Эйс

Роб тихо приоткрыл рот, словно пытаясь выдавить из него хоть слово. Послышалось только скрипучее дыхание, обрывистое. Рука потянулась вверх к потолку, пытаясь за что-то зацепиться, обнять что-то невидимое, то, что поможет ему, что защитит, поможет стать прежним. Каждый раз возвращаясь в это убогое состояние, снова и снова, как круговорот в природе, он никогда не выберётся, никогда не вылезет из пучины безмятежной, тянущей вниз печали, жалостных воспоминаниях о хорошем, о том, как он это не ценил о сожалении, страшных реалистичных кошмаров, не отличимых от жизни, в которых ни он, ни его друзья не будут счастливым вместе, только по отдельности, далеко-далеко друг от друга. Загребая воздух рукой, будто это вполне огромное ощутимое облако, облавакивая им себя, как в пеленки. Это не спасение, хуже и хуже выдавливая себя в это, в момент, когда все случилось. — Я никогда не буду, и никогда не стану таким, как вы. Ни человек, ни животные, вообще ничто. Снова хочу радоваться с тобой, с Вентором, снова хочу быть хоть чем-то, хоть чем-то.. Я снова хочу счастье, жить по-настоящему, — он отрицательно покачал в сторону, но никто ему и не ответил. Диалог со своими мыслями, где-то в глубине души, где-то, где его не достанут. Ногтями вцепился в собственные плечи, в самое мясо. Царапины появляется одна за другой, снизу вверх до предплечья, а потом снова начинает с начала. Всë это время головой матает из стороны в сторону, в ней много мыслец, они - мячики с шипами, колят его мозг, его глазницы, вызывая слезы, один упал ему в глотку, перекрыл дыхание. Коленки дергается в жутком дискомфорте, как и всё тело, в них сотни иголок не дают сгибать и выпрямлять. Застыла кровь, теперь лапках субстанция медленно заполняет его вены, не давая делать сердцу удары. Сейчас вырвет. — Мне бы хотелось сейчас стоять на твоем месте и смотреть на себя стороны, но я не могу даже дышать. Я умоляю тебя, не молчи. Это хуже смерти, я не умер, ещё пока, — перевернувшись набок, взгляд медленно оглядкой прошелся по комнате и остановился на фигуре, которая стояла напротив Роба и кровати, на которой тот лежал. — Я пытаюсь тебе помочь, ты же понимаешь. Всё, что я могу - быть с тобой, — лицо Милле выражало отвращение, отвращение к некогда близкому ему человеку, любимому другу. Смешанное с чувством разочарования, жалости и гнев. Тебе не хочется с ним говорить, тебя переполняет ненависти от одного его вида и слов, он не виноват в своём бессилие, в том, что произошло. Сам не считаешь его за человека, но он им является, он такой же, как ты, чтоб кто не говорил. — Ты просто стоишь и молчишь, я знаю, я тебе противен, — ладонью он провёл по лицу, пальцем оттягивая нижнее веко, — Я тебе ненавистен. Ты бы прикончил меня на месте. — Нет-нет, ты по-прежнему мой друг, мой близкий друг, — Милле упал на колени. На его лице холод и почти полная безэмоциональность. Выдавали только искорки в глазах, блестящие в глубоком море отчаяния. Ему правда хотелось сделать лучше, но попросту не мог, не в его силах владеть чужими эмоциям, — Я сохраню остатки твоего рассудка. — А что ты сделаешь для этого? Просто заткнись, знаешь, Милле, совсем не понимаешь. Делаешь мне хуже и хуже, заткнись, заткнись.. Зря я попросил тебя заговорить, — Роб никогда не был так жестоко откровеннен. В голову стрелой проникла мысль: это теперь другой человек. Все самые ужасные качества, которые он сдерживал, которые ещё вынужден был приобрести в детстве, вырвались наружу, теперь они и есть он. Жалость к себе граничит с ненавистью, двигаясь от желания закончить совсем со своей жизнью к желанию её спасти, желание себе помочь, утешить себя. Из уст лезет едкий яд, приносящий вред близким, но это лишь тихий зов о помощи. Милле его не понимает, не понимает ни слова. Их связь, они могли общаться без слов, переглядками, мимикой, она пропала, разорвалась с треском. В сердце, в душе остались железные осколки, пронизывают глубже и глубже, дергают нервы. — Слушай, в твоих интересах сейчас успокоиться, я пришёл сюда за этим. Нужно, чтобы ты помог нам в раскрытие собственного дела. Юрген скачки от одного участка к другому сейчас, знаешь, да? — Милле попытался стать более серьезным, можно сказать, предпринял попытку угрожать. — Сколько раз я тебе сказал, что не помню ни голоса, ни имён, ни запаха, ничего абсолютно? Ты не слушаешь меня, ты хочешь решить проблему, даже не слушая её, — пальцами,трясущимися от сильного напряжения в мыщцах, он вцепился уже в тыльную сторону другой ладони, начал сжимать ими кожу, давить не неё, — Я бы снял с себя кожу, чтобы не чувствовать этого. Огромный кусок дерьма внутри меня, он не может вылезти, он не может исчезнуть. Мои органы забиты им, я ощущаю, как меня потихоньку рвет на части, — в силу своего воображения, Петроцца попробовал представить и перенести ощущения на себя, зажмурился на секунду, пока спереди снова не раздался тихий голос, — Я бы убил себя, чтобы не дожить её жизни. Я бы убил себя, чтоб никогда её не жить, убил себя, чтобы не жить в таком детстве, убил бы себя, чтобы никогда не случилось этого. Убил себя бы, чтобы никогда не быть здесь, никогда не быть собой, быть чем-то или кем-то другим, быть счастливым. Убил бы, убил, чтобы не встретиться с вами, с тобой, Милле. — Нет, не говори так... — голос стал в разы неувереннее, появился оттенок безнадежия. Эти слова прошли сквозь него, оставили липкий горячий осадок, постепенно прожигающий все его органы, — Я не хочу это слышать, — его грудная клетка немного задергалась, рывка двигалась вверх-вниз, словно это еле заметный припадок. Само обмякло, прекратилось в большой сгусток ненависти и страха. Желания ударить Роба боролось с желанием ему помочь. — ...Че прям так и сказал? — Тома явно не так сильно интересовали разборки Милле, скорее, их причина. Довольно-таки расслабленный, может даже пьяный, минут десяти пытался выведать, что у них там случилось, — Из-за чего вы так, интересно, поссорились? — Том, пять раз сказал тебе, я не хочу говорить. Роб бы и сам не сказал, мне тем более не разрешит, — он знает, что если скажет об этом "неправильному" человеку, то последствия могут быть ещё хуже, — Это нечто ужасно, но не смерть, и с ней не связано. Просто, просто поверь, это действительно страшно и ужасно. Никто из нас троих не спал все эти три ночи... Меня мучили кошмары, даже не помню конкретно про что уже... — Да, давай, Милленд, не говори мне всех подробностей, я же всего-то пытаюсь тебя отвлечь, помочь тебе, чего ты сам захотел, позвонив мне. Я из-за этого прервал репетицию, — давить на жалость у Тома получилось очень хорошо, особенно в случае со несильно конфликтым Милле. Он часто этим пользовался, и только в угоду себе, но и его другу это никак не вредило. Пока что, — Давай так: либо ты приезжаешь ко мне, ну, на неделе этой и всё рассказываешь, во всех грязных подробностях, деталях, либо мы никогда больше не понимаем эту тему и ты разгребаешь её сам со своими дружками. Не звонишь, не пишешь мне, пока не закончите с этим. — Что? — его нередко ставили перед таким выбором, но сейчас это уже был край. Бросить друга в такой ситуации - идиотский поступок, но и сделать он ничего не может. — Я знаю, что ты не возьмешь на себя ответственность. По крайней мере сейчас. Ты не хочешь быть там, находится рядом с ним, я чувствую это, сквозь твои слова, твой голос. Как ты пыхтишь и фыркаешь, как мелкий кролик, ждешь пока кто-то придет и заберет тебя. Ждëшь, пока всё решится само. Я прав? — горькая правда, которую не хотелось признавать. Будто заглянули в мозг, в самый крохотный закоулок, где хранятся гнилые и ужасные мысли, но и правдивые одновременно. С таким, или похожим, никто из них не сталкивался, это настоящее потрясение, они еще слишком малы для этого. — Да, — потребовалось минуты две, чтоб до конца себя убедить в этом и принять, — Завтра, я- — Ты что издеваешься? — звука открывания двери не было слышно, поэтому о приходе домой Юргена нельзя было и догадаться. Он выглядил еще более уставшим, нежели вчера. В руках мятые бумажки и папки, его лицо выражает раздражение, с каждой секундое оно нарастает, — Я всего-то попросил быть с Робом в моей отсутствие, а ты уже болтаешь с кем-то. — Я, я, — Милле быстро положил труппу и отошёл от телефона, — Пытался, это невозможно! Он, он винит меня, нет, нас с тобой во всем... Говорит, мы не можем ему помочь, и всё такое. — Конечно, ведь стоишь тут, а не в его комнате, — Юрген не мог злиться, попросту не было сил. Поэтому он отчитывал его довольно легко, могло достаться и больше, — Значит, мне придется с ним поговорить, — прежде, чем выйти из коридора и зайти в комнату, протягивает бумаги Милле в руки, — Убери куда-нибудь, а, больше не хочу заниматься этим дерьмом и писать повторно, — тот послушно взял их, смотря поникшими и полными вина глазами вслед.     Слыша скрип двери, Роб поначалу никак не реагирует, затем медленно поворачивает голову, осматривая комнату. Его глаза красные от слез, они совсем высохли. В них что-то подобное по форме песку, неприятное и рассыпчатое. Он протирает веки кистью руки, дабы разглядеть силуэт. — Чего? — почти шепотом доносится из длинной челки. Волосы жирные и сухие, с кусочками засохших соплей. Пальцами проводит по ним, чтобы рассчесать. — Просто зашёл сказать, что я люблю тебя, — еле сдерживая слезы, также тихо произнёс. На лице Роба появилось неподдельное удивление. Думал, сейчас начнется очередная попытка сеанса утешения, но может и нет, — Я посижу с тобой пару минут, мне хочется побыть рядом, — Райль плюхнулся на край постели, у ног любимого. Он сел достаточно далеко, чтоб не прикасаться к ним. — Ты до сих пор хочешь меня? — вопрос прозвучал в пустоту. Такой вопрос вызвал был непонимание, если бы это говорили кому-нибудь другому, но Юргену он всегда доверял, особенно что-то личное. Самое сокровенное, самую частичку души. Он действительно хочет честный ответ, хочет почувствовать себя нужным, любимым, но не ложь, только не ложь. — Да, ты мой любимый человек. Неважно, что произойдет со мной, тобой, ты им останешься, Роб. Я буду с тобой настолько часто и долго, насколько это возможно. Я больше никогда не позволю навредить тебе, никому, — он сделал глубокий вход, стараясь успокоиться. Но с каждым разом тоску и  печаль было труднее сдерживать. Перед ним всё также Роб, но он другой. Он контрастирует с Робом, который у него в голове, в воспоминаниях, в сердце, тот, который часто его: нежный, но не робкий, не слабак, иногда стеснительный, очень ехидным, но все-таки в меру. Он не  утреннее солнце, не ночная луна, он - закатные лучи рассвета, звезды которые появляются ещё на не полностью чёрном небе. То, что так нужно Юргену. Но теперь это не так. Полностью опустошенная гниющих труп, запах разложения которого проникает в самый мозг, заставляя ненавидеть его, но ты не можешь дышать чем-то другим, находясь рядом с ним. Полная гнева язва, её не выдавишь, остаётся только ждать, пока она не сгниет полностью и не отпадет самостоятельно. — Тебе всë равно? Во мне ничего не осталось, — Роб сел на кровать и прижал к себе колени. Они уже ободранны, на них свежие царапины, ещё не покрытые лечебной корочкой. Принципиально, Юрген не смотрит и не поворачивается в его сторону, это расстроит его только больше, — Я бы отдал всë, чтобы быть снова полноценным, полноценной часть тебя. Я бы убил себя и прожил бы все заново, не свою жизнь. — Нет, Роб, ты всегда будешь полноценным. И мне неважно, с мной или с кем ты спишь. Мы давно огромный мир друг для друга, ничто ничего уже не изменит и не заменит нам себя. Я люблю тебя всегда, любым, — пару раз он всхлипнул, но не пролил ни слезы. Сердце кровью обливается, каждый раз, когда он осознаёт, что произошло с его "миром". Каждый час, минуту, секунду винит себя в этом, винит тех, кто это сделал, винит полицейских, винит Милле. Ему абсолютно жаль, что он не первый, абсолютно жаль, что у них отняли возможность быть лучшими друг для друга, быть, как раньше, такими же открытии, любвеобильными, нежными.