Эйс

Милле выглядил сонным, ещё очень нервным. Ежесекундно постукивал пальцами по столу, даже не прикоснулся к еде, которая остыла. Глазами пробегался по столовой, ловя каждое движение своих товарищей, затем быстро отводил взгляд и переключался на что-то другое. Через некоторое время он опустил голову, смотря в тарелку, в попытке хоть попробовать поесть, но аппетита всë не было. — Ну-ка, — он берёт вилку, начиная ею ковырять кашу, только потом осознав, что это вилка. Когда опомнился, положил на край тарелки, взял уже ложку. — Ты какой-то не свой, — Юрген убрал последнюю тарелку, после того, как помыл. Сегодня очередь мыть посуду была не его, сделал это он по собственному желанию, а также беспокойства за друга. Легонько потряс за плечо Милле, чтоб тот обратил внимание и оторвался от тарелки, — Не выспался снова? Может, тебе стоит ложиться чуть пораньше? — возможно, звучала фраза, как мамина претензия сыну, но таковой она не является. — Я, да, типо того.. Но, вот, дело не в этом. Мне снятся.. Снится какой-то бред, понимаешь? — никто из них не верил во всякие приметы, поверья или подобное. Но в последнее время Милле начали напрягатл его же сны. Сюжеты в них не имели никакой связью с реальностью, как обычные сны, они просто очень странные, вызывают дискомфорт и заставляют просыпаться посреди ночи в холодном поту, — Ну, сегодня мне снилось, ну, как меня крысы съели. Знаешь, не самое лучшее, что может быть.. — Не придавай этому такого огромного значения, — в разговор вклинился Роб. С набитыми булкой щеками, он не выглядил сильно обеспокоенным. Ему не было по барабану, просто, считал, что бессоница из-за снов - полный бред, — Мне кажется, ты слишком много нервничаешь. Из-за группы, или чего-то другого, расслабься немного. — Зачем? Я и так не напрягаюсь, ну, по этому поводу! Вы не знаете, о чем говорю я, — Милле вскочил из-за стола. Взял тарелку, еду из ней вывалил обратно в кастрюлю, поставил посуду в раковину, а затем демонстративно вышел из комнаты, захлопнув дверь.    Юрген сел за стол, напротив Роба, вздохнул. Не хотелось бы ссориться по таким пустякам. Роб же в свою очередь не был сильно огорчён, скорее заинтересован. Прежде чем заговорить, указательным он затолкнул шоколадку себе в рот, запив чаем. — Слушай, этот, ты тоже не нервничай из-за этого. Может, у него просто такой период, не знаю, если что, скажем обратиться в врачу. — Я не могу понять, как ты так просто реагируешь? Он, так-то, несколько недель ходит такой. Случилось что-то, а он не говорит нам.. Прикрывается сном. — Ладно тебе, сейчас его не разговорить. Со временем сам расскажет, а может сами узнаем, — потянувшись, поднялся из-за стола. Юрген выглядил еще более поникшим. Роб аккуратно положил свои ладони на его плечи, после плавно провёл им по чужим рукам вниз. Обвил его шею, некрепко обнимая, — Все будет хорошо, мы с ним, мы его друзья. — Да, конечно, — объятия немного подняли настроение. На самом деле,  одно присутствие Фиоретти поднимал ему настроение. Они всегда ссорились реже, нежели с Милле или кем-то ещё, будто, это было труднее сделать. Роб потерся щекой об его щеку, а затем поцеловал в висок. — Слушай, не хочешь сходить куда-нибудь сегодня? Можем втроем, а можем только ты и я, — пальцем, еле касаясь, начал начертивать круги на груди Райля, — В планах же ничего у нас нет, да? — Ну, если он не будет против, то, почему бы и нет, — встав, и не при это не разорвав объятия, повернулся лицом к нему. Пришлось немного нагнуться, чтобы достать до губ Роба. Но вместо поцелуя, они легонько стукнулись носами,  что заставило их улыбнуться ещё шире. Они начали встречаться совсем недавно, и по случайности. Милле по ошибке проболтался Робу, про то, что Юрген он не безразличен. По началу, Фиоретти подставил это высказывание под сомнение, пока лично не удостоверился. Нравились, наверное, они друг другу с самого начала, было очевидно это для всех, кроме их самих. Впрочем, уже неважно. Главное - они сейчас вместе и счастливы.    Как и обычные подростки, ну или просто молодые люди, отлипнуть друг от друга давалось трудно. Хочется быть рядом постоянно, но нельзя. Такие моменты близости случаются редко. Юрген чаще всего стесняется, старается сильно не липнуть, дай бог не выбесить Роба своей навязчивостью. Роб же в свою очередь, не всегда понимает, хочет ли того же его любимый, или нет. Обычно они нежатся, чтобы поддержать или подбодрить друг друга, когда они одни, только вдвоём. Никто не против их отношений, просто нет желания показывать это перед кем-то. Милле даже иногда забывает, что два его лучших друга находятся в отношениях между собой, что уже говорит о Фрэнке, который вообще об этом не знает.    Медленно Юрген с плеч Роба переводит руки на его поясницу, крепко обнимает, затем резко поднимает его вверх, невысоко. Роб хватается за его предплечья, в попытке не упасть назад. — Всë-всë хватит, — по первой просьбе опускают на пол. Лицо немного краснеет, но это почти не видно. Их взаимодействия совсем невинны, в них нет той страсти, которая есть у уже долгих продолжительных отношения, или очень бурно начиющихся. Скорее, как мягкий чизкейк, изменяющий форму при любом, даже мягком, прикосновении . Они словно боятся зайти слишком далеко, сделать что-нибудь не то. Будто они всë ещё друзья.    Милле принимает попытку уснуть еще раз, но уже днём. Беспокойно переворачивается с бока на бок, укрывается одеялом, то убирает его снова. Звуки, которые обычно незначительны ночью, мешают закрыть глаза, будь то пение птиц, проезжающие машины, ветер или елк слышен шаги. Он пытался прислушить их положив подушку на голову, но ничего путного не вышло. В конце концов, уселся на постель. Может эти сны всё-таки что-то значат? У них есть смысл?    Что-то давно уже не так. С самого начала их карьеры, что-то идет не так. Это всего-лишь мелочи, какие-то форс мажоры. Грузовик, который перевозит оборудования заглох, или с самим оборудованием что-то не так, технические неполадки почти на каждом концерте, даже если их нет, то все равно что-то идет не по плану. До поры до времени ничего не напрягало лидера группы, пока не случился уход одного из гитаристов. Всё бы ничего, но Йорг не смог обосновать ни причину ухода, ни вообще рассказать об этом. Единственное напоминание о нём, кроме, соответственно, альбомов, записка. В ней и была новость. Роб и Юрген несильно расстроились. "Мы всё равно заменили бы его, это был вопрос времени". Его будто и не существовало в принципе, странный период в их жизни, он просто пропал. Целый временной кусок, и не маленький. Происходит что-то, что может чувствовать только Милле. Тягучая пустота в животе, ползущая по стенкам вверх, а не вниз, заставляет сглатывать, в страхе как-нибудь вывалить всё содержимое желудка на пол, прямо во время очередной пьянки, сейчас ощущается как никогда остро и ярко, подпитывается голодом. По ногам вниз спускается неприятная боль, за колени цепляясь, привязывает к полу. Не хочется уже и что-то делать, даже вставать с постели. Неестественное, лишнее... — ...Ну, ты поешь, хочешь мы чего-нибудь купим? Или сходи сам прогуляйся, может поможет? — Юрген постучался, прежде чем зайти. Он всегда уважительно относился и относится к личности пространству своих родных, в отличие от Роба, который выглядывает из под чужого плеча. Его пришлось учить предупреждать о своём появлении, но это не было проблемой. Милле все эти несколько часов лежал на кровати, давно позабыв о течении времени. Пару минут ему понадобилось, чтобы понять, что здесь кто-то есть. — Не, не надо. Я не голоден, но обязательно поем. Мне нужно побыть с самим собой, завтра приду в норму. Развлекайтесь. — Ты не звучишь уверенно, но, боюсь, мы сделаем только хуже, — промямлил Роб. На это Милле отреагировал с долей снисходительности, но его вполне устраивали эти слова. Они спокойно могут сказать друг другу что не так, спокойно оставить наедине и её трогать, как им кажется, их дружба уже прошла все те проверки. Но пока им только казалось, — Ладно, мы будем недалеко от дома, там в парке. — Ага, ты, этот, не закисай сильно, Тому позвони. Давненько вы не созванивались, — получив одобрительный кисок в ответ, Юрген и Роб удалились из комнаты, закрыв дверь. И вправду, с последней встречи с Зухом прошло месяца три, и то, было это маленькое случайное столкновение в баре, во время одного из туров. Каждый из них занят, трудно поддерживать общение, когда у вас у обоих своя группа, в которой вы еще и лидер, при этом следить за активно нарастающей популярностью и выпускать новый материал в срок. Но у них всегда найдётся время друг для друга.    — Зря, ты, конечно, так ему сказал. Обидется же, — Юрген настойчиво продолжил прививать чувство вины своему другу, сам того не осознавая. — Не думаю. Он прекрасно понимает, что мы беспокоимся, и не хочет тревожить нас по мелкому поводу. Ты же знаешь. — Знаю, и знаю, что это может перерасти во что-то большее, — Фиоретти готов был уже сдаться и не продолжать диалог, да и тем более неохота им сейчас ссориться. Как никак, а букетно-конфетный период на то так и называется, что там все сладко, приторно и без ссор.    — Да, нет же, сам вспомнил. Почему я не могу звонить тебе без напоминаний? — голос звучал крайне раздраженным, но на самом деле это было лишь маленькое прикрытие или игра. Милле безумно приятно снова слышать голос друга, даже если по телефону, — Ну, соскучился немного. Ты разве нет? — Как ты можешь такое говорить? Ещё бы! Не хватает, знаешь, твоего безумного занудства, твоих каких-то рассказов о банальных вещах, — Том звучал серьезно, но в его голосе из всех щелей лезла радость. Ему привычнее быть не таким ярким, как обычные люди. Более сдержанный, ну, когда трезвый, — Не хочешь как-нибудь встретиться? В свободное время, имею ввиду. Не во время тура или подобной хрени. — С радостью, но, но чувствую себя как-то не очень в последнее время. Неохота никуда идти, там, делать что-то...    Вечереет медленно. Почти незаметно небо становится тёмным, еле слышны сверчки, потихоньку замолкают птицы. Они обогнали парк по кругу два раза, собираются идти домой, перед этим зайдя в магазин. — Точно ничего не надо? Я же опять что-нибудь забуду, ты меня неделю не отстанешь, — что-то интуитивное подсказывало Вентору, что разлучаться нельзя. Это не обычная привязанность, что-то совершенно другое, чужое. Он не придаёт этому большее значение, списывает на усталость, на беспокойство уже за другого члена команды, другой друга. Роб уже в пятый раз отрицательно качает головой. — Слушай, там и так народу немало, буду ещё с тобой под ручку протискиваться. Давай я сам схожу, если ты у нас забывчивый, — снова довольно наплевательская манера, хоть в которой присутствует доля сомнение и недоумение, — Странный сегодня день какой-то. Что это с вами? — Ничего, наверное, — напоследок Райль поставил поцелуй любимому в висок и зашел, наконец, в маленький продуктовый.    — Не сплю недели три, больше может. Причины весомых нет, нормально всë у нас, ну, я так думаю, — опираясь об камод, Петроцца наматывал на палец провод от телефона. Знатно телефон уже потасканный, голос искажает, с первого раза кнопки не набираются. Но другой пока позволить трудно, ещё труднее, говорить не с его помощью. — А может из-за нового участника? Накручиваешь себя опять без причины, — отвечал Том. Ему чужда такая тревожности, без каких-либо важных на то поводов, что, наоборот, у Милле частая заноза. — Не накручиваю, да и какое тебе дело? Видимся раз в месяц, недостаточно? — Вообще-то, я говорю с тобой не из-за этого. Ты же, всё-таки, мой хороший приятель. Да и мне теперь самому интересно, — редко когда в их разговорах звучали подобные признания. Ещё пару минут стояла тишина. Каждому требовалось переварить сказанное. — Ага, да.   Не запомнить всего два лица. Они расплываются, сказываются, становятся частью друг друга, словно огромные летающие пятна. Роб сам того не понимая, загнал себя в угол. — ... Ладно-ладно, мне все равно, зачем я то вам? — стараясь не показывать своей неуверенности, и дикого страха, маленькими шашкам уходил в глубь переулка. Всего через пару метров слева магазин, возле которого Робу нужно постоять всего пару минут. Когда он понял, что два совершенно незнакомых парня загнали его в угол, было уже поздно. Один маленький разговор, он уже здесь, и не совсем не понимает, чего-то конкретно от него хотят. Убить, обокрасть, просто отпинать за длинные волосы? — Не думай об этом, тебе это необязательно. Просто будь потише, все увидишь, — после этих слов дистанция между ними сократилась до двадцать сантиметров. Вдруг Роб понял: его спина уперлась в стену. У носа витал мерзкий запах отходов из мусорных баков, стоявших практически вплотную. Стены, по ощущениям, сдвигались, желая пространство меньше и меньше. Дыхание участилось, руки сжались в кулаки, готовые в любой момент нанести удар. Ему так казалось. Один из злоумышленников небрежно взял Роба за подбородок, начиная осматривать, как зверушку. Рука уже замахнулась, дабы убрать с себя лишние конечности, но сильный коленом в печень оказался быстрее. Это одно из самых болезненныз мест в теле человека, даже боксёры предпочитают не бить туда. Тушка скатилась должна была спокойно скатиться по стенке, но как только его колени чуть-чуть согнулись, один из них схватил Роба за плечи. Перевернул лицом к стенке, а затем уже заломал за локти. — А ты не такой уж и урод, как мне показалось на первый взгляд, — голос слышен от того, кто секунду назад держал его за лицо. С кадлви словом, каждый секундой напряжение росло. Сейчас он потеряет сознание, или сердце остановиться. Пусть все только обойдется кражей, пусть это будет их максимум. — Это ещё самое интересное, что может, — Роб хотел возразить, но ему прикрыли рот сначала рукой, а затем и сгустком салфеткой, которые, судя по запаху, только нашли в мусорке. Он готов был поклясться, что его сейчас вырвет, но это не произошло. На ногах из-за боли по-прежнему стоять трудно, поэтому никакого сопротивления оказано на было. Связали с начала руки на кистях, перед этим сняв легонькую белую майку, потом постепенно обматали всë тело помойными, но крепками тряпками и верёвками. От мысль того, что сейчас ним произойдет далеко не кража, а что похуже, затряслись ноги. Тело оцепененело, не в состоянии двигаться, сопротивляться тем более. Комок во рту не давал даже сжать зубы или вытолкнуть язык, кричать и звать на помощь не представляется возможным. Глаза наполнены животным ужасом, зрачки сузились до мелких точек. "Нет, нет, нет только не это, только не это", - мямлил про себя, до сих пор не веря в происходящие.    По коже пробегает холодок, и это не только от ветра. Связанный, он стоит в одних джинсовых шортах, а вокруг кружат два незнакомца, обсуждая, что делать дальше. Роб не мог из слышать илм видеть. В ушах лишь долгий протяжный звон, как колокол в воскресенье, только он медленный и совсем не радостный. Туман в глазах только стал гуще, ему еле как удаётся разглядеть простые силуэты мусора. По щекам текут слезы. Он умоляет, даже не бог, или их, убеждает себя, что это не случится, что это неправда, что это не с ним. Неужто никто не видит, что здесь происходит? Вокруг только четыре стены, ни выхода, ни входа.    На своей груди он чувствует ледяную ладонь. Крепко сжимает кусок его плоти, нагло лапает. Роб зажмуривается, всем видом показывает дискомфорт, но никому нет дела. Потом появляется и ещё одна ладонь, и ещё, и ещё, и ещё. Одна на шее, другая на талии, третья ещё где-то внизу, ощупывает его живот, медленно спускаясь к паху. Лишь бы все закончилось на этом. Он не видит их лиц, он не слышит их голоса, это одна большая масса издевается над ним. Ему нет разницы что будет дальше, кто это делает и зачем, ему просто хочется конца. В один момент его грубо сжимает там. Сквозь комок салфеток можно было услышать хрип, он не смог это стерпеть. Но это приводит только к большему количеству прикосновений там. Он чувствует, как мерзкие пальцы, склизские и липкие, лезут ему под шорты, вынуждая кожу дрожать каждую секунду. Они специально его выводят, не дают даже на минуту забыть, что с ним сейчас происходит. Тянут и тянут в свою угоду. В конце концов, шорты падает на пол. Трусы же остаются, но только немного приспускаются в низ. В этот момент Роб начинает пинаться, что есть мочи. Промахивается, ничего не видит, но пытается из-за всех сил в попытке сохранить капельку оставшегося достоинства. За что огребает, получая сначала прямо в нос, а затем в живот, где уже и так огромный синяк, как и на плечах, кистях, да и в принципе на на каждом месте руки. В одну секунду, спереди в нему прижимается чужое тело, заставляя нервно шататься из стороны в сторону. Хватает за бедро, приподнимает наверх. Сзади же его крепко хватают за таз, чуть приподнимают вверх. Дороги назад нет. Роб больное предпринимает попытки что-то сделать. Он сдался, обречен. В миг пропадает всё. Страх, тревожность, нервность, ужас, гнев. Абсолютно всё. Остаётся только пустота. Неуверенность в каждом своём действие, слове, мысли. Как он будет жить дальше, если не понимает как делать это прямр сейчас? Сглатывая, готовиться к неизбежному, но всё равно достаёт врасплох. Никогда не хотел этого, никогда больше не захочет. Ни интимной близости, ни обычной, вообще никакой. Теперь это мерзость, это напоминание о том, что он человек, как и остальные, что он чувствует это телом, не только душой. Ужасный, неприятный процесс природы. Вопит в тряпку, даже не слышит собственный отчаянный крик. Боль внутри глушит всё. Ерзает из стороны в сторону, безустешно хнычет, не помогает отвлечься. Всё дальше и дальше, глубже и глубже. Только больнее, только невыносимее с каждой секундой. Ощущение какой-либо жизни просто теряется. Это не жизнь, это существование. Толчки неравномерны, каждый раз как в первый. Ноги сжимаются инстинктивно, будто это чем-то поможет.    Казалось, это длилось вечность. Использовали самым не надлежащим способом. На ногах что-то тёплое, но оно быстро замерзает, прилипает к коже, становится неприятным. Роб предполагает, что это может быть: сперма, кровь, моча или даже кал. Но ему не хочется смотреть туда, думать тем более. Он знает, его разочарует это ещё больше. Его бросили на пол, на живот, где не живого места. На грязный асфальт, умирать живьём. Через некоторое время его найдут, удивительно, но это окажется Юрген. Он пойдет искать Роба, по ошибке забредет сюда. Уронит пакет с продуктами, упадет колени, начнет осматривать, что-то тараторить. Фиоретти не услышит, и слова не скажет. Ему явно на до этого.