Свет на пути | In umbra mea

      Аппарация в дом Малфоя была болезненной.       Гермиона материализовалась в гостиной и тут же рухнула на диван, зарывшись лицом в подушки. Тело трясло от рыданий, которые она сдерживала всю дорогу от площади Гриммо.       Драко появился мгновенно, почувствовав её возвращение через сигнальные чары.       — Что случилось? — он сел рядом, не касаясь её, но присутствие его было ощутимо тёплым.       — Я… — голос сорвался. — Я рассказала им всё. О том, кем мы были. Кем они были для меня.       Малфой молчал, ожидая продолжения.       — Они смотрели на меня как на сумасшедшую, — Гермиона подняла заплаканное лицо. — Рон предложил мне обратиться к специалисту. А Гарри… Гарри даже не пытался понять.       Драко осторожно протянул руку и убрал растрепавшиеся волосы с её лица.       — Тебе больно…       — Ужасно больно, — призналась она. — Но знаешь… одновременно и легче. Как будто я наконец перестала притворяться.       Она села ровнее, вытирая слёзы.       — А ещё… В отражениях Мара стала бледнее. Она определённо слабеет.       — Значит, мы на правильном пути, — Драко взял её руку в свою. — Что дальше?       Гермиона потёрла лицо руками, пытаясь собраться с мыслями. В её голове мгновенно появились родители. Смутные очертания. Она потянулась к своей сумочке и достала из неё конверт с колдографиями. Те самые, из Австралии. Взяла одну в руки, рассматривая двух людей на пляже.       — Знаешь, — сказала она тихо, — ещё недавно я смотрела на эти колдо и не узнавала своих родителей. Тогда я думала, что схожу с ума. А теперь понимаю — это была Мара. Они меня забыть не могут, поэтому она крала мои воспоминания о них, чтобы сделать мне больно.       Драко склонился к колдографии, изучая лица незнакомых ему людей.       — И что ты чувствуешь сейчас?       — Сейчас… — Гермиона напряжённо всматривалась в лица на снимке. — Сейчас я помню их голоса. Мамины руки, когда она лечила мне зубы в детстве. Как папа объяснял мне устройство разных механизмов. Мара теряет власть над этими воспоминаниями.       Она резко подняла взгляд на Малфоя.       — Но если я встречусь с ними… если увижу их живыми, настоящими… Я не дам ей забрать мою память о них. И Мара потеряет ещё больше силы. Она не сможет убить их, ведь они счастливы в своём неведении.       — Ты хочешь поехать в Австралию, — это было утверждение, а не вопрос.       — Да. Но мне нужен портключ. Доступ в Министерство для меня закрыт.       Малфой молчал несколько секунд, обдумывая её слова.       — Это опасно, — сказал он наконец. — Мара может попытаться помешать. А если твои родители…       — Не узнают меня? — Гермиона горько улыбнулась. — Драко, они меня и так не помнят. Хуже уже не будет.       — Тогда как ты планируешь подойти к ним?       Гермиона уже думала об этом.       — Представлюсь дальней родственницей. Они не помнят меня, но нашу родню должны вспомнить. Скажу, что нашла их через… через интернет, — она немного запнулась на магловском слове. — Захотела познакомиться с единственными оставшимися родными.       Малфой кивнул, но в его глазах всё ещё читалось беспокойство.       — Я достану тебе портключ. Но обещай, что при малейшей опасности ты вернешься. Немедленно.       Гермиона сжала его руку.       — Обещаю.

***

      Полуденное солнце ярко светило над Сиднеем, заливая всё вокруг золотистым светом. Гермиона стояла перед домом, который часто разглядывала на колдографиях — белые стены, красная черепичная крыша, аккуратный садик с яркими цветами.       Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на всей улице. Гермиона поправила светлое платье — специально выбранное, чтобы выглядеть более… обычно, по-магловски. Она глубоко вдохнула морской воздух и нажала на звонок.       Дверь открылась быстро, будто её ждали. На пороге стояла женщина с почти полностью седыми волосами, собранными в небрежный пучок, в фартуке с цветочным узором. Моника Уилкинс — так теперь звали её мать — улыбнулась тепло и вопросительно.       — Добрый день, — её голос был именно таким, каким Гермиона помнила, и от этого защемило в груди.       Мама, — пронеслось в голове, и она едва не произнесла это вслух.       — Здравствуйте, — Гермиона сглотнула комок в горле. — Меня зовут Гермиона Дэвис. Я… я думаю, мы с вами родственники.       В глазах женщины промелькнуло удивление, а затем что-то похожее на узнавание.       — Гермиона! — воскликнула Моника Уилкинс. — Какое прекрасное имя! Как из «Зимней сказки» Шекспира. Мне всегда нравилось это имя.       Сердце Гермионы замерло. Мама любила её имя. Родители всегда любили её имя. Слёзы подступили к горлу.       — Да, — она с трудом выдавила из себя. — Мама тоже любила Шекспира. Она говорила, что назвала меня в честь героини, которая была сильной и мудрой.       — Так вы говорите, мы… родственники? — переспросила Моника. — Простите, но я не помню…       — Моя мать была Мэри Дэвис, — Гермиона произнесла это имя с трудом. — Ваша дальняя родственница. Она погибла в автокатастрофе, когда мне было восемнадцать. Я только недавно узнала о вас из записей её дневников.       Лицо Моники стало задумчивым, она явно пыталась что-то вспомнить.       — Дэвис… Да, кажется, у мамы действительно была кузина с такой фамилией. Но мы потеряли связь много лет назад. Господи, как же давно это было…       — Могу я войти? — тихо спросила Гермиона. — Я приехала из Лондона специально, чтобы встретиться с вами. Вы единственная семья, которая у меня осталась.       Моника мгновенно растаяла.       — Конечно, дорогая! Проходите. Вендел, мой муж, как раз готовит барбекю на заднем дворе. Мы будем рады познакомиться.       Гермиона переступила порог дома, и её накрыло волной воспоминаний. Тот же запах маминых духов, смешанный с ароматом свежей выпечки. Те же семейные фотографии на стене в коридоре, только теперь на них были незнакомые лица — друзья и коллеги Уилкинсов.       Дом, — подумала она, и сердце сжалось от боли и радости одновременно. Это мог бы быть и мой дом тоже…       — Вендел, дорогой! — позвала Моника. — К нам гостья!       Из глубины дома послышались шаги, и появился знакомый силуэт. Вендел Уилкинс выглядел намного старше, чем Гермиона помнила, волосы поседели, но улыбка была такой же доброй. Той самой, которая когда-то успокаивала её после кошмаров.       — Гермиона Дэвис, — представилась Гермиона, протягивая руку. Произнести своё настоящее имя было одновременно болезненно и освобождающе. — Я дочь Мэри Дэвис, вашей дальней родственницы.       — Дэвис! — Вендел крепко пожал её руку, и в этом рукопожатии было что-то до боли знакомое. — Да, конечно! Моника мне рассказывала. Я услышал ваш разговор, какая трагедия с твоей матерью. Прости, мы не знали…       — Всё в порядке, — Гермиона едва сдерживала слёзы. — Мы долго жили очень уединённо. Мама не любила поддерживать связи с родными.       — Садись, дорогая, — Моника мягко подтолкнула её к дивану. — Расскажи о себе. Чем занимаешься? Где живёшь?       Гермиона села на край дивана. Почти такого же, как в их доме в Лондоне, где когда-то она любила читать в детстве. Даже подушка была почти той же — мама всегда поправляла её, когда Гермиона засыпала на ней с книгой в руках. Воспоминание было таким ярким, что она едва не расплакалась. Руки задрожали, и она сжала их в кулаки.       — Я… я работаю в библиотеке. Живу в Лондоне. Одна, — она подняла взгляд на родителей.       Они выглядят счастливыми, — подумала она. Сделала ли я правильный выбор, стерев им память? Они счастливы без меня…       — А вы? Как вы здесь оказались?       — Переехали больше десяти лет назад, — Вендел сел в своё любимое кресло. Точно такое же, где он читал ей сказки на ночь. — Моника всегда мечтала жить у моря. Мы нашли работу в местной клинике, мы ведь дантисты. Нам здесь очень нравится.       — А дети у вас есть? — Гермиона знала ответ, но не могла не спросить. Вопрос прозвучал тише, чем она хотела.       Моника покачала головой с лёгкой грустью, и в её глазах на секунду промелькнуло что-то похожее на потерю.       — Нет, не получилось. Но мы счастливы вдвоём. У нас много друзей, любимая работа… — она замолчала на секунду, словно что-то вспоминая. — Хотя, знаешь, иногда мне снится, что у меня есть дочь. Маленькая девочка с кудрявыми волосами, которая очень любит читать. Даже чем-то похожа на тебя. Видимо, подсознание рисует желаемые образы. Странно, правда?       Гермиона похолодела. Сердце застучало так громко, что она была уверена — они его слышат.       — Очень странно, — едва слышно прошептала она, борясь со слезами.       — Расскажи о своей матери, — попросил Вендел. — Мы так мало знаем о семье Моники.       Гермиона глубоко вдохнула. Она говорила о себе, но каждое слово разрывало сердце.       — Мама была очень умной. Любила читать, особенно Шекспира. Она тоже была врачом, как и папа. Они познакомились в университете. — Голос дрожал. — Она… она очень любила готовить. Особенно пироги с яблоками. И всегда пела, когда готовила.       — Как мило! — Моника улыбнулась. — Я тоже люблю печь яблочные пироги. Удивительно, как много у нас общего.       Потому что ты моя мама, — кричало сердце Гермионы. Потому что ты учила меня печь эти пироги. Потому что я помню твои руки, показывающие, как раскатать это тесто.       — Наверное, это семейное, — Гермиона попыталась улыбнуться сквозь слёзы. — Ещё мама всегда говорила, что у нас в роду все связаны с медициной.       Они болтали больше часа. Гермиона рассказывала истории о своей жизни, тщательно обходя всё, что касалось магии, а родители делились воспоминаниями о своём детстве, работе, друзьях. Каждая их фраза была для неё драгоценной, каждый смех — как бальзам на израненную душу.       — Знаешь, — сказала Моника, когда они пили чай на веранде, — у меня странное чувство, что мы уже встречались. Но не могу вспомнить где. — Она изучающе посмотрела на Гермиону. — Что-то в твоих манерах, в том, как ты держишь чашку…       Гермиона замерла. Она действительно держала чашку так же, как учила её мама — двумя руками, как драгоценность.       — Ну… мы ведь родня? Пусть и дальняя, — осторожно пошутила она.       — Да, наверное, — Вендел наклонился вперёд. — Что-то в твоих глазах… очень знакомое. И манера теребить волосы. — Он улыбнулся. — Моника делает точно так же.       Гермиона мгновенно опустила руку. Она не заметила, что машинально крутила локон на пальце — эта привычка осталась с детства.       — У мамы были такие же волосы, — тихо сказала она. — Она говорила, что это семейное проклятие. — Последние слова она произнесла с той же интонацией, с которой когда-то говорила её мать, и Моника вздрогнула.       — Боже мой, — прошептала она. — Это же… я тоже так говорю. Точно такими же словами.       Гермиона чувствовала, как что-то пробивается сквозь стену заклинания забвения, как родительские сердца пытаются вспомнить то, что было украдено у них.       — Мама часто пела мне колыбельные, — сказала Гермиона, решившись. — Особенно одну. Про маленькую девочку, которая потерялась в лесу, но нашла дорогу домой по звёздам.       Моника побледнела.       — Я… я знаю эту песню, — прошептала она. — Но не помню, откуда. Иногда она сама собой напевается у меня в голове.       — Может, споёте? — попросила Гермиона, и голос её дрожал.       Моника медленно кивнула и тихо начала напевать знакомую мелодию. Ту самую, которую она пела Гермионе каждый вечер, пока та не заснёт. Голос был тот же, родной, любимый.       Гермиона закрыла глаза и позволила себе на мгновение представить, что она снова маленькая девочка, а мама укладывает её спать.       — Красивая песня, — прошептала она, когда мама замолчала.       — Да, — Моника вытерла слёзы. — Не знаю, почему я плачу. Просто… очень грустная мелодия.       Потому что ты помнишь, — подумала Гермиона. Сердце помнит то, что разум забыл.       Солнце почти зашло, и Гермиона понимала, что пора уходить. Но как можно уйти, когда ты наконец дома? Когда каждая минута — это подарок, который ты украла у судьбы?       — Мне нужно возвращаться в отель, — заставила себя сказать она, и каждое слово далось с трудом. — Завтра рано утром у меня самолёт.       — Так скоро? — расстроилась Моника. — Ты могла бы остаться у нас! У нас есть свободная комната…       Комната, которая могла бы быть моей.       — Спасибо, но билет уже куплен. Работа не ждёт, — солгала она.       Она встала, чувствуя, как каждая клеточка её тела противится этому решению. Родители проводили её до двери, и каждый шаг по коридору был пыткой.       — Обещай, что будешь писать, — Моника обняла её на прощание. — Ты теперь часть нашей семьи.       Объятия матери были именно такими, как она помнила. Тёплые, безопасные, родные. Её запах, знакомый с детства. Прикосновения рук, которые когда-то лечили разбитые коленки, заплетали непослушные кудри. Гермиона зажмурилась, стараясь запомнить каждую секунду, каждое ощущение.       — Обещаю, — прошептала она, и голос сорвался.       — Ты такая же, как мы, — сказала Моника, не отпуская её. — И у тебя доброе сердце. Я это чувствую.       Потому что я твоя дочь, — хотела крикнуть Гермиона. Я та самая девочка, которая снится тебе по ночам. Я та, которую ты носила под сердцем, которую любила всю жизнь.       Вендел тоже обнял её, и она почувствовала знакомый запах его одеколона, услышала знакомое биение сердца.       — Береги себя, дорогая. И помни — у тебя есть семья. Мы всегда тебя ждём, — сказал он, и в его голосе была та же нежность, с которой он когда-то говорил ей «спокойной ночи».       Она прошла по дорожке, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Только когда добралась до конца улицы, позволила себе оглянуться. Они всё ещё стояли на пороге и махали ей.       Мама. Папа. Я люблю вас. Простите меня.       Они были живы. Они были счастливы. И это было самое важное.       Уже в номере отеля Гермиона достала портключ. Через несколько минут она была у Малфоя дома, в его объятиях.       — Как прошло? — спросил он, чувствуя её слёзы на своём плече.       — Идеально, — прошептала она. — Они счастливы. Они в безопасности. И я… я их запомнила. Всё запомнила.       — Мара?       — Слабее, — Гермиона подняла на него заплаканные, но сияющие глаза. — Намного слабее. Она не смогла отнять у меня этот день. Не смогла испортить эти воспоминания.       Малфой крепче обнял её.       — Значит, мы побеждаем.       — Да, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Мы побеждаем.

***

      Грейнджер вернулась из Австралии совсем другой. Не внешне — внешне она выглядела измотанной, глаза покраснели от слёз, волосы растрепались. Но что-то внутри неё изменилось. Она светилась изнутри, будто нашла что-то давно потерянное. Встреча с родителями определённо пошла ей на пользу.              Я обнял её, когда она материализовалась в гостиной, и почувствовал, как дрожит её тело. Но это была не слабость — это была сила, которая требовала выхода.       — Мы побеждаем, — прошептала она мне в плечо. — Я чувствую это.       — Тогда почему ты вся дрожишь? — я отстранился, вглядываясь в её лицо.       — Потому что я готова закончить это, — её глаза горели решимостью. — Я хочу снова погрузиться в сознание. Поговорить с ней. Сейчас, когда я сильнее.       Мой желудок сжался от страха. Я знал, что этот момент придёт, но не был готов к нему. Мысль о том, что она снова окунётся в тьму, что Мара снова получит шанс причинить ей боль, была невыносимой.       — Гермиона…       — Я знаю, о чём ты думаешь, — она взяла мои руки в свои. — Но я не та же испуганная девочка, что была месяц назад. Я помню, кто я. Помню, что у меня есть. Помню, за что стоит бороться.       Она посмотрела на меня так, как будто я был её якорем в этом мире. И, возможно, так и было. Как и она была моим.       Я нуждался в ней так сильно, что внутри всё физически горело болезненным огнём. Я полюбил её смелость, её упрямство, её готовность пожертвовать собой ради других. Но именно эта готовность и пугала меня сейчас больше всего. Что, если в этот раз она зайдёт слишком далеко? Что, если Мара найдёт способ удержать её в тьме навсегда?       — Я не могу тебя потерять, — сказал я тихо. — Не сейчас.       Её лицо смягчилось.       — Ты меня не потеряешь. Обещаю.       — Обещания не всегда можно сдержать, Грейнджер.       Она знала, что я прав. Мы оба знали, насколько это опасно. Но она была Гермионой Грейнджер — той, кто никогда не отступала перед лицом опасности, если кто-то нуждался в спасении. Даже если этим кем-то была она сама.       Я вздохнул и потянулся к амулету на груди.       — Тогда возьми это, — я снял амулет с камнем в центре, который мерцал мягким белым светом.       Грейнджер смотрела на меня с удивлением.       — Драко, я не могу…       — Можешь, — я перехватил её руки, не давая возразить. — Это амулет моей семьи. Он отгоняет тьму, защищает от самых мрачных сил. Мать была убеждена, что в нём заключён свет всех поколений Малфоев, которые когда-либо выбирали добро вместо зла.       — А ты? — её голос дрожал. — Что будет с тобой? Если я заберу его, ты останешься беззащитным.       Я улыбнулся, убирая прядь волос с её лица.       — Нет, Грейнджер. За годы духовных практик и медитаций я научился противостоять тьме. Научился быть светом самому себе, — я наклонился и поцеловал её в лоб. — Но ты… ты идёшь в самое сердце тьмы. Тебе он нужнее.       Она закрыла глаза, и я видел, как внутри неё идёт борьба.       — Я боюсь, — призналась она. — Не Мары. Боюсь того, что могу причинить тебе боль. Что ты… ты забудешь меня. Нас.       — Посмотри на меня, Грейнджер, — я приподнял её подбородок. — Ты уже спасла меня. Во всех смыслах, в которых человека можно спасти. Ты показала мне, каким я могу быть. Каким хочу быть. И если ты думаешь, что я позволю какому-то паразиту отнять у меня единственное, что делает мою жизнь стоящей…       Я не договорил, потому что она поцеловала меня. Отчаянно, страстно, словно это был последний поцелуй в нашей жизни.       — Я не отдам тебя тьме, — прошептала она, когда мы разорвали поцелуй. А я так не хотел, чтобы это заканчивалось.       — А я тебя, — я застегнул цепочку у неё на шее. Амулет заблестел ярче, словно отзываясь на её тело. — Поэтому и даю тебе это. Поэтому готов отпустить тебя во тьму, если это поможет тебе найти дорогу к свету.       Она кивнула, сглатывая слёзы.       — Когда я вернусь…       — Когда ты вернёшься, — подчеркнул я, — мы будем свободны. И мы построим ту жизнь, которую заслуживаем.       Грейнджер села на диван, закрыла глаза и положила руку на амулет. Я сел рядом, взял её свободную руку в свою и приготовился ждать.       Возвращайся ко мне, — подумал я, наблюдая, как её дыхание замедляется. Что бы не случилось, возвращайся ко мне.       И в глубине души я знал, что готов последовать за ней даже в самые тёмные уголки её разума, если понадобится. Потому что жизнь без неё не была жизнью вовсе.

***

      Погружение в медитацию было не таким, как раньше. Амулет семьи Малфоев мягко пульсировал у неё на груди, излучая тепло и защиту. Гермиона чувствовала себя сильнее, увереннее. Воспоминания о родителях, о Гарри и Роне, об их любви, о том, кто она на самом деле, больше не были размытыми — они горели в ней ярким светом.       Но когда она достигла глубинных слоёв сознания, мир вокруг неё исказился.       Она очутилась в самом сердце ада. Хогвартс горел. Древние камни были залиты кровью, трупы учеников лежали в неестественных позах среди обломков, их глаза безжизненно смотрели в небо. Воздух был настолько густым от дыма и запаха начинающегося разложения, что каждый вдох обжигал лёгкие. Стоны умирающих и раненых сливались в один протяжный плач отчаяния.       И среди этого кошмара она вновь увидела Хагрида.       Великан шёл медленно, и было видно, как каждый шаг причинял ему невыносимую боль. В его руках покоилось тело — маленькое, хрупкое, словно сломанная кукла. Гарри. Его голова безвольно откинулась назад, а руки свисали безжизненно. Кровь запеклась в его волосах, стекала тонкой струйкой с разбитых очков.       — Нет… — звук, вырвавшийся из её горла, был похож на хрип умирающего животного. — Это не может быть правдой…       Но Волдеморт уже праздновал победу. Его исковерканное лицо светилось извращённым восторгом, красные глаза плясали от радости, а губы растянулись в улыбке, которая была страшнее любого проклятия.       — Гарри Поттер мёртв! — его голос прорезал воздух, как лезвие. — Он был убит при попытке к бегству!       Гермиона попыталась двинуться, но её ноги не слушались. Ужас сковал её ледяными цепями. Она могла только стоять и смотреть, как рушится всё, во что она верила.       Тёмный лорд обратил на неё внимание. Его взгляд был как прикосновение смерти — холодным, пустым, полным обещания страданий.       — А вот и моя любимая грязнокровка, — прошипел он, приближаясь. Каждый его шаг отдавался в её груди, как удар колокола. — Ты будешь следующей. Но сначала я заставлю тебя смотреть, как умирают все твои жалкие друзья. А потом, когда ты останешься одна, когда поймёшь, что все твои усилия были напрасны… тогда я убью и тебя.       Гермиона судорожно схватилась за то место, где должна была быть палочка, но её руки сжимали только воздух. Она была беззащитна перед лицом абсолютного зла. Беспомощна.       И вдруг Гермиона увидела себя как бы со стороны — молодую девушку, стоящую среди руин, потерявшую всё. Она видела, как в этот момент, в эту секунду абсолютного отчаяния, в её душе зарождалась её первичная точка боли. Чёрная дыра, которая потом росла и росла, пожирая её сны, её покой, её способность быть счастливой.       Смех. Холодный, торжествующий смех разнёсся по полю битвы.       — Ах, как восхитительно! — Мара материализовалась рядом с ней, её фигура мерцала посреди кошмара Гермионы. — Самая вкусная часть твоих болезненных воспоминаний. Тот момент, когда твоя душа впервые по-настоящему сломалась.       Гермиона повернулась к ней, и амулет на её груди вспыхнул ярче.       — Этот кошмар больше не имеет власти надо мной, — сказала она твёрдо. — Гарри жив. Мы победили. Волдеморт мёртв.       — О да, — усмехнулась Мара. — Но шрам остался, не так ли? Эта рана в твоей душе, которая так и не зажила. Я зародилась из неё, Гермиона. Я и есть твоя боль.       Окружение вокруг них начало меняться. Теперь они стояли в знакомой серой пустоте, лицом к лицу.       — Именно поэтому твоё маленькое оружие, эта ничтожная зубочистка, не сработает, — продолжила Мара, и в её голосе слышалась почти жалость. — Ты можешь ослабить меня, можешь заставить отступить. Но убить? Нет. Я часть тебя. Я рождена из твоей собственной тьмы.       — И что ты мне предлагаешь? — язвительно спросила Гермиона, хотя в глубине души уже знала ответ.       — Ты знаешь, — Мара улыбнулась, и в этой улыбке не было злобы. — Есть только один способ избавиться от меня навсегда.       — Умереть.       — Умереть, — согласилась она. — В астральном плане смерть души означает смерть тела. И если я умру, умрёшь и ты.       Гермиона молчала, обдумывая её слова. Амулет пульсировал у неё на груди, напоминая о Драко, о её любви, о том, ради чего стоило жить.       — А если я не сделаю этого?       — Я буду возвращаться. Снова и снова. Я буду отравлять каждый твой счастливый момент, превращать каждую радость в страдание. Я буду расти, становиться сильнее, пока не поглощу тебя полностью.       Гермиона смотрела на неё — на это искажённое отражение своих самых тёмных страхов — и понимала, что Мара права. Оружие, которое они создали с Драко, могло разрубить связь, дать ей временную передышку, но не окончательную победу.       — Знаешь, Гермиона, — сказала Мара перед тем, как исчезнуть. — Ты гораздо смелее, чем я думала. Может быть, поэтому ты так долго сопротивлялась мне.

***

      Гермиона вернулась из медитации молча. Она видела, как Малфой искал в её глазах ответы, но она отвела взгляд, прижалась к нему и тихо сказала, что всё хорошо. Мара слабеет. Скоро всё закончится.       Она не рассказала ему о разговоре с ней. О том единственном способе, который остался.       А три дня спустя пришёл срочный вызов. Новые тела. Тот же почерк — жертвы, умершие в агонии страдания. Мара становилась отчаяннее, агрессивнее, зная, что теряет власть над Гермионой.       — Я быстро вернусь, — Драко целовал её на пороге, его руки дрожали от нежелания отпускать. — Пообещай мне, что подождёшь. Что ничего не будешь делать без меня.       Гермиона улыбнулась и кивнула, но слова застряли в горле. Она не могла лгать ему прямо. Не могла произнести ложное обещание.       Когда звук аппарации стих, она медленно пошла в его кабинет.       Стол был завален бумагами — отчётами, записями, зарисовками каких-то рун. Их совместная работа над оружием против Мары. Оружие, которое оказалось недостаточно сильным.       Гермиона провела пальцами по столешнице, по тем местам, где руки Малфоя касались её ладоней. Где он терпеливо объяснял ей тонкости магии разума, а она внимательно слушала его. Где они открывали друг другу свои души.       На столешнице она заметила ручку. Ту самую, которую она подарила ему на день рождения — её первый подарок, сделанный от всего сердца. Ручка, заколдованная так, что не могла написать ни слова лжи.       Гермиона взяла её дрожащими руками и достала чистый пергамент.       «Драко.       Несколько минут она просто смотрела на его имя, написанное её почерком. Как будто пыталась запомнить, как выглядят эти буквы вместе.       Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет. Не пытайся спасти меня — ты не успеешь. И, пожалуйста, не вини себя. Это мой выбор.              Единственный выбор, который остался.       Слёзы капали на пергамент, размывая чернила, но ручка продолжала писать правду.       Мара — часть меня. Она рождена из моей боли, из моей тьмы. Мы создали оружие, которое может её ослабить, но не убить. Есть только один способ уничтожить её навсегда — умереть вместе с ней.       Гермиона остановилась, вытерла слёзы и заставила себя продолжать.       Я хочу, чтобы ты знал — эти месяцы с тобой были самыми счастливыми в моей жизни. Ты показал мне, что я могу быть не только сильным сотрудником Министерства магии. Ты заставил меня почувствовать себя живой.       Помнишь, что ты сказал мне однажды? «И уж точно никто не стал бы умирать за Малфоя.» Ты ошибся, Драко. Я умру за тебя. За твоё будущее. За право быть счастливым без этой тьмы, которая преследует нас.       Слёзы лились ручьём, но ручка не могла лгать, и каждое слово было выстрадано.       Я люблю тебя. Я так и не сказала тебе этого вслух, но я люблю тебя больше собственной жизни. Ты изменил меня, исцелил те части души, которые казались безнадёжно сломанными. Ты дал мне понять, что значит быть любимой.       Гермиона закрыла глаза, представляя его лицо, его улыбку, его руки, которые так нежно держали её.       Когда всё закончится, живи. Живи полной жизнью. Влюбляйся снова. Будь счастлив. Не позволяй моей смерти стать твоей тьмой. Я не смогу этого перенести — даже там, где я буду.       Найди кого-то, кто будет спорить с тобой о книгах. Кто будет заботиться о тебе, не давая тебе взаимодействовать с неизвестными артефактами. Кто будет любить тебя так, как ты заслуживаешь — безоговорочно и полностью.       Рука почти не слушалась, но она дописала последние строки:       Спасибо тебе за то, что ты показал мне любовь. За то, что принял меня такой, какая я есть — сломанной, но стремящейся к свету. За то, что ты стал этим светом.       Я буду любить тебя даже в смерти.       Твоя Гермиона.»       Последний раз оглядев кабинет, где они провели столько счастливых часов, Гермиона вернулась в гостиную. Она оставила письмо на столике, а сверху аккуратно положила амулет — тот, что Драко дал ей для защиты. Ведь защита ей больше не понадобится. Села на диван, закрыла глаза и начала погружаться в глубокую медитацию.       В последний раз.       Туда, где её ждала Мара.