А закаты алые

      Яркая вспышка перед глазами, словно после слов "сейчас вылетит птичка". Жене казалось, что пола под ногами больше нет, он где-то в космосе. Нет ни звуков, ни ощущения собственного "Я". Была лишь обрывочная фраза: "УССР и БССР". Еще мгновение и можно было бы посчитать, что тот свихнулся.       — Не отрубайся, голову расшибешь и опять придётся бинтовать. Увы, так получилось, что мы предпочитаем сжигать "трупы", а не заниматься бальзамированием, — Нелепая шутка нациста вывела русского из продолжительного ступора.       Он всей своей душой надеялся еще тогда, что детей вывезли по его приказу. Что партизанские движения на Беларуси увели сына подальше в тыл. Да, он не был уверен в украинских гражданах, что те помогут ему. История с Украиной всегда была тяжела, слишком много горя и обид. Но Женя так неумолимо тюпытался пробиться именно туда, в надежде, что успеет.       — Ты не тронешь их, — И в голосе не слышны нотки угрозы больше, ведь теперь чувство тяжести на теле приобрело новое название — оковы.       — Конечно нет, Жень, как тебе только в голову это пришло?, — Артистично недоуменно воскликнет Вольф, слыша трепетное натяжение нити, — Ты милостиво подпишешь акт о военной капитуляции СССР и детишки вернутся на свои законные территории. Выдам им своих людей и они продолжат свою счастливую жизнь, как ни в чем не бывало. Как это у вас называется.. Счастливый финал?       И с каждым новым словом кровь в жилах закипала, как масло в огне. Подлей воды и будет месиво. Тело дрожало от нахлынувшего адреналина, никто уже давно стали частью корабля - ладони, а зубы превратятся в мелкую крошку. Только советский по прежнему стоит возле стены, не решаясь сделать непоправимое.       — А если не подпишу?, — Вдруг прозвучит вопрос и утонет в тишине.       Послышался тихий хмык, а голубой взор глаз устремится в потолок. Вольфрам думал, так выглядело, но шатен знал, что тот продумал и это. Далеко, далеко заранее.       — Мои солдаты просто будут их мучать. Если и это не прокатит, то... Придется сделать из этого театральную постановку перед единственным зрителем, — И этот зритель был Женя.       «Сражаться нельзя подписать» — осталось правильно поставить запятую. Только вот картина разворачивается в любом из случаев не наилучшим образом. Пытки — вероятность победы. Подпись — вероятность гибели всех страны и людей. Значит не все равно, что он выберет. «Сражаться, нельзя подписать» — единственный правильный ответ.       — Они понимают, что нельзя       сдаваться. Я не подпишу, — И сколько бы то не было тяжело для души, выбор был очевиден.       Энгель ожидал такого ответа и потому просто кивнет, разворачиваясь к выходу из помещения.       — Не пожалей о выборе, Евгений Зайцев. Их крики, боль и слезы на твоей совести.       Это последнее, что было озвучено Рейхом перед уходом.       Оставшись наедине с собой, русский чувствовал, как безнадёжность ситуации съедала его изнутри, будто голодный зверь. Беспомощность и вина были такими же голодными, как мечта и надежда. Пожирали без остатка, оставляя лишь отсутствие материального и духовного.

***

      Время здесь ощущалось иначе. Прошли часы или может недели, но на деле прошло лишь пару дней. Классический часов здесь не было, были лишь тарелки. Всегда ровно пять раз в день. Завтрак.. Полдник, обед, перекус, ужин. Завтрак, полдник, обед, перекус, ужин и так каждый день, каждую неделю. Все в мире замедлилось, только в голове Жени ничего не замедлилось. Он не мог ни о чем думать, кроме как о пленниках и гражданах.       Очередной взрыв и ошметки солдата летят в разные стороны. Пронзительный животный клич перед схваткой с фрицем. Ближний и ожесточённый бой. Взрыв... Еще взрыв. Автоматная очередь и молниеноестное воздушное, а после и наземное исполнение панцерфауста. Движущаяся колонная бронированных танков, дуло которых было ровно смерти. Яркий огонь, что должен был греть, но обжигал, прожигал и погладал деревни, людей и все живое.       Порез и еще один. Разрез, удар и хлынет кровь на стены и пол. Исцеление и перелом костей. Плечо, рука, ребро и нога. Вновь исцеление и вновь сначала. Крык, громкий, душераздирающий вопль. Мольба о спасении, воспоминания о былом умиротворении и спокойствия довоенного времени. Вновь разрез, кровь хлещет, брызжет и крык, снова крик.       Картинки сменяются перед глазами, как видеокассеты, но никак не заканчиваются. Продолжают мучать бессонными ночами, невозможностью выключит эти проклятые кадры перед глазами, убавит звук на минимум и просто послушать тишину, втыкая в стену.       Дверь распахнется и внутрь зайдет солдат, направляя дуло автомата на русского. Команда встать и расстояние сократилось между ними. Грубо схватив пленного, приставит его к стене грудью, требуя держат руки за головой. А сам отойдет на метр, что бы пленник не смог выхватить автомат.       В этот же миг в помещение войдут двое других солдат и занесут какую то новую мебель. Интерьер украсить решили, мило. Рассмотреть никак не удавалось, что именно там было. Но зная Рейха, выбор был максимально извращенным, он более чем уверен в этом. Думать не хотелось, но с другой стороны было любопытно, до чего додумался болной разум фюрера. В помещение продолжали что-то заносить, но шум прекратился быстро. Значит закончили перестройку комнаты.       — Hier ist es |Сюда его|, — Прозвучит знакомый металлический голос, который ни с чем невозможно спутать.       Грубо потянут назад и повернут к новой атрибутике в комнате и стоит ее увидеть, как сердце едва не останавливается. «Глаза полезли на лоб» — иначе не назвать удивление вождя СССР. Он ожидал увидеть любую "игрушку" для пыток, но не такую. Это было кресло с функцией фиксации конечностей и регулировки спинки. Что за абсурдное оружие пыток? Только вот рядом стояла система на капельного введения.       Русский начал сопротивляться, но глухой выстрел в потолок дал понять, что это не самая наилучшая идея. Вновь на операционный стол попасть и стать куском мяса для разрезов, чтоб вытащить пулю. Хорошая альтернатива.       Он подойдет к креслу и с презрением и полным нежеланием осмотрит его. Садиться не торопился, надеялся, что прокатит. Он понимал, что к чему и этого унижения он не хотел. Наверное, операционный стол и скальпельсе же лучше..       — Я не сяду сюда, — Четко и звучно отчеканил парень, но рядом стоящий Рейх просто с силой ударит его по лицу и схватив за ворот, силком усадит на стул.       Солдат немедля стал фиксировать руки и ноги креплениями. Так же было крепление и для головы, что бы он ею не вертел. Сердце Евгения забилось с бешенным ритмом, лишь бы инфаркт миокарда не словил. Глаза бегали как у затравленного, загнанного зверя по своим мучителям. Тело рефлекторно напряглось — «Бей иди беги». Только вот ни бить, ни бежать он не мог. Приходилось стискивать руки в кулаки и активно дышать.       — Я не кидаюсь словами на Ветер, Женя, и ты это знаешь. Я предупреждал, но наша стесняшка ни разу не притронулась к еде, — Рука немца ляжет на щеку Жени и ежва ощутимо ее погладит, — Мне не интересна твоя смерть, умирай после подписания договора, хорошо?, — Голос был ласковым и убаюкивающим, но это лишь иллюзия того.       — Der Sanitäter soll hierher kommen, er soll es füttern |Медика сюда, пусть кормит|, — И на зло прибежала девица в белом одеянии, словно ангел с небес. Трепыхала возле капельницы, словно мотылек у фонаря и подготавливала оборудование.       Ее движения были выверены, как у священника перед службой. Она не просто мыла руки — она совершала омовение. На металлическом подносе выстраивались священные сосуды: шприц-помпа, похожий на странную стеклянную грушу, бутылочка с молочно-белым «напитком жизни» — «Нутризоном», и колба со стерильной водой, чистой, как горный родник.       В руках появится зонд, что тут же одним поднесут к лицу жертве кормления, а вторую к месту нахождения желудка для сверки, что длина подобающая. Далее она зажмёт одну ноздрю пациента, а после вторую, отпустив первую. Он прислушивалась, не долго, но тщательно. Выбор был не столь важен теперь, ведь обе ноздри прекрасно дышали.       Женя морально готовился в той секунды, когда во второй руке ангела появился гель-анестетик для смазывания конца зонда. Он понимал, что все эти мучения неминуемы. Украдкой он посмотрит на Вольфа, что стоял поодаль и с особой внимательностью наблюдал за каждым действием медсестры. На лице он не заметил злорадствующей ухмылки, что было удивительно и совершенно неожиданно с его стороны.       Подготовка завершена и та наклонится над бренным телом, что напрягается в тот же миг, начиная активно дышать и ускорять кровь в артериях. Голова и так была запрокинута, от чего ей требовалось лишь протолкнуть трубку в нос. Конце попадает в ноздрю и Женя дрогнул всем телом. Он хотел отвернуться и помешать этому, но голова была крепко зафиксирована. Молить о пощаде слишком низко. Трубка проникала внутрь и вызвала первый дискомфорт в виде неприятной боли и давления. Тело содрогалось, сжималось и потряхивало. Трубка только-только попала в глотку, как он понял, что начинает задыхаться и кашлять.       — Durch den Mund atmen |Дышите через рот|, — Скажет ангел и впервые Женя послушно открывает рот, как рыбка и начинает активно дышать.       С глаз брызнули рефлекторно слезы, пока трубка продолжала свой путь к желудку. Ему показалось, что эти мучения длились уже вечность и та все никак не оставит его в покое, упорхав обратно к себе в медкабинет. Но вдруг та его услышала и отошла. В руке появился второй конец зонла, а в другой руке шприц Жане с подготовленными 30мл воздуха. Подсоеденив конец к шприцу и вводит воздух в трубку, прослушивая звук в эпигастральной области с помощью стетоскопа. Расслышав характерный булькающий звук, он убирает шприц и подсоединяет конец к энтеральной помпе и настраивает скорость кормления. Только потом она подойдёт к фюреру, доложит о завершении манипуляции и покинет комнату вместе с солдатом.       Вольф подойдет к Жене и осмотрит измученный вид пленника. Казалось, словно его тут избивали каждый день, совсем не кормили и в помещении даже нет условий для нормальной жизни. Он не жил в каком то глупом подвале с голыми стенами и даже без базовой потребности — кровати. Подушки, одеяло, смена постельного белья каждую неделю, наличие туалета и даже в душ разрешали ходить. В чем была проблема не ясна. Для развлечений были книги, какие то на русском, какие то на немецком, даже на английском и французском где-то стояли в единичном экземпляре.       — Ты сам до этого довёл, Женя. Приятного аппетита, — Потреплет того он по отросшим волосами. Фюрер любовался картиной, видеть узника в таком положении то еще удовольствие, — Знал бы ты, как мило ты сейчас выглядишь. Совершенно беспомощен, даже не в силах меня укусить. Хотя голодная и затравленная собака на цепи должна быть агрессивной. А ты как щеночек, зубы скалишь, но не кусаешь..       — От паршивого пса и слышу. Затравленный, озлобленный на весь мир моральный ублюдок, — Каждое слово было пропитано ненавистью, злобой и ядом. Он словно плевался ими в лицо Вольфрама, делая задеть. Только этого не выйдет, живого у того точно ничего не было.       И ариец бы ударил его, точно бы ударил, но не сейчас. Он лишь терпеливо улыбнётся ему и молча покинет помещение, оставляя на память лишь пугающий ляженой взгляд, что так и кричал т скорой расплате за слова.

***

      Жижа в энтеральной помпе почти закончилась, что не могли не радоваться сидящего Совета. Он гипотично смотрел, как там все именьшалась и уменьшалась, завершая свой последний путь. Медсестра подоспела вовремя и неторопливо, методично вытащила из пученника инородный предмет, позволив ему вновь дышать носом. Кресло отцепил солдат уже после ухода ангела из помещения, но кресло не стали уносить. Оставят это как напоминание — не будешь есть, заталкаем насильно. И если выбирать путь введения еды, то лучше через рот, как оно и должно быть.       Союз коснулся головой подушки и наконец то дышал полной грудью в гордом одиночестве. Мукам пришел конец, но штиль всегда предвестник бури и он ждал эту бурю очень нетерпеливо. Ожидание лишь угнетает без того угнетенного солдата.       Рейх появится на пороге и поведет Евгения куда-то, но желать знать он не хотел куда, хоть и догадывался. Он увидит детей, увидит их изуродованные тела, замученные глаза, а после увидит истязания. Станет одним из ключевых свидетелей ада на земле и испытает новую порцию дикой и жгучей боли, сжимающие сердце и душу до микроскопических масштабов.       Вольфрам молчит, но чувствует его напряжение. Может быть он хотел выбыть из Зайцева уже все сопротивление, но если и так, то почему он не торопится и так медлит? Ломать постепенно, чтоб было болезненнее?