Ночное распятие

«Он» приходил к нему во сне. Являлся мороком, порочил разум, ворочал чувства, словно распаляя из угольком пламя, на котором, Адольф уверен бы, в своё время его сожгли бы без прелюдий. «Он» приходил в час ночной, дневной — когда того хотел сам. Чувства земного существа не волновали — кто человек перед демонической тварью? Всего лишь игрушка. Адольф был священником, но поддавался — из раза в раз, как в юности своей баловался мыслями. Греховными. Потайными. Он тяжело дышал, сжимая зубами рубашку. И прелюбодействовал, на миг забыв обо всё на свете. А потом со стыдом в глазах спешил на службу, где лики святых обличали его душу. И карали так, что хотелось лезть на стену, или выть, или сгинуть в бездне, провалиться вниз. Часы на башне едва отбили двенадцать. Тишь. Оглушающее молчанье. Каменные стены ширились в стороны, уходили высоко — словно второе небо вставали над рядом пустующих ныне лавок. А ведь ещё днём толпы людей заполонили здание, слышался лёгкий шум и молитвы... Сейчас же они звучали лишь из его уст. — ... и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. — Тихий вздох вырвался из его уст. Глаза устремились вверх — где, предположительно, и наблюдался бог по мнению людей. Но все знали — он вокруг. Он внутри каждого. — Аминь. Стук каблуков привлёк его внимание. Адольф сжал вспотевшую ладонь на рясе, поправляя мигом опостылевший воротник — он лишь мешал вздохнуть. Но при виде «него»... Весь воздух выпорхнул из лёгких. Меж пребывающего в спокойствии храма, ступая своими нечистыми ногами, демон двигался вперёд, не страшась божьего гнева. У таких тварей просто не было тела, кое можно было бы покарать. И потому божий суд не настиг бы его. Адольф знал — звать экзорцистов поздно. Он шатнулся назад, чувствуя, как врезается во что-то твёрдое. И пытается пятиться вновь, огибая преграду по дуге — но сама судьба решает всё за него. — Соскучился? — скользит по уху хрипящий шёпот, и отстраняется. В темноте сверкают чёрные глаза — как две бездны воззрившиеся на жертвенного агнца. Как на едва рождённого ягнёнка, отбившегося от матери. И клацают зубы — острые. Адольф поджимает губы. Шею начинает колоть от едва остывших, но вновь пробудившихся ощущений. Постыдных, но так желанных... «Он» приходил к нему с семнадцати лет. И лишь сейчас Адольф в полной мере видел его лицо: с пухлыми, порочно раскрытыми губами, глазами, подёрнутыми тонкой поволокой. Он провёл рукой по оливковой коже руки. Хвост демона обвился вокруг запястья, ластясь. — Это всё так неправильно... — словно после долгого молчания хрипло отозвался он, вновь опираясь о край алтаря. Рука, украшенная бесконечно длинным когтями, скользнула под рясу привычным жестом. Сильные ладони обвили бёдра и толкнули — заставляя распласться на престоле, сбивая края антиминса под ним в гармошку. — Мне всё равно-о, — звучал чужой ответ. Демон ластился к его рукам — слюна уже сбегала по пальцам, раздвоенный язык ласкал сплетение жизней, поднимаясь выше — к открывшемуся локтю. Шершавый язык скользнул по лицу, словно пробуя его на вкус: солёную после жаркого дня кожу, сухие неотзывчиво кривящиеся губы. «Он» приник к ним, будто желал напиться. Адольф лишь краснел. Его тело — лишь раскалённая донельзя сталь, так и не дождавшаяся пока ковки, желало, нет, молило о прикосновении в сплетении тугих узлов. — Не надо, я молю тебя, не нужно... — Ты знал, кого однажды вызвал, подлый, — и его губы растянулись в неком подобии улыбки. — Ты ведь ночью не святого вовсе звал... Казалось, особое удовольствие ему доставляло наблюдать чужие муки совести. Как потемнел когда-то ясный взгляд, как оттягивались ткани рясы явно не Библией, а чем побольше. — Ч-чёрт! В тишине господня храма раздался треск. Обрывки ткани опали вниз, освобождая священника из оков морали. И оставалось лишь молиться на незамеченность его действий — так не хотелось попасться старшим коллегам, совершающим обход в других частях... Во всех красе раскрылся пред демоном налившийся краской орган, маня к себе. Язык прошёлся по губам призывно. Адольф рвано выдохнул и скрыл сей срам за мраком век. Блаженным и неведующим. И лишь холодное касание к горячему заставило напрячься. Все чувства обострились. Язык скользнул вверх, слизывая выступившие капли, — обвил собой небольшой ствол и прошёлся на пробу вниз. Раздался стон. Он ухмыльнулся. Тихие вздохи сопровождали их злодейство. Член наливался краской и сочился — обычная, быть может, и реакция. Но для Адольфа — очередной удар поддых. «Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне; и не попусти мне грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих...» Но перед ним — лишь раскинувшаяся ввысь холодная, безразличная стена. Препятствие встречи в богом. Тень скыла потолок, вновь открывая вид на нечестивого. Он следил, водил по телу взглядом, сжимал бёдра и тёрся о то священное, что не должно быть осквернено. Боль пронзила ниже бёдер, из глаз потекли слёзы. «... не предай меня врагам моим, яко к Тебе прибегох...» Он не мог признаться себе, что ему... Нравилось. Всё это нравилось — до сердца. И в кости въелось уж как семь лет. Потому что Адольф порочный. Испачканные руки обвили плечи, хоть было больно... Но было сладко. Как не было ему, когда сидел он в келье и без конца молился. Молился, чтобы «тот» не пришёл. Но «он» вернулся, как оболочка его мыслей. Лишь пожинать теперь плоды. Клыки по-свойски впились в шею. Кровь тонкой струйкой потекла. — Не надо. Чё-о-рт... — ладонь задвигалась на возбуждённом органе — и мало, мало, всего, чёрт возьми, мало. Ряса задралась, обнажая подтянутый живот. Ноги — зажаты в дьявольских тисках. Он чувствовал, как близится к оргазму. И тот пронзил стрелой, казалось, оглушая. — Ты — мой, — шептал на ухо демон, вылизывая мочку. Священник чувствовал, как внутри произрастало семя: тёмное, густое. И рвались изнутри его желания. «... избави меня, Господи, ибо Ты моя крепость и упование мое и Тебе слава и благодарение во веки...» Аминь. Часы пробили час.