце этого туннеля может не оказаться.       Лабиринт снова изменился, и пространство разлилось красноватым светом. Теперь она стояла на поле битвы у Хогвартса, но не в том кошмаре, который показывала ей Мара раньше. А в том моменте, когда они победили.       Вокруг неё кружились призраки погибших. Фред Уизли с застывшей улыбкой на губах. Римус Люпин, держащий за руку Нимфадору Тонкс с её когда-то яркими волосами, потускневшими теперь навсегда. Колин Криви с фотоаппаратом в руках, но плёнка в нём была пуста. Десятки, сотни лиц — все те, кто заплатил за их победу своими жизнями.       — Мы же выиграли, — шептали они ей хором. — Почему ты не радуешься, Гермиона?       И она увидела то, что помнила лучше всего. День их победы. Большой зал, заполненный смехом и объятиями. Гарри, улыбающийся впервые за долгие месяцы. Рон, обнимающий родных. Джинни, целующая Гарри с трепетной жадностью. Все вокруг ликовали, плакали от счастья, обнимались.       А она стояла в стороне, наблюдая за всеобщим торжеством, и чувствовала… пустоту. Ведь у неё внутри на тот момент уже образовалась чёрная дыра, которая высасывала все эмоции, оставляя лишь оцепенение.       — Гермиона! — окликнул её Гарри тогда, протягивая руку. — Иди к нам! Мы победили!       Но она не смогла. Не смогла разделить их радость, когда вокруг лежали тела друзей. Не смогла смеяться, когда в ушах всё ещё звучали крики умирающих. Не смогла забыть, как хрустели её кости под Круцио от Беллатрисы, как пах кровью и дымом частично разрушенный замок.       И именно в тот момент — в момент их величайшего триумфа — что-то внутри неё сломалось окончательно. Последняя защитная стена в её душе рухнула, и вся боль, весь ужас войны обрушились на неё всей своей тяжестью.       Теперь она видела себя со стороны: девушку, с пустыми глазами и каменным лицом, которая стояла среди празднующих победителей. Которая больше не могла спать по ночам, потому что во сне к ней приходили мёртвые. Которая вздрагивала от каждого громкого звука, принимая его за крик «Авада Кедавра». Которая избегала прикосновений, потому что каждое напоминало о пытках.       — Вот оно, — прошептали её мёртвые друзья. — Вот где родилась твоя боль.       Гермиона смотрела на тот момент своего прошлого — на рождение собственной тьмы. На первую трещину в душе, которая потом росла и росла, пока не стала Марой.       — Да, — сказала она твёрдо призракам. — Здесь она и родилась. Из моей неспособности радоваться вашим жертвам. Из моей вины за то, что я осталась жива, а вы нет.       Призраки начали растворяться, их голоса становились тише, пока не смолкли совсем. И в этой тишине, в этой пустоте, появился он.       Драко.       Он материализовался из воздуха, как мираж в пустыне — сначала едва заметной тенью, потом всё отчётливее. Такой же, каким она его помнила: серые глаза, светлые волосы, тонкие черты лица. Но что-то в нём было не так. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на неё пустым взглядом.       — Драко? — её голос дрожал от надежды и страха одновременно.       Он не ответил. Не улыбнулся. Не протянул к ней руки. Просто стоял и молчал, как немой укор её решению уйти.       — Драко, я… — Гермиона сделала шаг к нему, но он не реагировал. — Я пришла сюда ради тебя. Ради нас. Чтобы освободить тебя от этого проклятья.       Молчание.       — Ты же понимаешь? — голос её становился отчаяннее. — Мара не исчезнет сама. Она будет убивать и убивать, а я… я буду источником этого зла. Единственный способ остановить её — это…       Она не могла произнести это слово вслух. Даже перед его проекцией.       Драко продолжал стоять как изваяние. В его глазах не было ни любви, ни понимания, ни даже злости. Только пустота. Та самая пустота, которую она оставляла позади.       — Скажи что-нибудь, — прошептала она, и слёзы потекли по её щекам. — Пожалуйста. Скажи, что я поступаю правильно. Что ты понимаешь.       Но он молчал. И в этом молчании было больше боли, чем в любых словах упрёка. Потому что это означало, что даже здесь, в её собственном сознании, она не могла заставить его простить её. Не могла придумать ни одного аргумента, который оправдал бы то, что она собиралась сделать.       Она любила его. Любила больше собственной жизни. И именно поэтому была готова эту жизнь отдать. Но он молчал, и это молчание разрывало её сердце на части.       — Я люблю тебя, — прошептала она в пустоту. — Прости меня.

***

      Палата в Святого Мунго была стерильно белой и пугающе тихой. Я не сводил взгляда с Грейнджер, лежащей на узкой больничной кровати. Она выглядела так мирно, словно просто спала после долгого дня, но что-то в этом покое было неправильным. Глубоким и неподвижным.       Целители в лимонных халатах сновали вокруг неё, как потревоженные пчёлы. Они подключали странные аппараты — кристаллы, которые пульсировали разными цветами. Воздух вибрировал от заклинаний, но ни одно из них не приносило результата. Я слышал их слова, но всё моё внимание было приковано к ней. К обездвиженной Грейнджер.       — Срочно реанимационные чары! — бросила старшая целительница, женщина с седыми волосами.       Молодой коллега взмахнул палочкой, произнёс длинную формулу. Над Гермионой вспыхнул золотистый свет, но тут же угас. Никаких изменений.       — Эннервейт, — попробовал другой.       Снова ничего.       Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё закипает от беспомощности. Каждое неудачное заклинание было как удар по нервам.       — Что с ней? — не выдержал я. — Почему ничего не работает? Сделайте уже что-нибудь!       — Сэр, вам нужно выйти, — старшая целительница даже не обернулась. — Мы делаем всё возможное.       — Нет! — взорвался я, делая шаг к кровати. — Я остаюсь с ней!       — Сэр, пожалуйста…       — Я сказал нет! — мой голос сорвался на крик. — Вы не понимаете! Я должен быть рядом с ней! Я должен!       Целители переглянулись. В их взглядах читалось сочувствие, смешанное с профессиональной твёрдостью.       — Хорошо, — вздохнула старшая. — Но не мешайте нам работать.       Следующий час прошёл в мучительном ожидании. Диагностика за диагностикой, заклинание за заклинанием. Ничего. Грейнджер оставалась в том же состоянии — ни лучше, ни хуже.       Наконец целители отступили, убирая палочки.       — Ну? — я не узнал свой голос — хриплый, отчаянный.       Старшая целительница повернулась ко мне, невербальным заклинанием растворяя свои защитные перчатки.       — Мы стабилизировали её состояние. Физически она в порядке — сердце бьётся ровно, дыхание стабильное. Но её сознание… — она покачала головой. — Она где-то очень глубоко в своём разуме. Глубже, чем могут достать наши заклинания.       — Что это значит?       — Это означает, что нам остаётся только наблюдать и ждать. Иногда такие пациенты возвращаются сами. Иногда…       Она не договорила, но я понял. Иногда не возвращаются вовсе.       — Что с ней произошло? — целительница внимательно посмотрела на меня. — Какая травма могла вызвать подобное состояние? Мощное проклятие? Психическое воздействие?       Я открыл рот, но не нашёл слов. Как объяснить то, чего сам не понимал? Письмо, амулет, мои провалы в памяти?       — Я… не знаю, — честно признался я.       Взгляд целительницы стал острее, почти подозрительным.       — Не знаете? — в её голосе появились стальные нотки. — Мистер Малфой, вы на своих руках принесли мисс Грейнджер сюда. И вы утверждаете, что не знаете, что с ней случилось?       Холод пополз по спине. В её тоне звучало недоверие, почти обвинение.       — Я правда не знаю, — повторил я, и эти слова прозвучали жалко даже для моих ушей. — Я только знаю, что мне нужно быть рядом.       Целительница долго изучала моё лицо, пытаясь прочитать в нём ложь.       — Хорошо, но вы должны понимать, что я обязана оповестить аврорат. — Наконец сказала она и посмотрела на Грейнджер. — А пока… остаётся только ждать и надеяться, что она найдёт дорогу обратно.

***

      Смех разнёсся по коридорам сознания — низкий, глубокий, полный торжества.       — А вот и ты, — голос Мары зазвучал отовсюду и ниоткуда одновременно. — Пришла ко мне сама. Как трогательно.       Гермиона обернулась и увидела её. Мара больше не скрывалась в тенях — она стояла перед ней во всей своей ужасающей красоте. Бледная, изящная фигура, лицо, которое было почти зеркальным отражением самой Гермионы, но искажённым. Глаза горели холодным огнём, а улыбка обещала страдания.       — Ты готова умереть за него? — Мара кивнула в сторону молчащей проекции Драко. — Как благородно. Как… предсказуемо.       — Я готова, — твёрдо ответила Гермиона. — Мы закончим это здесь.       — О, дорогая, — Мара рассмеялась, и звук её смеха был как разбивающееся стекло. — Ты до сих пор не понимаешь, не так ли? Ты думаешь, что пришла сюда как герой. Что твоя смерть что-то изменит.       — Если я умру, умрёшь и ты. Ты сама это сказала.       — Да, — Мара приблизилась, и с каждым её шагом воздух становился холоднее. — Но есть одна маленькая деталь, которую я не упомянула. Видишь ли, смерть в этом мире… она должна быть добровольной. Настоящей. Ты должна захотеть уйти.       Гермиона почувствовала, как внутри всё замерло.       — И пока ты цепляешься за жизнь, пока в тебе есть хоть капля сопротивления, я буду жить. Даже если твоё тело умрёт, я найду способ выбраться. Найду новую жертву. — Мара усмехнулась. — Может быть, твоего драгоценного Драко?       — Нет, — прошептала Гермиона.       — Да, — Мара протянула руку, и из пустоты материализовались образы. Драко, корчащийся от боли. Драко с пустыми глазами, одержимый тьмой. Драко, убивающий невинных. — Представь, какая ирония. Ты умрёшь, думая, что спасла его, а я сделаю его своим новым сосудом. Уж поверь, в нём достаточно тьмы, чтобы питаться ею вечно.       — Ты лжёшь!       — Лгу? — Мара театрально приложила руку к сердцу. — Дорогая, я есть ложь. Я соткана из твоей боли, твоих страхов, твоей вины. И знаешь, что самое прекрасное? Чем больше ты страдаешь, тем сильнее становлюсь я.       ♫ Mos Elian – Plasma       Образы вокруг них изменились. Теперь Гермиона видела себя — все версии себя. Маленькую девочку, которая боялась, что недостойна мира магии. Девушку подростка, отчаянно пытающуюся спасти своих друзей. Взрослую женщину, сломленную войной и потерями.       — Ты думаешь, Драко будет скорбеть? — Мара наклонилась ближе, её дыхание было холодным как лёд. — Он же тебя даже не помнит. Без амулета, без защиты, я стёрла его память о тебе начисто. Для него ты сейчас — просто незнакомка, лежащая в его доме.       Удар был точным и беспощадным. Гермиона почувствовала, как что-то ломается внутри неё.       — Он не помнит ваших разговоров. Ваших поцелуев. Ты для него просто Грейнджер из прошлого. — Мара довольно улыбнулась. — Ты умрёшь за человека, который не знает, кто ты такая.       — Но зато я помню нас, — прошептала Гермиона, но слова прозвучали слабо.       — И что толку от твоих воспоминаний, когда ты мертва? — Мара взмахнула рукой, и в воздухе появилась дорожка света. Тёплого, манящего света, который тянул к себе. — Видишь? Там тебя ждут. Все, кого ты когда-то потеряла. Там нет боли. Там нет вины. Там нет меня.       Свет пульсировал, и Гермиона почувствовала, как её тянет к нему. Усталость навалилась свинцовым грузом. Зачем бороться? Зачем страдать? Может быть, Мара права. Может быть, это и есть выход.       — Иди, — мягко прошептала Мара. — Отпусти всё. Ты так долго несла эту ношу. Разве ты не заслуживаешь покоя?       Гермиона сделала шаг к свету. Потом ещё один. Тепло обволакивало её, обещая забвение, обещая конец всем мукам.       — Да, — прошептала она, и голос её звучал приглушенно. — Я… я так устала.       — Конечно, устала, — Мара была рядом, поддерживая её. — Ты столько боролась. Но теперь можешь отдохнуть. Навсегда.       Свет стал ярче, и Гермиона шагнула в него. Последнее, что она услышала, был торжествующий смех Мары, эхом разносящийся по пустоте.       А потом — тишина.       Абсолютная, окончательная тишина.

***

      Я сидел у её постели уже третий час, не в силах оторвать взгляда от её лица. Я пытался разобраться в происходящем: слабые обрывки, скорее ощущения, всплывали в памяти. Я перечитывал её письмо снова и снова, но ответов не было. Мне нужно было поговорить с Блинки, но я не мог оставить её сейчас.       Диагностические чары мерно пульсировали зелёным светом, показывали стабильные, но тревожно слабые показатели. Грейнджер лежала неподвижно, и только едва заметное движение грудной клетки говорило о том, что она всё ещё жива.       Дверь палаты открылась, и я обернулся, ожидая увидеть очередного целителя. Но вместо этого в палату вошли Поттер и Уизли. Оба выглядели мрачно, и в их взглядах не было ни капли дружелюбия.       — Малфой, — кивнул Поттер, подходя ближе.       Рон остался у двери, скрестив руки на груди.       — Что вам нужно? — спросил я, не отрывая взгляда от кудрявых волос и веснушек на мирно спящем лице.       — К нам обратились целители, — Поттер остановился в нескольких шагах от меня. — Сказали, что Грейнджер поступила без сознания, и её принёс на руках именно ты. Довольно подозрительно для бывшего Пожирателя смерти, не находишь?       — О Гермионе долгое время никто ничего не слышал, — добавил Рон, и в его голосе звучала плохо скрываемая враждебность. — А теперь она лежит в коме, а ты утверждаешь, что ничего не помнишь. Мы обязаны разобраться в случившемся.       Я открыл рот, чтобы послать их к драклу, но вдруг диагностические чары вокруг Грейнджер замигали. Сначала зелёный свет стал неровным, потом сменился тревожно-красным.       — Что происходит? — Поттер забыл о допросе, бросившись к кровати.       Я схватил руку Грейнджер — она была ледяной.       — Гермиона! — закричал я, сжимая её пальцы. — Грейнджер, очнись! Ты слышишь меня? Возвращайся!       Чары мигали всё быстрее, их свет становился всё более красным, почти багровым. В коридоре зазвучали торопливые шаги — целители бежали на сигнал тревоги.       — Не смей! — я трясся от паники, наклоняясь над ней. — Не смей, блять, меня покидать! Слышишь, Грейнджер!       В палату ворвались три целителя, отталкивая нас от кровати.       — Что с ней? — выкрикнул я.       — Критическое падение всех показателей, — старшая целительница быстро проводила диагностику. — Рескардия максима!       Над Гермионой вспыхнул ослепительно яркий свет, но тут же погас.       — Ещё раз! — приказала она коллеге.       Заклинание за заклинанием. Одно сильнее другого. Но ничего не работало.       И вдруг — тишина.       Кристаллы перестали мигать и медленно погасли. Диагностические чары, показывающие сердцебиение, замерли.       — Нет, — прошептала старшая целительница, опуская палочку.       — Что «нет»? — я оттолкнул её, падая на колени рядом с кроватью. — Что, чёрт возьми, «нет»?       Она посмотрела на меня с бесконечной печалью в глазах.       — Мне очень жаль. Время смерти — 23:47.       Мир рухнул.       И в тот же миг, когда эти слова прозвучали, что-то лопнуло в моей голове. Как плотина, которую прорвало после долгого напора воды.       Воспоминания хлынули мощным потоком.       Грейнджер в нашу первую встречу — взгляд сосредоточенный, анализирующий меня, и пончик, со смешным шлепком выпавший из её рук.       «Мы знаем друг друга слишком хорошо, чтобы говорить о доверии, Малфой».       Наши медитации, и её кошмар, овладевший её подсознанием… Это была Мара! Это была та тварь.       Наши многочасовые разговоры обо всём и ни о чём, когда мы ещё делали осторожные попытки узнать друг друга лучше.       Её дурацкие бумажные самолётики — тот самый момент, когда я влюбился в её искренний смех.       Наш секс в её кабинете, та самая страсть, которая захватила нас обоих, как болезненная попытка сбежать от ужасов реальности.       Наше расследование, осознание того, что Мара — это часть её. Россия, Москва, отель. Создание оружия.       Её письмо. «Я люблю тебя».       Я вспомнил всё. Каждый день, каждый час, каждую секунду наших моментов вместе. Помнил, как она сражалась с собственными демонами. Как мы сражались вместе. Как я полюбил её — сломанную, хрупкую, но невероятно сильную Гермиону Грейнджер.       И теперь мне нужно поверить в то, что её больше нет?       — Нет, — прохрипел я, хватая её безжизненную руку и задыхаясь от собственных слёз. — Нет, нет, нет. Гермиона, пожалуйста. Я всё помню. Я люблю тебя. Я так и не сказал тебе этого, Грейнджер! Не уходи. Не оставляй меня.       Но она молчала.       И я понял, что не смогу жить в мире, где её нет.       «Помнишь, ты говорил, что возможно, в следующей жизни мы увидимся вновь? Я бы хотела вспомнить тебя. Там, в следующей жизни».

***

      Гермиона шла сквозь свет, чувствуя, как с каждым шагом уходит боль. Не только физическая — вся боль, накопленная за годы. Кошмары растворялись, травмы затягивались, а тяжесть на сердце становилась всё легче.       Она знала, что переступила черту. Где-то далеко, в другом мире, её тело лежало неподвижно, а диагностические чары погасли навсегда.       Она умерла.       И это нисколько не пугало её.       Впереди манил вечный покой. Никаких кошмаров, никаких воспоминаний о войне, никакой вины за тех, кого она не смогла спасти. Только свет и тишина.       — Ты уверена в том, что поступила правильно?       Гермиона остановилась. Голос звучал знакомо, но не так, как голос Мары. В нём не было холода или насмешки — только мягкая печаль.       Она обернулась и увидела себя. Но это была другая она — та, какой она могла бы быть без травм и шрамов на душе. Лицо светилось внутренним светом, глаза были полны понимания и сострадания. Волосы мягко развевались, словно от невидимого ветра.       — Кто ты?       — Я та часть тебя, которую ты всегда пыталась найти, — улыбнулась светлая фигура. — Та, что верит в любовь, а не в страх. Что выбирает надежду, а не отчаяние.       — Я сделала всё, что могла, — Гермиона посмотрела в сторону света. — Мара была права. Это был единственный способ её уничтожить.       — Сдаться? Умереть? — в голосе светлой её части не было осуждения, только вопрос. — Ты правда думаешь, что это единственный выход?       — А разве нет? Она сказала…       — Она сказала то, что хотела, чтобы ты услышала, — светлая Гермиона подошла ближе. — Мара питается твоим страхом, твоим нежеланием принять боль. Но что, если вместо бегства от неё ты просто… примешь её?       — Приму? — Гермиона нахмурилась. — Как можно принять такую боль?       — Боль — это часть жизни. Часть любви. Часть того, что делает нас людьми, — светлая фигура протянула руку. — Мару можно ослабить. Сделать её просто… наблюдательницей. Она не сможет больше причинить вред, если ты сама примешь осознанное решение не убегать от боли, а жить с ней.       — Но как? — отчаяние прорвалось в голосе Гермионы. — Я уже умерла. Я переступила черту.       — Ты можешь захотеть вернуться, — светлая часть улыбнулась. — Но не из чувства долга, не из желания спасти мир. А потому, что жизнь — даже с болью — стоит того, чтобы её прожить.       Гермиона смотрела на свет впереди, на обещанный покой. Потом на своё светлое отражение.       — А Драко? Он даже не помнит меня.       — Любовь не исчезает, — тихо сказала светлая фигура. — Она остаётся в сердце навсегда. И если ты действительно захочешь вернуться…       Внезапно до неё донёсся звук. Далёкий, едва слышный, но до боли знакомый. Мелодия той самой колыбельной о маленькой девочке, потерявшейся в тёмном лесу, но нашедшей дорогу домой по звёздам.       И мамин голос. Живой, тёплый, полный любви.       — Это… — прошептала Гермиона, поворачиваясь на звук.       — Это твой путь домой, — сказала светлая часть. — Если ты готова его пройти.       Гермиона смотрела в сторону света, где был покой. Потом в сторону тьмы, откуда доносилась колыбельная. Там была боль. Там были кошмары. Там была неопределённость.       Но там была и жизнь. Там был Драко. Там была любовь.       И она сделала выбор.       Развернувшись спиной к свету, Гермиона бросилась в тьму, на звук маминого голоса. Звёзды воспоминаний зажигались над ней, освещая путь домой.       Путь к жизни.

***

      Гермиона бежала сквозь тьму, и светлые воспоминания освещали ей путь. Но вдруг мелодия оборвалась, и перед ней возникла стена из ярости.       — Нет! — голос Мары, полный бешенства, прорезал пространство. — Ты не можешь! Не посмеешь!       Тьма сгустилась, превратившись в огромную фигуру — Мару, но теперь искажённую гневом до неузнаваемости. Её глаза горели как угли, а на скрюченных от злости пальцах появились когти.       — Ты выбрала смерть! — кричала она. — Ты сдалась!       — Нет, — спокойно сказала Гермиона, останавливаясь. — Я выбрала жизнь. Настоящую жизнь.       — Ложь! — Мара метнулась к ней. — Ты слишком слаба! Слишком сломлена! Ты не можешь жить с этой болью!       — Ты права, — Гермиона не отступила. — Я сломлена. Я травмирована. Во мне есть тьма, есть разрушительные импульсы, есть боль. И знаешь что? Я это принимаю.       Мара замерла, её ярость на мгновение сменилась удивлением.       — Что?       — Ты — часть меня, — продолжала Гермиона, и её голос становился всё тверже. — Ты моя боль, мой страх, мой гнев. Ты родилась из того, что я не хотела признавать в себе. Но я больше не буду тебя отвергать.       — Нет! — завизжала Мара. — Я должна тебя уничтожить! Я должна быть свободной!       — Ты будешь свободной, — Гермиона закрыла глаза и попыталась вспомнить.       Меч, который они создавали с Драко. Она вспоминала ощущение тяжести в ладонях, ощущение его силы.       «Он всегда будет с тобой теперь. Часть твоей души, материализованная в оружие».       Когда она открыла глаза, меч был в её руке.       — Но не так, как ты думаешь!       Мара бросилась на неё с воем ярости, но Гермиона была готова. Одним точным движением она разрубила тёмную фигуру пополам.       Мара распадалась, крича и корчась, но не исчезала. Вместо этого она начала сжиматься, уменьшаться, пока не превратилась в небольшой сгусток чёрной субстанции, пульсирующий тусклым светом.       — Что ты делаешь? — прошептала Мара из ниоткуда, её голос стал совсем тихим, почти неслышным.       — То, что должна была сделать давно, — Гермиона опустилась на колени рядом со сгустком и протянула руки. — Я принимаю тебя. Не как хозяйку моей судьбы, не как разрушительную силу. А как часть себя.       — Я твоя боль, — прошипела Мара.       — Знаю, — Гермиона взяла сгусток в ладони. Он был прохладным. — Но боль — это тоже часть жизни. Я не буду больше от неё убегать. Не буду её отрицать. Я буду жить с ней.       — Ты… ты не можешь принять меня!       — Но принимаю, — твёрдо сказала Гермиона. — Ты напоминание о том, что я пережила. О том, что я выбрала жизнь, даже зная, какой она может быть. Не стерильную, не счастливую, не лёгкую. Настоящую. С болью и радостью, со страхом и любовью, с тьмой и светом.       Сгусток потеплел в её руках.       — Ты больше не сможешь меня разрушить. — Гермиона улыбнулась. — Ты будешь частью меня. Той частью, которая помнит, что значит страдать. Которая не даст мне забыть цену счастья. Но ты больше не властна над моей жизнью.       Она поднесла руки к груди и позволила сгустку проникнуть в себя. На мгновение её накрыла волна всех подавленных эмоций — горя, гнева, отчаяния. Но теперь они не разрушали её. Они просто… были. Частью её, как радость или любовь.       Тьма вокруг начала рассеиваться, и Гермиона увидела вдали свет. Не тот ложный свет, что обещал забвение. Настоящий свет жизни — сложный и многогранный.       И через этот свет она услышала знакомый голос, отчаянно зовущий её по имени.       Драко.       Он звал её. И пора было возвращаться к нему.

***

      Резкий вдох разорвал оглушающую тишину палаты.       Гермиона рывком поднялась, словно выныривая из глубокой воды. Лёгкие жадно хватали воздух, мир вокруг был слишком ярким и слишком реальным после тьмы в её сознании.       — Драко, — первое слово сорвалось с её губ прежде, чем она успела сориентироваться.       И он был здесь. Рядом с кроватью, с покрасневшими от слёз глазами и растрёпанными волосами. Мгновение они просто смотрели друг на друга, не в силах поверить, что это происходит наяву.       — Ты… — голос Драко дрожал. — Ты вернулась.       — Вернулась, — прошептала она, и следующую секунду она уже была в его объятиях.       Он целовал её лицо, волосы, губы, пытаясь убедиться, что она настоящая. Его руки дрожали, когда он обнимал её. Казалось, ещё чуть-чуть — и она растворится в воздухе, если он ослабит хватку.       — Никогда больше, — говорил он между поцелуями. — Никогда больше так не делай, обещай мне, Грейнджер.       — Обещаю, — смеялась она сквозь слёзы. — Обещаю, больше никаких героических жертв.       — Какого чёрта ты вообще удумала? — он отстранился, и в его глазах смешались облегчение и отчаяние. — Ты решила оставить меня одного здесь?       — Прости, — она коснулась его лица, всё ещё не веря, что он здесь, что он помнит её. — Я думала, что это единственный способ…       — Гермиона?       Она обернулась и увидела в дверях Гарри и Рона. Но в их глазах больше не было недоумения или подозрения. Они смотрели на неё как на… свою подругу. Как на Гермиону, которую знали всю жизнь.       — Миона! — Рон первым бросился к кровати, неловко обнимая её. — Ты нас так напугала! Мы думали…       — Прости нас, Гермиона, — тихо сказал Гарри, подходя ближе. — За все наши слова, прости нас.       Слёзы снова подступили к горлу. Её друзья. Её семья. Они вернулись.       Гермиона также увидела нескольких целителей, обступивших её постель. Старшая целительница уставилась на сидящую Гермиону немигающим взглядом.       — Это… невозможно, — прошептала она, доставая палочку для диагностики. — Время смерти было зафиксировано три минуты назад…       — Видимо, кто-то ошибся, — усмехнулся Драко, не отпуская руку Гермионы. — Грейнджер просто так никогда не сдается.       Целительница провела несколько диагностических заклинаний, и её глаза становились всё шире.       — Это уникальный случай, — пробормотала она. — Возвращение через три минуты после смерти… Это нужно задокументировать, изучить… — Она резко повернулась к Гарри и Рону. — Так, вам лучше выйти! Пациентке нужен покой!       — Но… — начал было Драко.       — Никаких «но»! — отрезала целительница. — У мисс Грейнджер только что произошло клиническое… воскрешение. Ей необходим полный покой и наблюдение.       Гарри положил руку на плечо Драко.       — Идём, — сказал он, и в его голосе звучала смущённая улыбка. — Нам с тобой нужно поговорить. Многое обсудить.       Малфой нехотя встал, но наклонился к Гермионе и шепнул:       — Я вернусь. Обещаю.       — Я буду тебя ждать, — прошептала она в ответ.       Когда, наконец, сложные манипуляции целителей были окончены, все ушли, и палата погрузилась в тишину, Гермиона откинулась на подушки. Она была жива. Действительно жива.       Потянувшись за стаканом воды на прикроватной тумбочке, она заметила своё отражение в его глянцевой поверхности. И там, едва заметно, промелькнула знакомая тень.       Но теперь она была слабой, полупрозрачной, больше не способной причинить вред. Без имени, просто часть тьмы, как напоминание о пройденном пути.       Гермиона улыбнулась своему отражению.       — Здравствуй, — тихо сказала она. — Готова жить вместе?       Тень растворилась, оставив только её собственное лицо, усталое, бледное, но спокойное.       Впервые за долгие годы Гермиона Грейнджер была дома. В себе.